NO WAY OUT

Здесь никогда не бывало закатов. Облачные испарения гор в сумраке, смешиваясь с грязно-синим небом, каждый раз создавали иллюзию ночных кошмаров, даже когда все было спокойно. Леса по ночам шумели по особому громко, животные рыскали, ветви деревьев хлестали по оголенным щиколоткам, оставляя глубокие и до ужаса больные увечья. Но все это проходило с моментом наступления утра, когда в серости наступившего дня вновь приходилось открывать глаза и понимать, что это был очередной сон. Кажется, здесь никто не любил просыпаться. Вечная осень окружала усталые лица синяками теней, вольными, но хриплыми ветрами, сплошной палитрой серого. Лука вел оставшихся детей уже вторую… нет, третью неделю. Он сбился со счета, если честно. И если с Титовым это имело хоть какой-то смысл, то после взрыва шахты Лука перестал что-либо понимать. Поплыли по течению жизни. Надо перекантоваться здесь, что бы потом пойти туда и выжить там. И так далее. Какой тут к черту новый мир, какие надежды, когда все, что они могут, это просто идти, спать, есть ягоды и ни в чем не повинных животных? Зачем вообще все это, когда умерло первое поколение, когда не осталось никого, кто мог бы воспитать второе? Точнее, его остаток. Нет смысла. Никакого. И выхода тоже нет. Просвет появился в этой глуши с приходом Марка. Он пришел так же неожиданно, как приходил всегда. Он всегда неожиданно появлялся за спиной, постоянно что-то высматривал и знал каждую детальку, каждую мысль. До боли проницательный, внимательный, умный. Ну нельзя было допускать появления подобных кардиналов. А он был. И ушел. А это означало лишь одно — первое поколение отныне мертво. Он пришел с вкусными речами о том, что они не одни, что надо двигаться дальше, искать остальных, строить будущее по крупицам. И что-то было в этом мерзавце слишком убедительного, что Луке пришлось лишь выдохнуть и согласиться. И смотреть на хищную, лисью ухмылку самодовольствия. «Не думай, что я тебе доверяю» — кинул он шепотом. Но тут Лука, прости Боже, слукавил. Потому что он доверял, хоть и не понимал, на каком основании. Вот они и двигались, медленно и плавно, скитаясь сквозь бесконечный лес, скрываясь от самих себя же. С каждым днем надежда в груди Луки гасла, пока он окончательно вновь не погрузился в непонимание. Непонимание, зачем он вообще жив. И они все. Марк сказал Луке, что у него есть власть, потому что второе поколение в него верит. Марк сказал, что будет рядом. И Марк не соврал. Может, это было чем-то ему полезно, а может быть он просто не хотел умирать в одиночестве. Лука перестал отгадывать причины его прихода к ним почти сразу же. Навязчивые мысли итак пожирали его до боли изъеденное сознание, нельзя было расстрачивать мозг на подобного рода тревоги. Да и какая в этом, собственно, суть? Рано или поздно… — …мы все умрем. — Голос Марка ворвался в уши, обволакивая внутренне ухо и врезаясь в перепонку. Лука неожиданно осознал, что прослушал весь его монолог из-за собственных мыслей. — С пробуждением. Занятно я тут разболтался. — Я уловил главную мысль, — Лука проморгался, возвращая к себе былую картинку окружающего мира. Лес, коричневая, опавшая листва под ногами. Но сейчас под задницей, ведь у них привал. — Да ну? — Марк приподнимал брови в наигранном удивлении всегда, когда знал, что он стоит выше по знаниям и пониманию. Поэтому на лбу у него от данного жеста прорисовывалась легкая морщинка. Вообще, какое сейчас Луке было дело до философских монологов, когда руки истерлись мозолями от лука и стоны уставших детей не дают спать третьи сутки. — Ты говорил о… других. И что мы выживем. Ты обещал. — Не говорил, что выживем; говорил, что найдем. Но уж тем более не обещал я тебе ничего. — И он прав, естественно. Из-за этого еще больнее снова терять последние капельки глупой, светлой надежды. — И мы умрем, — кивнул Лука, на этот раз шепотом, возвращая тону голоса былую непроницательность, — видимо, так и правда нужно было. — Ты балбес, — константировал Марк, приподнимаясь, опираясь о дерево, — но мы друг друга в этом плане дополняем. Лука молча уткнулся в собственное колено. Он больше не готов был разговаривать. Марк всегда был холодным. Так легко могло показаться со стороны. Он хорошо умел убеждать и подсознательно внушать то, что ему хотелось. Однако, на самом деле холоден был только Лука. Он приобрел это качество, что бы не сойти с ума на подготовках у полковника. Не всегда помогало, конечно, но хотя бы спасало от еще больших унижений, которые итак летели со всех сторон. А после, холод въелся и стал родным. Как телу, так и душе. Марк же прекрасно все понимал, поэтому подходил к извечной льдине с разных сторон и с разными источниками огня. Дабы рассплавить. На третью неделю скитаний пробил собачий мороз и комбинезончики детей не спасали. Покрывала, на ночь — более утепленные самодельные времянки — все это не спасало. Один из ребят слег с пневмонией, большая половина вторых простыла, остальные просто устали. Лука выходил на охоту вот уже третий день подряд. Вот уже третий день подряд они не двигались с места. — Что мы будем делать с мальчиком? — Подобные вопросы от Марка всегда звучали, как издевка. — Лечить. Он не может идти дальше. — Это то ясно-ясно… просто… ты давно заделался в доктора? — Марк стоял, по обыкновению скрестив руки за спиной. Лицо его было строгим, очки сползли на нос. — Ты предлагаешь оставить его? — Лука натачивал стрелку-копье, нож его на мгновение замер. — Ни в коем случае. Они так все за короткое время закончатся, проложив собою дорожку нашего пути. Но нам нужно двигаться дальше, Лука. — Так двигайся, раз нужно, — юноша вложил нож в ножны на пояснице и посмотрел Марку в глаза, — какие проблемы? — Ты и есть одна большая проблема, — тон голоса непоколебимо холодил, бил, был твердым, как гранитные породы. — Я проблема, а ты — причина. Основание. Ты задал цель, ты дал какую-то надежду, куда это заводит в итоге? — Лука никогда не выражал агрессию на прямую, поэтому говорил спокойно, будто рассказывая о будних новостях. — Да я не о цели вовсе, Лука. — И после Марк молча вернулся в лагерь, пока в спину ему пялил ничего не понимающий юноша. Под вечер на костре приготовили пару куропаток. Толку, правда, от них было мало. Мяса почти нет, одни кости. Всю возможную еду старались отдавать второму поколению. Заболевшим отварили бульона на костях. Когда время перевалило за полночь, сидящий у костра Лука дрогнул от внезапного шума. Но сзади подошел Марк. Всего лишь Марк и никто иной. — Иди спи. Завтра мы выдвигаемся отсюда. — Лука вернул взгляд на костер, пока юноша стоял рядышком. Марк проигнорировал замечание и набросил на ссутулившуюся фигуру теплое покрывало. Задержался ладонями на плечах лишь на секунду. Присел рядом. — Не продрог еще? — Я хотя бы у костра сижу, — Лука хотел было снять покрывало, но передумал в последний момент, — но спасибо. Костер горел нервно, танцуя будто бы слишком раскрепащенно. В его движениях было много надрывной боли, много поражающей гибкости, много энергии. Марк, смотря на костер, думал о том, что хотел бы увидеть, как бы подобный танец изобразил человек. Смог бы он передать такие чувства? Лука, смотря на костер, думал о том, насколько это больно — гореть в пламени? Заживо. Как эти куропатки. Тело согнулось в резком содрогании. Тошнило. Марк перевел взгляд. Его взгляд был всегда страшен, молчалив и сердит. Внимательные яблоки глаз следили за каждым, подмечая детали, спускаясь ниже, оценивая факты, поднимаясь в высь, подмечая слабости. Зрачки будто бы никогда не меняли размера, а веки закрывались так редко, что могло показаться, будто он не моргает. В руках у юноши блеснула фляга. Он помнит, как Лидия вручила эту флягу ему лично. Как она плакала и сетовала, что больше не может быть первой среди первых. Теперь Лидию должны уничтожить, а фляга все еще в руках, наполовину пуста. — Будешь? — Марк протянул флягу Луке. Тот скривился. — У меня и своя вроде имеется. — Там самогон. Согреешься. — Марк тряснул протянутой рукой, будто бы настаивая. На самом деле ему было все равно, примит ли Лука выпивку или нет. Он найдет способ его согреть. Лука раздумал, пожал плечами и принял флягу, сразу делая глоток. Кашель прервал шумную тишину леса, даже огонь на долю секунды замер. — Ну и мерзость, — парень утер губы ладонью, но сделал еще глоток и протянул флягу назад. — Не смей благодарить, — строго отметил Марк, так же выпивая. — И не собирался. В шалаше было холоднее, чем у костра. Когда нужда в ночном дозоре пропала и настигли холода, Лука и Марк стали ночевать вместе, что бы согреться. Да и больно много чести тратить силы и ресурсы на отдельный, личный шалаш. Марк задержался, допивая свои запасы алкоголя. Видимо, он хранил его именно для такого момента. Какого? Хороший вопрос. Личного. Костерного. Лука снял плащ и накидки, оставшись в комбинезоне. Теплообмен в его теле давно нарушился, руки часто немели и замерзали, ноги приходилось растирать, что бы возобновить проход кровотока. Он лежал в позе эмбриона. Это очень забавно, учитывая, что он никогда не находился в утробе матери и физически не мог знать этой позы. Но в ней было удобнее, теплее. Эта поза защищала его по ночам в штабе, когда нападали кошмары. Марк пришел часами позже. Лука все еще не спал, не мог уснуть. Голова гудела от предательской пустоты. Было ощущение, что он уже передумал все возможные мысли и теперь мозг просто жрет сам себя, как в случае с язвой желудка. Шорох в темноте тесного шалаша заставил дрогнуть, но юноша тут же понял, кто внутри, и снова прикрыл глаза, успокоившись. Звякнула оправа очков и зашуршала ткань. Марк лег рядышком, отвернувшись лицом к стене. Он, в отличае от Луки, спал четко в одной позе, обхватив себя руками. — Если мы завтра идем дальше, ответственность за жизнь мальчика лежит на мне, — проговорил Марк, будто бы невзначай. Лука, разочаровавшись, что его раскрыли, еще более негодовал. — С чего бы это? — Ты нас ведешь. А я слежу. За всеми. И поскольку я не предпринял попыток спасти пацана, в случае его смерти вина лежит полностью на мне. — Но тебе же плевать, Марк. — Естественно. Поэтому как раз-таки я и беру ответственность на себя. Потому что не плевать. Но это не важно. Природной тишины здесь никогда не было, но тишина ментальная поразила пространство внутри шалаша. Лука закусил кожу на тыльной стороне запястья, не давая себе завопить, пока глаза разъедала соленая жидкость. — Лука? Ты понял меня? — Марк вслушивался в дыхание напарника, пытаясь найти тонкую ниточку, что бы подловить. И нашел он ее, собственно, быстро; между тяжелым хрипом и спазмом груди, в попытке ответить броское «да». Тогда их тела соприкоснулись. Марк придвинулся ближе, согулся, обнимая колени и почувствовал, как спины их встретились. Тело Луки отделяло лишь покрывало, которое было в последствии накинуто на обоих. Дрожь с рук не сходила, лицо промокло окончательно и вода мерзко катилась по коже, оседая на земле. Лука пытался разглядеть в темноте след от своего укуса, но тщетно. Выпирающие позвонки Марка встретились с его собственными, тогда Лука выдохнул в ладони, протер глаза и закрыл их. — Я рядом, Лу, — шепот Марка всегда был нежнее, чем ему хотелось бы. Но это нужно было сейчас. Как пища, как вода. Как кислород. — Я чувствую. На утро их разбудил крик детей из соседнего шалаша. Лука вскочил и собрался за минуту, выбегая на звук, в то время пока Марк лениво накидывал плащ. Он знал, что там будет, и не торопился. Тело мальчика закопали на самой площадке лагеря, под сосной. Под конец здесь осталась только девочка, уже совсем уставшая плакать. Лагерь свернули. — Нам пора, — константировал Лука, стоя за спиной девочки. — Неужели мы правда просто оставим его здесь? — Прошептала она, будто бы обращаясь к самой себе. Лука аккуратно положил руку на ее хрупкое плечико. — Я знаю, что это больно. Но нужно идти. Мы итак задержались тут слишком долго. Сзади, с позиции свернутого лагеря на их спины смотрело все оставшееся второе поколение. И Марк. Он, стоя чуть спереди, изучал напряженные изгибы сутулости спины, расстрепанные черные локоны, неуверенную ладонь на плече девочки. Лицо Марка было непоколебимо, но внутри он уже раз пятьсот подходил к ним, дабы взять Луку за руку. Треснувшие очки на переносице чем-то нервировали в этот момент. Марк протирал из подолом плаща уже раз в пятый, но после шестого он деликатно решил, что пора бы уже пойти. Юноша медленно подошел к скорбящим, неровно дыша. Он был выше Луки на пару сантиметров, поэтому, что бы посмотреть обернувшемуся парню в глаза, пришлость чуток переместить взгляд ниже. Не голову. Взгляд. Голову он всегда держал высоко и гордлеиво. — Выдвигаемся? — Уточнил Марк, пускай вопрос и звучал больше как факт, чем как заинтересованность. — Да, — Лука снова посмотрел на прикопанный землянной холмик и развернулся, убрав с плеча девочки ладонь, — идем. Белокурая малышка еще с пару секунд постояла у своего любимого, после вернулась в строй к своим, болезненными и очень шаткими шагами. Лес наконец-то решил прерваться, оголяя степную поляну и обнажая лысую землю. В поле ощущение уязвимости сильнее чувствовалось, начиная мурашками на кончиках пальцев и заканчивая нервными покалываниями пяток. Небо серело густыми, непроглядными тучами, воздух, тяжелый и влажный, прибавлял к общей массе тела еще пару килограмм. Идти было совсем сложно, но они шли. Медленно. Покорно. Молча. Марк изначально замыкал строй, но на степи аккуратно сместился вперед, к Луке, идя с ним рядышком. Изначально он хотел проронить пару реплик, но видя, что юноша совсем не был настроен на диалог, спокойно промолчал, просто оставаясь рядом до тех пор, пока не сможет заговорить. Привалов в этот день делали мало. Первый был перед тем как перейти речку. Второй только спустя часов пять, и то, это был уже ночлег, на утесе у входа в лес. Опять лес. Ночь густела темными чернилами вытекая на макушки деревьев, спускаясь вниз мерзкой слизью и окутывая всех удушающей темнотой. Перед сном ничего не ели, голодная бессоница царапала Луке тело и он ушел из шалаша. Рядом протекал родник. Ледяная, ключевая вода наполнила пустую флягу, Лука закупорил ее и вместил в пришитый к ремню мешочек. После, он оголил ноги, высматривая в темноте багровые гематомы на щиколотках, мазоли на мятках, пальцах, костяшках. Холод ключевой воды заставил шикнуть, когда ноги опустились в проток, жаждущие расслабления. Больчки изнывали, покрываясь холодом, коже было плевать на возможное обморожение, так как больше сейчас волновала физическая боль. — Больше пяти секунд не стоит, — послышалось сзади. Лука нервно выдохнул, но не обернулся. Марк подошел ближе. — Иначе придется тебе ноги отрубать. — Зачем ты пришел? — Лука вытащил ступни, только на воздухе ощущая, как сильно им холодно. — Я всегда прихожу. — Этим и бесишь. — Знаю, — Марк присел рядышком, не сводя взгляда с идеального профиля Луки. Тот, в свою очередь, продолжал смотреть на темную прозрачность журчащей воды, глядя на Марка через отражение. Внимательные глаза смотрели с почти что детским любопытством. — Что ты чувствуешь, Лука? А Лука сам не знал. Уже ничего, скорее всего. Ни боли, ни вины, одно сплошное, всепоглощающее чувство обреченности. Зачем они дышат сейчас и сидят тут вдвоем перед родником? Зачем ученые придумали этот проект, если человечество изначально должно было умереть? Зачем нужно было порождать никому не нужный биологический мусор, не способный на то, что бы выстроить новый мир? Второе поколение было не лучше. Это были их младшие копии, наивные, совсем еще глупые. Их глаза светились надеждой, они верили в высшее свое назначение. Как и они когда-то верили. Сейчас от надежды не осталось ничего, а искры в глазах детей угасли еще после шахты. — Я ничего не чувствую. — Лжешь, — парировал Марк. Его рука коснулась скулы Луки, заставляя того повернуть лицо в его сторону. Кожа Марка казалась обжигающе горячей, на фоне фарфоровой холодности кожи Луки. Потом пальцы аккуратно подцепили подбородок. — Слишком часто лжешь. — А ты будто нет, — глаза Луки нерво забегали, рассматривая Марка так близко. — Нет. Я чувствую. — Губы расплылись в хищной ухмылке, что в контрасте с серьезным взглядом выглядело опасно. Марк окончательно уничтожил растояние между ними, оставаясь на волосок до того, что бы соприкоснуться носами. И было непонятно, что его забавило больше — очередное чувство победы или вот эта их позиция, но ухмылка прошла так же быстро, как и появилась. — И что же ты чувствуешь? — Лука выглядел загнанно. Черные, невинно распахнутые глаза, отражали ночную темноту и поэтому светились еще сильнее. Влажность, накопившаяся в них, блестела бликами. Синяки под глазами контрастировали. Общее выражение расстеренности на лице могло бы заставить расчувствоваться и просто обнять исхудалое тело. Но Марк держался. — Тебя, — голос снизился до шепота, становясь вновь до неузнаваемости нежным. Лука сглотнул, чувствуя, как главная, самая глупая человеческая мышца, лупит его изнутри, пробивая ребра. Это больно, очень. Очень-очень больно. Их губы нашли друг друга сначала в неуверенном полуприкосновении. Это не был поцелуй, это был лишь его фантом, иллюзия. Марк переместил ладони на тонкую шею Луки, пальцы зарывая в угольных локонах беспорядочной швелюры. Серый взгляд его сливался с природой, со всем окружающим миром вокруг. Это всегда до чертиков пугало. Марк будто был человеческим воплощением постапокалипсиса. Марк будто бы вышел из самых страшных смешений жанров фэнтэзи и ужасов. И Марк был слишком строг, слишком спокоен и прямолинеен, в то время, когда Лука готов был издать пронзительный вопль, трехтысячный раз разрываясь на части. Второй жест был уверенней в разы, только уже от лица Марка, потому что Лука ослабел окончательно и не понимал, за что ему в этой никчемной, никому не сдавшийся жизни, досталась такая странная, ледяная и жгучая одновременно, красивая и умная аддикция. Чертов наркотик. Марк был всем этим бесконечным лесом, этим родником, этим костром. Он был повсюду, повсюду сувал свой нос и знал о Луке все. А Лука терпеть его ненавидел за постоянное чувство уязвимости. Это было отчаяние. Потому что оба знали, что идти они будут бесконечно. Что не осталось больше никого в этом гребанном сером мире. Что смерть найдет их сама рано или поздно. Потому что дети тоже больше не надеялись; они просто шли, фиксируя реальность глазами, как камерами видеонаблюдения. Это отчаяние было сильнее, чем безмолвная зябкость ночной погоды, чем оголенные и замершие конечности, чем слезившиеся глаза. Плащи слетели, почти что разрываемые резкими движениями рук. Хлопковые комбинезоны шуршали, обнажая кожу, тут же обволакиваемую легкими порывами прохладного ветра. Лука замер за секунду до непоправимого, и Марк чуть отстранился, окидывая тонкое тело изучающим взглядом. Поднял вопросительный взгляд на лицо, голову опустил чуть вбок. — Очки, — тихо промолвил Лука. И Марк хмыкнул, тут же снимая их и складывая душки. — Ну-ну… — щепот его смешивался с бархатными дуновениями ветра и тихим журчанием родника, создавая пугающе прекрасную симфонию, которая никак не вписывалась в обстоятельства. Марк откину очки подальше и они вновь соеденились в порыве отчаяния. Пальцы Марка скользили по ображенной спине, оставляя легкие следы царапин. Лука внемлел. Он уткнулся лицом в ключицу юноши, обвил его торс ладонями несмело, позволяя делать с собой все, что вздумается. — Ты дрожишь, Лу, — шепнул Марк, пряча улыбку в укусе. — Заткнись, — дрогнувшим голосом ответил Лука, царапая чужую поясницу, будто в наказание. Ему было страшно и как-то до непонятного больно. В беспростветности их выживания, в отсутствии смысла их существования, смешиваясь сейчас с природной серостью и ознобом, хотелось отчаянно кричать, задыхаясь от собственной немощности. Эта слабость так бесила, так выводила из себя, что пораждала еще кучу маленьких подначек, глумилась и заставляла вываливать гнев на себя с помощью чужого тела. Лука вошел во вкус, цепляясь зубами за тонкую кожу на шее. Марк это чувствовал и дыхание его становилось тяжелым, сводя голосовые связки на хрип. Они трогали друг друга, царапали, чуть ли ни ели. Со всей своей агрессивностью, болью, отчаянием, пассивностью, слабостью, горем. Уже не существовало ничего более, ни ручья, ни степи, ни лагрея со вторым поколением. Только двое сломленных, совсем истраченных человека. Ведь они же люди. Все же люди. Однако, холод давал о себе знать, обволакивая тела цепкими лапами и вонзаясь когтями в каждый сантиметр обнаженной кожи. Марк чувствовал, как руки Луки холоднеют, как он постепенно ослабивает хватку и сдается окончательно. Марк видел, как на щеках Луки отражался свет мутной луны, желтея по слезным дорожкам. Это должно было остаться здесь, у родника. И остальное тоже. Ведь они пойдут дальше, дальше будут исследовать друг друга и изнемогать жаждой скорой смерти. Но каждый раз будет как новый. По крайней мере для Марка. Вернувшись в лагерь, их ожидал шалаш, потухший костер и труп ворона неподалеку, пожираемый мухами. — Скоро рассвет, — константировал Марк, глядя на светлеющее пятно у горизонта. — Какой в нем смысл, если у нас даже не видно солнца? — Лука сидел у потухшего коста, натачивая копье. —Никакого смысла, — Марк стоял рядом. Очки вновь сидели на переносице, руки сложены за спину, брови сдвинуты в сосредоточенности. — Никакого выхода.