Free

Адский мрак, душащий своим жаром, отступил и льющийся из восторженных голосов свет заполонил небо и весь стадион.  Ночь закончилась.  И битва тоже.  Гул в голове стал различим: фанаты визжали в знак одобрения, Хонмун креп, но улыбка Руми дрожала.  Неправильно, – твердило ей нутро.  И внутрення дрожь стала выползать так же быстро как и визги фанатов на первый план. По всему телу у нее были узоры, теперь не скрытые за слоями одежды, а в ее руках была победа.  Бурные овации, широкие улыбки, исполненные восторгом крики не подходили под то, что она испытывала.  Джину мертв.  Растянув губы в самой болезненной улыбке, Руми попрощалась с толпой и двинулась за сцену. У нее что-то спрашивали, она что-то отвечала. Все происходило механически, и если бы Руми пришлось повторить все, она бы не смогла вспомнить и половины из сказанного. Набросила на плечи первое попавшееся под руки и унеслась как можно дальше от этого места.  Прошло семь часов. Солнце заходило, когда она пришла туда, где они с Джину провели последний спокойный вечер. Те же ступени, те же черепичные крыши домов, те же замысловато изогнутые деревья. Свет, оседающий на них, другой. И Руми тоже другая.  Это было место, где они открылись друг другу. Она поднялась вверх по ступеням и в несколько прыжков оказалась на одной из черепичных крыш. Черепица была нагрета — солнце мягко спускалось вниз, но слезы по щекам Руми текли вовсе не из-за его света. Грузно рухнув, она обхватила руками колени. Слезы появлялись всякий раз, стоило ей вспомнить, как исчез тот, кому она открыла душу, и чью душу она хотела спасти. После произошедшего ей так и не удалось осмыслить все произошедшее одной, но теперь, когда такая возможность выдалась… Руми чувствовала себя одинокой и разбитой.  Желавшая умереть, она стала свидетелем смерти того, кто желал жить.  — Я пыталась спрятаться, но что-то пошло не так, — произнесла она и голос задрожал.  Сморгнув слезы, она попыталась продолжить.  — Пыталась петь… но не попадаю в ноты. Слова застревают в горле.  Она уткнулась в свои руки, зажмурившись, и перевела дыхание.  — Пыталась улыбаться, хоть и задыхалась.  Продолжать было невыносимо.  «Но здесь с тобой…» — неправда, ложь, царапающая легкие. Если продолжит, соврет себе, потому что Джину больше не было рядом. И дышать снова было тяжело. Некому было рассказать о страхах и секретах, отдать ключ от цепей, что сковали руки.  Она разрешила себе один всхлип, но за ним случились еще и Руми потеряла над собой контроль, когда уткнулась в предплечья сложенные на коленях и расплакалась.  Его голос звучал в ушах, перед глазами — его прощально опущенные веки, грустная улыбка на губах, которые так часто проказливо кривились, и прочно в памяти «Прости за все». В горле от этого еще теснее, а слезы — чаще.  Она открыла дверь в свое сердце, но войти теперь было некому.  Был ли он свободен? Тело рефлекторно отреагировало на неожиданное движение справа — в руке материализовался клинок и Руми замахнулась несмотря на дрожь. Большой кот и птица в маленькой шляпе смотрели на кончик ее клинка, расположившийся прямо перед кошачьим носом, и только оторвав лицо от предплечий она поняла, что на небе сияла уже луна.