Танец теней

      Бал в академии "Невермор" всегда казался ей отвратительной декорацией: дешёвая музыка, сладковатые духи, слишком много попсы. Но в этот раз всё было иначе. Её тело помнило. И жаждало продолжения.       Уэнсдей стояла перед зеркалом, прямая, как тонкая струна, и до смешного уязвимая в чёрном платье, словно сотканном из шёлкового пепла. Ткань обнимала её как любовник — туго, с нажимом, подчёркивая изгибы, которые она привыкла скрывать, но теперь... теперь оставляла на виду - для него. Замок на спине был расстёгнут. Намеренно. Почти дерзко.       Тук. Тук.       Стук был мягким, будто он не стучал, а спрашивал разрешения быть нужным. Она не обернулась.        — Войди, — сказала спокойно, зная, чьё тепло сейчас заполнит пространство. Дверь открылась. Тайлер вошёл в комнату, как заходит человек в храм, полный запретного. Белый смокинг на нём казался почти кощунственным — как белоснежная простыня на крови. Его волосы лежали аккуратно, но глаза выдавали бурю: тёмный блеск, та самая жажда, та самая сдержанная неистовость, которую она уже ощущала однажды: кожей, горлом, между ног.       — Платье... кажется, ждёт, чтобы его застегнули, — сказал он, закрывая за собой дверь.       — Или освободили, — ответила она, ни разу не встретив его взгляд в зеркале. Она чувствовала, как он уже прожигает её спину глазами.       Он подошёл. Медленно. Как зверь, изучающий свою добычу — не потому, что боится, а потому, что хочет растянуть момент охоты. Его пальцы коснулись её кожи чуть ниже лопаток. И этот невинный жест вызвал в ней реакцию почти неприличную: позвоночник вытянулся струной, а внутренности сжались, как будто предчувствовали удар...       — Ты понимаешь, что творишь со мной? — выдохнул он, и его голос был хриплым, словно от жажды...       Она не ответила. Не нужно было. Она почувствовала его: возбуждённую тяжесть, давящую через ткань на её ягодицы. Её собственное тело ответило ему преданно и грязно - влажной исповедью под кружевами.       — Да, — наконец сказала она — коротко, как приговор.       Он не торопился. Его пальцы вместо молнии нашли застёжку бюстгальтера и расстегнули её с таким вниманием, будто это была скрипка, и он собирался извлечь из неё музыку.       — Мы... — начала она, — мы опоздаем.       — У нас есть время. Целых шестьдесят минут, — ответил он, уже поворачивая её к себе.       Поцелуй был тёмным, настойчивым, полным слюны и желания, которое не нуждается в объяснении. Он целовал её с нажимом, с голодом, будто хотел вдавить её суть в себя. Руки сдёрнули платье с плеч, и ткань послушно сползла вниз, как падающий шелк с алтаря. Он был нежен и настойчив. Его губы прошлись по её шее, как чётки по греху.       — Ты такая необыкновенная, — прошептал он.       — Тайлер, ни слова больше...       Её спина выгнулась навстречу ему, когда он подхватил её, и в следующую секунду она уже лежала на кровати, тёмная и тонкая, с глазами, полными неба перед бурей.       Он снял с себя смокинг с грацией, которая должна быть запрещена, а потом, сбросив всё, включая контроль, вернулся к ней.       — Я даже не успела надеть туфли, — произнесла она, и он ответил поцелуем в ключицу.       Его пальцы, горячие, жадные, скользили по её груди, по соскам, которые уже затвердели от одного его взгляда. Он ласкал её с нарастающей одержимостью, как коллекционер, наконец получивший доступ к самому сокровенному экспонату.       Потом он опустился ниже. Он работал с ней методично, почти священнодействуя, чередуя лёгкие прикосновения и мучительные давления. Её бёдра дёргались в его ладонях. Её стоны напоминали хриплое пение птицы, попавшей в рай.       — Тайлер... — выдохнула она, и это имя стало заговором.       Он поднялся. Его член, тяжёлый и горячий, скользнул по её внутренней стороне бедра, как предвестие, как угроза.       — Ну же, Тайлер, — умоляюще простонала Уэнсдей...       Он вошёл в неё так, как входят в запретные комнаты: резко, с лёгким треском внутреннего сопротивления, как будто лопнул тонкий сосуд. Воздух в комнате замер — только хрип её рта, схваченного внезапным толчком, и хлёсткий звук их тел, встретившихся в точке безвозвратности.       Её киска сжалась вокруг него судорожно, будто не впуская, а удерживая, втягивая его в самую глубину.       Он не дал ей привыкнуть. Его движения были не лаской, не обрядом, а актом одержимости. Он трахал её не как партнёр, а как собственник, как безумец, которому плевать на то, что будет завтра.       Каждое его вхождение сопровождалось чмокающим хлюпом, их тела были скользкими от пота и естественной смазки. Он вжимался в неё со стоном, с шипением, с лицом, исказившимся от желания, и со взглядом, полным жадной концентрации. Он трахал её в медленном, мучительном темпе, от которого хотелось выть. Не от боли, не от удовольствия, а от того, что это было слишком. Слишком глубоко. Слишком хорошо.       — Ты хочешь, чтобы я жёстко тебя оттрахал? — прошипел он ей в ухо, сжимая бедро и оставляя на нём вмятины.       — Да, — выдохнула Уэнсдей, задыхаясь. — Трахни меня, как последнюю шлюшку.       Её голос был чужим: низким, хриплым, неузнаваемым. Ни одной маски. Только суть. Он схватил её за волосы, дёрнул, выгибая её назад. Грудь прижалась к его животу, спина изогнулась, как струна, напряжённая и гибкая. Он начал долбить её резко, почти яростно, не отпуская ни на секунду.       Он бил в неё, как в дверь, за которой спрятана истина. Каждое движение — с ударом таза, с хлёстом, с тяжестью, от которой матрас жалобно скрипел, как соучастник. Её стоны стали высокими, почти музыкальным плачем. Влажная, жаркая, с прилипшими к лицу чёрными прядями, она стонала и не понимала, как выживает от каждого его движения. Он рвал её изнутри — сладко, нестерпимо.       — Ты создана для этого, Уэнсдей, слышишь? Чтобы я трахал тебя. Вот так. Вот так, — С каждым словом он вбивался в неё, резче, глубже.       Она не могла ответить — язык не слушался, только губы шептали несвязные грязные молитвы. Он вытащил член почти полностью, провёл влажной головкой по её ноющему входу, задержался у клитора, обмазав её соками, и снова вонзился резко, без предупреждения. Она взвизгнула.       Он поменял положение. Поставил её на колени на четвереньки и вошёл сзади, прижав её лицо к подушке. Теперь он был глубже. До упора. До мурашек. До внутреннего толчка в животе.       Её спина изогнулась, грудь покачивалась в такт его толчкам. Он схватил её за соски, тёр, щипал, натягивал, как будто хотел проверить, сколько боли она способна вынести вместе с этим оргазмом, который нарастал и жёг.       Потом он плюнул на её спину, размазал по коже ладонью и, всё ещё находясь в ней, склонился и укусил за плечо. Не ласково. Не игриво. Жестоко. Отчётливо.       — Посмотри на себя. Как ты мне даёшься. Как текут твои бёдра. Скажи, что хочешь быть изнасилованной мной снова. Добровольно. Жадно.       — Да... чёрт, да! — выдохнула она.       Он трахал её с яростью — его яйца били по её ягодицам с каждым движением, а внутри ощущалось уже не наслаждение, а катастрофа. Она рвалась, подгибалась, теряла контроль.       Оргазм ударил в неё, как ток. Её внутренности сжались, брызнули, мышцы пульсировали, и в ушах стучал гул, от которого расплывалось всё вокруг.       Он не остановился.       Он продолжал. Он шёл до конца. Пока сам не вздрогнул, как от выстрела — с глухим животным рычанием, вонзаясь в неё до предела и спуская глубоко, в самую матку, с долгими судорожными толчками.       Его сперма заполнила её полностью, она вытекала по внутренней поверхности бедра, смешиваясь с её соками.       Тайлер не вышел из неё. Ещё минуту просто лежал на ней — тяжёлый, горячий, вдавленный всем телом, с пальцами, всё ещё вцепившимися в её талию, словно боялся, что она исчезнет.       Тишина была плотной. Только их дыхание. Только послевкусие безумия. Затем он поцеловал её в позвоночник: раз, медленно, поцелуем, полным чего-то болезненного, почти нежного.       Она не могла пошевелиться. Не хотела. Потому что это было не просто сексом. Это было словно заклятие...       Когда они, наконец, спустились вниз, зал уже был полон. Музыка, свет, хрустальные бокалы, пудровые лица. И вдруг — тишина. Один за другим, словно по цепной реакции, ученики и преподаватели обернулись.       Уэнсдей в чёрном, с собранными волосами, с лёгким румянцем на скулах — та, кто обычно презирает торжества, вдруг появилась. А рядом — Тайлер. Безупречный, с взлохмаченными прядями и каким-то опасным спокойствием на лице. Они выглядели как ночь и рассвет, как грех и прощение, как сожжение святыни.       Энид выронила бокал. Кто-то прошептал: "Они вместе?"       И в этот момент включилась песня "Goo Goo Muck". Музыка — как щёлк плети. Уэнсдей шагнула на середину зала — не спрашивая, не прося. Она танцевала, как будто взрезала воздух ногами. Резко, точно, развратно. Тайлер, пританцовывая рядом с ней, наблюдал за ней с тем самым взглядом, от которого по коже бегали мурашки. Всё в ней было вызовом: каждый изгиб бедра, каждое вращение, резкий взмах руки и медленное скольжение по полу. Танец ведьмы. Танец, после которого нельзя не захотеть.       И он снова почувствовал напряжение между ног.       Музыка сменилась... Они встретились глазами, и мир исчез. У него перехватило дыхание. У неё пульсировала нижняя чакра. Они знали: если сейчас не уйдут, они сделают это здесь, на полу, под взглядами, под светом диско-шаров.       И они убежали...       Именно в тот момент, когда с потолка полилась красная краска на толпу, как кровь на невинных жертв. Крики, вопли, паника. Все метались от ужаса происходящего. А Уэнсдей и Тайлер исчезли...       Они захлопнули за собой дверь, и мир, трепещущий за ней, мгновенно растворился, словно испарившийся дурман. Остались только они...       Библиотека Беладонны встретила их, как капелла: в полутьме, с тяжёлым дыханием древесины, пахнущей чернилами, сухим пеплом магии и пьянящим ароматом сырости. Стеллажи возносились к потолку, будто иерархия наслаждения, полки тускло поблёскивали золотым тиснением, и каждый том казался запретным свидетельством: да, здесь можно грешить.       Тайлер громко и прерывисто дышал. Его рука вцепилась в её талию, а рот нашёл изгиб шеи — нежный склон между лопаткой и плечом, этот благословенный угол тела, изобретённый Создателем исключительно ради того, чтобы туда впивались зубы. Он не просил позволения — он вжался в неё всем своим существом.       — Я разорвусь, если не возьму тебя сейчас, Уэнсдей, — прошептал он, но голос был не просьбой, а, скорее, приговором.       Он развернул её лицом к древнему стеллажу, чьи полки дрожали от несуществующего ветра. Она упёрлась ладонями в корешки книг, и тонкие пальцы будто просили прощения у кожаных переплётов, пока её колени непроизвольно подогнулись в ожидании...       Тайлер поднял подол её чёрного плотного платья медленно, почти благоговейно, как снимают покрывало с мраморной статуи. Его пальцы обнажили изогнутую линию спины, подчёркнутую чёрной нитью тонких трусиков, уже влажных в самом центре, как смущённая капля на тёмном шёлке.       Он стянул их вниз с ленивой жестокостью. Ткань прилипала к коже, как шёлковый грех, и, когда оторвалась, показала ему всё. Между бёдер — тяжёлая влага. Половые губки — набухшие, глянцевые, приоткрытые, как лепестки, жаждущие укуса.       — Ты даже не представляешь, какой ты шедевр, — прошептал он, и в этот момент не было ни капли фальши. Лишь трепет перед искусством.       Он прижался к ней, и она ощутила его — горячее, невыносимо твёрдое, пульсирующее обещание. Его рука легла ей на живот, другая — на затылок, сжав тёмные волосы в кулак. Он потянул их назад, и её тело выгнулось.       Позвоночник — как лук, готовый к выстрелу. Бёдра — распахнутая вуаль.       Он вошёл в неё. Одним мощным, безоговорочным движением. Плоть раздвинулась, послушная и тугая, и она вскрикнула — не от боли, нет, а от наваждения.       Толчки были длинными, вязкими, погружающими, будто он хотел не просто войти в неё, а застрять в ней навсегда. Он трахал её с торжественной яростью, с похотью в голосе и чувством поэзии в дыхании. Стеллаж зашатался, книги начали падать. Слово стало жертвой тела.       Она стонала глухо, прижимаясь щекой к полке. Он держал её за волосы и за бёдра, как скрипач держит инструмент, и играл на ней музыку, которую мог слышать только он. Затем — рывок. Он вытащил из неё член, перевернул, подхватил за бедра и, как куклу, поднял. Прижал к себе, вошёл снова. Её ноги обвились вокруг него, а голова откинулась — волосы, как чернильный водопад, рассыпались по его плечам.       — Ты только моя. Я не шучу. Ни с кем, никогда, не смей связываться.       Он укусил её за сосок — остро, до крика. А затем стал лизать — медленно, влажно, словно языком писал имя на её теле. Её ладони вцепились в его волосы, как будто она тонула.       Полка за её спиной угрожающе скрипнула. Книги падали. Одна из них ударила его по спине, но он не остановился — наоборот, рыкнул и начал трахать её сильнее, словно возбуждён самим хаосом.       — Что ты со мной делаешь, Уэнсдей… Я не могу насытиться тобой.       Он разорвал остатки её платья, оголив тело, созданное не для света, а для ночей. Он уложил её на массивный стол, тот, что видел поколения некромантов и запрещённых любовников. Раздвинул её ноги, а там — её сладчайшие соки стекали каплями, блестящие, как стеклянные слёзы.       Он вошёл. Медленно. Глубоко. Как укол, как молитва. Она застонала. Его движения стали ритмичными: тянуть, бить, вбивать себя в неё до самых границ.       Её ноги обвили его крепко, будто она боялась его отпустить. Она жадно вгрызалась в его губы, язык, в его сущность.       Он трахал её, трахал, трахал, трахал. И с каждым ударом у неё стиралось имя, возраст, родословная. Осталась только плоть — тёплая, влажная, вибрирующая.       Оргазм подступил, как набегающий прибой. Её тело дёрнулось, будто прострелено молнией. Глаза закатились. Она застонала громко, открыто, бесстыдно. Всё тело пульсировало в едином звуке.       И тогда, в этой кульминации, он прошептал:       — Я люблю тебя. Выходи за меня, Уэнсдей. Чёрт возьми. Сделай меня безумцем. Окончательно.       Она с трудом фокусировалась. Всё внутри — пульс, дрожь, свет. Но она кивнула. Медленно. Абсолютно. И в этом было не "да". Это было "навечно".       Тайлер вогнал себя в неё до последней грани и кончил. С протяжным стоном, с отчаянным вздохом, с той силой, с которой рушатся клятвы. Его сперма заполнила её, как ритуальная краска: тепло, липко, сокровенно.       Они остались в этой позе — соединённые, обнажённые, измученные. И такие счастливые...