Представь нас вместе

Больше, чем собственную отвратительную пластиковую маску, офицер ненавидит лишь маску Инхо, потому что увидеть его без нее практически чудо — непозволительная роскошь для всех, привилегия для него. Однако, это такая редкость, что со временем черты его лица начинают стираться из памяти. Именно поэтому те немногочисленные моменты, когда офицер может видеть Инхо открыто, ощущаются как глоток свежего воздуха на этом безликом, прогнившем изнутри острове. Но этого мало. Катастрофически. Инхо же… С ним ничего не понятно. Он закрытая книга с плотно склеенными страницами, прочитать которую можно только растопив переплет теплом — тем самым теплом, которое здесь давно считается дефицитом, если не преступлением. Они проводят вместе целые дни. Инхо лично обучает его перед тем, как временно передать обязанности Ведущего. Они рядом, но между ними зияет пропасть — бескрайняя и безжалостная. И сотни безмолвных сотрудников острова только расширяют ее, душат своим присутствием сильнее, чем самый тугой ворот униформы. Когда они идут по коридору быстрым шагом, переходя из кабинета в кабинет, проверяя готовность к началу игр, они почти одни. Лишь изредка мимо проскальзывает кто-то из персонала. Офицер как бы случайно задевает плечо Инхо — один раз, другой… Но реакции нет. Все та же нерушимая, ледяная стена. Это почти мучительно. Почти — потому что всегда может быть хуже. Инхо вдруг замедляется, хватает его за запястье и, подняв руку, изучающе смотрит: — У вас неполадки с формой, офицер? — режет слух его роботизированный глухой голос, и офицер едва заметно морщится под маской. Его Инхо звучит совсем не так. Он бросает взгляд на перчатку, которая почти висит на костяшках, обнажая кожу запястья. Рукав водолазки под кофтой неудобно закатился наверх, но офицер даже не заметил этого. В облаках витает. — Вовсе нет, — отвечает он не так формально как следовало бы, и дергает руку, в попытке освободиться. Безуспешно. Инхо не отпускает. Напротив — тянет его ближе, надевает перчатку как полагается, затягивает липучки. Поверх — рукав кофты. Все быстро, четко, но… бережно, почти нежно. Форма теперь сидит идеально, как и должна. Он отпускает запястье, задерживает взгляд сквозь пластиковую поверхность маски: — Чтобы это больше не повторялось, — холодно командует он и двигается дальше, не дожидаясь ответа. Офицер быстро кивает и следует за ним, пряча раздражение. Они наблюдают за заселением игроков по камерам, за их пробуждением, разговорами, предположениями. За тем, как менеджеры объясняют правила, как подписываются согласия, как начинается первая игра. И чем она заканчивается. Суетятся, проверяют аппаратуру, тайминги, планы. У Инхо остаются считанные минуты, прежде чем он займет свое место в общей комнате игроков. Офицер считает каждую — с каждой следующей идея кажется все более безумной. Но, будто бы, переубедить ВИПов платить за смерти людей было бы легче, чем заставить Инхо отказаться от одной из его шизофреничных идей. Офицер стоит позади, так близко, что если бы не слои ткани и пластика, Инхо почувствовал бы его дыхание на шее. — У той группы с собой холодное оружие, — негромко говорит офицер, указывая на один из экранов. И с удовлетворением подмечает, как Инхо едва заметно вздрагивает от его слов. Он оборачивается и кивает. И офицеру вдруг хочется сказать будь осторожен. Но он вовремя прикусывает язык. Это не то, что они обычно говорят друг другу, и явно не то место, где стоит говорить подобное, если не хочешь нарваться на вопросительные взгляды из темноты. Он не провожает Инхо до общежития, потому что должен оставаться в командном центре, однако наблюдает за ним по камерам, ловит каждый его взгляд, замечает мельчайшее напряжение в движениях, в походке, успешно скрытое за маской его нового альтер эго. Какое-то ребячество, если честно. Он не хочет переживать о нем, но все равно переживает, отказываясь признаваться в этом даже самому себе. Погружается с головой в работу: и основную, и побочную. Лишь бы не думать об Инхо. К счастью, в его команде никто ничего не знает, не строит опасных догадок, способных пошатнуть репутацию. Некоторые даже считают, что он терпеть не может Ведущего. Вот уж что действительно упростило бы жизнь. Они встречаются только спустя два дня в туалете, уже после отбоя, когда Инхо вызывает его по рации одного из охранников, чтобы обсудить план игр и выслушать отчет о проделанной работе за прошедшие дни. Закрыв за собой дверь, офицер тут же снимает маску, и несколько непослушных прядей безвольно падают ему на лоб. Инхо смотрит на него холодно, почти с угрозой, пытается спрятать беспокойство. — Надень маску обратно. Вдруг кто-то из игроков зайдет. — Никто не зайдет, — отвечает офицер тем же тоном. — Солдаты охраняют дверь. Он делает пару шагов вперед — просто чтобы сократить дистанцию до комфортной. Но взгляд падает на кисть Инхо, измазанную засохшей кровью, и он все же подходит ближе, чтобы взять его за руку. — Надо промыть, — тихо говорит офицер, разглядывая порез на тыльной стороне ладони. Кровь все еще сочится. Он ведь предупреждал… но кого это сейчас волнует? — Разберусь, — хмуро бросает Инхо, без усилий высвобождая руку. Офицер делает еще шаг навстречу, наклоняется ближе, дышит в шею. Кладет ладонь на его талию — не тянет к себе, просто ищет опору. Инхо в этой ненавистной зеленой форме, которую офицер терпеть не может — и уверен, что Инхо тоже. Он ощущает, как Инхо до боли сжимает его плечи, отворачивает голову в сторону. Офицер оставляет легкий поцелуй на его шее, чувствуя, как короткие волоски встают дыбом на коже. Повторяет еще раз, не встречая сопротивления. Затем целует вдоль линии челюсти, проводит носом по щеке, целует в уголок губ… И только тогда Инхо его действительно отталкивает. — Босс? — Прекрати, — почти рычит он. Смотрит в глаза вызывающе и холодно, так что ничего хорошего ждать не приходится. — У тебя тридцать секунд, чтобы стереть это из памяти. Офицер тут же отнимает руку от его талии и отступает назад, не разрывая взгляда. — Уже забыл. Инхо кивает коротко, резко, и офицер наконец возвращается к тому, ради чего, собственно, пришел. — Насчет третьей игры… Информация о том, что ВИПы должны приехать уже завтра, как ведро холодной воды, приводит Инхо в чувство. Он словно только сейчас осознает, что не сможет остаться до самого конца, и ему как можно быстрее необходимо вернуться в штат. Офицер ловит себя на том, что чувствует облегчение. Он рад. Рад тому, что Инхо больше не собирается так безрассудно рисковать своей жизнью. Приходится все-таки сымитировать смерть, чтобы вернуть его в строй. Напускное веселье исчезает с его лица, как только он уходит с головой в работу. Глаза снова уставшие, под ними — глубокие тени, губы сжаты в тонкую, болезненную линию. Офицер замечает это следующим вечером, когда приходит к нему в кабинет. Надо отчитаться — но меньше всего хочется говорить о бунте игроков, хотя это сейчас в приоритете. Но он не хочет лишний раз напоминать Инхо об этом. Все-таки убивать безымянных и безликих солдат куда проще, чем тех, с кем успел провести вместе время, и чье имя неприятной горечью оседает на языке после выстрела. — У тебя что-то важное? — спрашивает Инхо, словно и не помнит уже, что сам его вызвал. А офицер и не хочет напоминать. Инхо прячет усталость за фальшивой стойкостью и удобным хладнокровием. Глаза его не теплеют даже тогда, когда офицер снимает маску и ловит его взгляд. Инхо стоит у стеллажа с делами игроков и делает какие-то пометки в одной из папок. Офицер подходит ближе — медленно, бесшумно. Заглядыввает в папку. Инхо как раз заканчивает отчет о смерти игрока триста девяносто — возможно кто-то сверху настучит ему по голове за то, что игроки идут в расход вне арены игр вместо того чтобы участвовать в шоу как полагается. Инхо не обращает на него никакого внимания. Тогда офицер протягивает руку, цепляет его подбородок, заставляя поднять голову. Хочется провести большим пальцем по нижней губе, но на нем эта идиотская джутовая перчатка, сквозь которую он не чувствует тепло кожи. Он наклоняется ближе, так что их разделяют считанные сантиметры, замирает. Он лишь раз переходил эту границу, и сразу после Инхо надолго отстранился. Потому что никогда раньше не позволял себе этой слабости. Тот единственный поцелуй уже ощущался как ядерный взрыв, способный разрушить его стену. Неизвестно, что было бы, зайди они дальше. Возможно, это сломало бы Инхо полностью. И офицер одновременно хотел этого и всеми силами желал предотвратить. — Не надо, — тихо говорит Инхо. Не отступает, не отводит взгляда, лишь едва заметно качает головой. — Почему? — Мы не можем себе этого позволить. Мы не в той ситуации и не в том положении для подобного. Итак уже слишком далеко зашли. — Ты сам к этому ведешь, — отвечает офицер, сокращая дистанцию еще чуть-чуть. Не целует, словно ждет разрешения Инхо. Они разделяют вдохи, роняя взгляды на губы друг друга. Офицер уже почти готов отстраниться, но Инхо вдруг подается вперед, касается его губ своими — осторожно и сдержанно. Ни один не делает шаг ближе, словно оба боятся, спугнуть другого. Инхо первый углубляет поцелуй, кладет руку офицеру на шею, скользя по коже холодными пальцами. Меняет угол, прикусывает губу… И он же первый, кто отстраняется. Словно опомнившись, тянет офицера за короткие волосы на затылке, разрывает поцелуй, делает полшага назад, больше стеллаж позади не позволяет. — Забудь. Этого не было. — Было, — хмуро отзывается офицер, но все же отступает, выходя из его личного пространства. Инхо смотрит остро, осуждающе. Но осуждает он не офицера, а себя за то, что пошел на поводу у собственных столь мелочных желаний. И офицер его прекрасно понимает — сам такой же. В этом месте не остается ничего, кроме друг друга, и эта непозволительная близость не дает им пропасть во мраке жестокой реальности. — Уходи, — просит Инхо. Не приказывает, а именно просит. Он отворачивается, ставит папку на место, идет к столу и опускается в кресло, прикрывая глаза ладонью. Даже не смотрит на офицера — просто возвращается к работе. Офицер забывает об отчете, о важных вопросах, требующих немедленного решения. Он лишь коротко кивает — больше себе, чем Инхо — и уходит. Холодные ночи не приносят утешения. Тело отдыхает, но разум — нет. Одиночество, странным образом, только сильнее ощущается среди людей. Безграничный простор океана давит, будто стены тюремной камеры. Да, они проводят здесь лишь несколько недель в году, но даже оставшееся время на материке не дарит желанного покоя. Когда дверь в его спальню открывается без стука, он резко встает, застывая напротив гостя, не скрывая своего удивления. Инхо при параде, маска и плащ, руки по швам — словно он готов зачитать приказ. Кажется, что вот сейчас он сообщит о новом задании, вызовет обратно в штаб, и им вновь придется работать до рассвета. Но Инхо медленно тянется к маске, снимает ее, аккуратно кладет на тумбочку у входа, сбрасывает капюшон. — Я останусь здесь на ночь? — Ты можешь даже не спрашивать, — отвечает офицер. Подходит к столу, берет два стакана с подставки, наливает в них виски. Один ставит на край для Инхо. Тот молча снимает плащ, расстегивает верхние пуговицы рубашки, закатывает рукава. Подходит, принимает стакан и делает глоток. Кадык дергается — и офицер не может отвести взгляда от его шеи. Хочется прижаться к ней губами, оставить метки, которые еще долго не сойдут, будут напоминать о том, что произошло. — Если я останусь, — врывается в его мысли Инхо, — ты не должен меня трогать. — Не буду, — тут же отвечает офицер, поднимая на него глаза. Возможно, когда-нибудь ему удастся убедить Инхо, что это может выгореть, что они найдут выход, но не сейчас. Не сегодня. Они ложатся в постель. Инхо — на спине, с закрытыми глазами. Офицер рядом, приподнимается на локте, разглядывает его лицо, наконец расслабленное. Скользит взглядом ниже — по ключицам, по открытой груди — и снова возвращается к губам, а затем к глазам. — Если бы не все это, — тихо произносит он, — ты бы остался со мной? — Я уже с тобой. — Неправда. Инхо молчит. Отворачивается на бок, натягивает одеяло выше. Офицер тоже замолкает, поворачивается в другую сторону, тяжело выдыхает. Засыпает быстро, что на острове случается редко. Спит крепко, просыпается лишь раз — когда чужая рука обнимает его за талию, а лоб утыкается в плечо. Он не двигается лишний раз, чтобы не спугнуть. Улыбнулся бы, но он давно забыл как это делать. Просыпается уже один. Подушка рядом еще теплая. Он перекатывается на то место, где недавно лежал Инхо, замирает на секунду, затем медленно поднимается. Лучше бы выбросить все это поскорее из головы — Инхо прав, ничего не выйдет. Ни на острове, ни за его пределами. Он надевает ненавистную форму и маску, эмоции уходят на второй план. Ведущий снова холоден и отрешен. Этим все сказано: все закончилось, даже не начавшись.