Швырять лягушек

      Какая невыносимая жестокость – швырять лягушек в костёр.       На поляне, на опушке леса, вы с ребятами пришли на большой пикник; естественно, разожгли костёр. Но ребята куда-то разошлись, и ты остался один. И вот ты один, вокруг ни души, и, быть может, все внезапно вымерли, и ты единственный оставшийся в мире человек.       А природа живёт, ей всё равно, есть человек или нет. Светит солнце, растут деревья, цветут цветы, летают насекомые, изредка прыгают лягушки. Им не нравится, когда ты их касаешься, хватаешь за лапки, но, кажется, спасаться они тоже не особо пытаются. Или просто от того, что ты гораздо больше них, ты ловишь их без проблем, просто сделав один шаг.       Пойманная и заключенная в пространство между ладонями лягушка пытается выбраться, но что она может? – она слишком слаба. Страшно ей сейчас или нет? – кто её знает. Говорят, что в дикой природе никто и ничто не боится смерти, но при этом всеми движет инстинкт самосохранения. Надеется ли сейчас лягушка спастись? И понимает ли она вообще, что с ней происходит? – наверное, когда с тобой происходит что-то непонятное – тогда и надо спасаться. Но спастись ей не суждено.       Ты берешь её в одну руку и, как камушек, которым собираешься делать блины на воде, швыряешь живую лягушку в костёр, в самый центр, в самый жар. От температуры и ожога тонкая лягушачья кожа лопается сразу в нескольких местах. Лягушка раз или два успевает дернуть лапками в попытке спастись, но уже через секунду она становится неподвижным мёртвым тельцем. Она не мучилась долго. Но, наверное, невозможно представить, какую адскую боль она испытала в те несколько последних мгновений, которые она ещё была жива.       А ты смотришь на это. Ты понимаешь, что только что отнял жизнь. Радости ты от этого не испытываешь, но не испытываешь и других чувств кроме, разве что, холодного и жестокого безразличия. И ты делаешь несколько шагов в сторону, ловишь вторую лягушку, и отправляешь её вслед за первой. Та же лопнувшая от сильнейшего стопроцентного ожога кожа, те же пара движений лапками, и то же неподвижное мёртвое тельце. И ты снова всё понимаешь, но делаешь еще несколько шагов, и следующая лягушка отправляется в костёр, а потом ещё одна…       Ты не думаешь, откуда в тебе столько жестокости, и что жизнь у лягушки такая же единственная, как у тебя. Ты понимаешь, что ты убиваешь, но ведь ты делаешь это не ради радости, смеха или напоказ. Ты делаешь это не ради чего-то, а просто так; мол, чего она тут прыгает? – допрыгалась!       А потом то ли лягушки заканчиваются, то ли тебя что-то отвлекает, то ли в тебе что-то перещёлкивает, и ты прекращаешь это бессмысленное занятие. И долгое время ты об этом не вспоминаешь.       Потом проходят годы и даже десятилетия, и тебе каким-то образом становится обидно и стыдно за то своё поведение. Оно не то, чтобы мешает тебе жить или висит камнем на душе. Тебе просто противно – разве может нормальный человек взять и швырнуть в костёр живую лягушку?       А ведь ты претендуешь на нормальность, и в отличие от большинства остальных ты рефлексируешь над своим прошлым, иногда даже излишне рефлексируешь. И теперь ты понимаешь, что наделал в жизни немало глупостей. Но в отличие от большинства остальных, ты, во-первых, не можешь их отпустить, а во-вторых, вообще о них помнишь! Хотя у многих память явно отключена – они в равной степени плохо помнят, как ссоры, так и дружбу прошлой недели (но это не про тебя). Ты не знаешь, зачем тебе такая память и такое самокопание, но от себя никуда не денешься. И глупая, дурацкая память об убитых тобой лягушках не отпускает тебя. Впрочем, в кошмарных снах они к тебе не приходят, но всё равно как-то противно.       И когда теперь твои собственные дети идут на пикник, к единственному напутствию, которое говорили тебе твои домашние – «Главное, не утоните», ты мысленно добавляешь: «Не швыряйте в костёр живых лягушек; не отмоетесь потом».