Отродье

I'm starving, darling

Let me put my lips to something

Let me wrap my teeth around the world*

Hozier — Eat Your Young

*Я голоден, дорогая

Позволь мне прикоснуться к чему-то губами

Позволь мне сомкнуть зубы вокруг мира

Солнечные лучи, пробивающиеся через кроны высоких деревьев, пятнали каждый сантиметр бледной кожи. Однако они не прожигали ее, а ложились теплым прикосновением. Светлые взъерошенные волосы отливали золотом. От зажмуренных глаз тянулись нити морщинок. Свет, прорвавшийся меж листьев, полосами метил линию ключиц, плечи, острые локти, запутывался в пушистых ресницах и целовал приоткрытые губы. Тав чувствовала себя наглым вором, наблюдая за Астарионом из-под прикрытых век. Его прохладная ладонь покоилась на ее плече, что удивляло ровно в той же степени, как и представшая перед ней картина: Астарион выглядел неожиданно умиротворенным. Почти что счастливым, почти что живым. Хотя, признаться честно, с каждой проведенной рядом минутой Тав все меньше понимала, как Астариона вообще можно причислять к монстрам и нежити. До их знакомства Тав встречала вампиров лишь на страницах книг из огромной библиотеки в академии, да слышала краем уха тревожные слухи в городе. И первое, что удивило ее — Астарион дышал. Он шумно вдыхал свежий вечерний ветер и рвано вздыхал перед тем, как нанести удар в бою. Он жадно втягивал воздух возле ее шеи, и она ощущала плавное вздымание его грудной клетки под ухом, когда засыпала в его руках. Вторым было то, что кожа Астариона, вопреки всем ожиданиям, вовсе не была мертвенно холодной. Его тело, конечно, не излучало жар, как у смертных, но когда его нагота прильнула к ней, Тав поразило мягкое тепло. От кончиков же его пальцев и от поцелуев исходила приятная свежая прохлада. Тав ощутила ее губительную манкость, когда его ищущие губы впервые накрыли ее. Девушка ощущала эту прохладу и сейчас, когда Астарион, кажется, неосознанно, гладил ее по плечу. От легкости и нежности этого прикосновения становилось дурно. Тав честно старалась не обманываться. Подставляя беззащитное горло, вплетая пальцы в его светлые вихры, задыхаясь и скуля под ним, утопая в глубоком кровавом взгляде, она всегда старалась помнить. Помнить, что эти сладкие речи в полубреду, вся эта бравада, каждый томный вздох зачем-то были Астариону нужны. Он действовал словно в великолепно поставленном, отрепетированном, реалистичном, но все же спектакле. И пусть. Тав, хоть и научилась брать себя в руки, принимать непростые решения, вести за собой отряд, глубоко внутри все равно дрожала от страха. Впервые, когда ее заклинание на корабле иллитидов нанесло смертельный урон, ей совсем не к кому было пойти. Некому было уронить голову на плечо и просто вырыдать этот ужас. Но потом в их отряде появился Астарион, со всеми его вычурными щегольскими нарядами и манерными замашками, — и с ним оказалось возможным хотя бы на мгновение забыться. Он не стремился говорить только по существу, внедряя в их зачастую тяжелые вылазки каплю веселья. При этом он всегда удивительно оказывался в нужном месте и в нужное время, чтобы прикрыть ей спину. Он не осуждал рациональные, но жестокие решения, и за это Тав была благодарна — еще больше моральных дилемм она бы не выдержала. Пока остальные хвалили ее за смелость, Астарион будто видел ее насквозь, видел правду за каждым рывком и ударом. Он протягивал бутылку вина, флиртовал, уже будто по привычке, и уводил Тав вглубь леса, позволяя бездумно повиснуть на своем локте. — Ты ведь жаждешь этого, потеряться во мне? — спросил Астарион в их первую ночь. Ох, Тав хотелось потеряться. Она желала потерять эти кровавые разводы, которыми была запятнана ее память, потерять свою усталость, потерять сожаления и сомнения. Потерять саму себя, в ком-то или в чем-то, вверить душу в знающие руки, чтобы ей сказали, что все обязательно будет в порядке, чтобы перестало так свербить на задворках ее измученного разума. Тав тогда, конечно же, ответила, что просто хочет повеселиться. Астарион на эти слова только еле заметно ухмыльнулся. Он чувствовал (знал) — врет. Астарион всегда заглядывал Тав в глаза перед тем как укусить, словно ища, и, что самое стыдное, отыскивая в них все так старательно спрятанное. Он пил ее кровь, а вместе с кровью, кажется, и все страхи. Ведь когда Астарион насыщался, а на коже набухали две свежие раны, не оставалось ничего, кроме его присутствия. Весь мир схлопывался до прохлады его пальцев и струйки крови, стекающей из уголка его улыбающихся губ… — Ты сама щедрость, моя сладкая, — облизывался он. ...а после до его сильных и уверенных толчков, доводящих до беспамятства и дрожащих коленей, и до руки на горле, отправляющей в полет. Несмотря на то, что Астарион безошибочно находил ее боль, он совсем забывал прикрыть откровенность своей. Когда они, запыхавшиеся и уставшие, лежали рядом, Тав приглаживала его светлые кудри за ушами и целовала густые брови, нос, нахмуренный лоб. Астарион вздрагивал на каждое прикосновение. — Ты слишком милая, — смеялся он, но не отстранялся, а, напротив, тянулся к любому проявлению нежности. В общем, Тав старалась не обманываться. Старалась, но катастрофически в этой задаче проваливалась. И пусть. Ведь сейчас, в рассветном мареве, окутанная запахом сырой земли, полыни и хвои, Тав видела Астариона самым прекрасным существом на свете. И забывала, что где-то там, вне обступивших их сосен, тишины и прохладной ладони на ее обожженном солнцем плече, есть мир. Вдалеке закричала птица, и Тав вздрогнула, выдавая себя. — С добрым утром, прелесть, — тут же отозвался Астарион своим приторно сладким, тягучим, как мед, голосом. Умиротворение с его лица исчезло, будто мираж, и вернулось куда более привычное хитрое выражение. Тав ощутила укол разочарования: он снова играл, и ей не оставалось ничего, кроме как подыгрывать. Однако можно было и попытать удачу. — С добрым, — произнесла Тав, поднимаясь со спальника и садясь рядом — плечом к плечу. Его рука тут же соскользнула на ее талию и притянула еще ближе. — И часто ты так встречаешь рассвет? — А ты часто так за мной подглядываешь? — усмехнулся Астарион, утягивая девушку к себе на колени. — Каюсь, — не стала таиться Тав, укладывая обе ладони на чужие плечи. — Но и ты согласись, на моем месте любому бы было сложно удержаться, — Астарион одобрительно улыбнулся и потянулся было за поцелуем, но Тав в последний момент наклонила голову, увиливая. — И ты не ответил на вопрос. — Ты умеешь польстить, милая, — еще мгновение он красовался ухмылкой бывалого соблазнителя, но после по его лицу словно пробежала трещина. Тав замерла, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть миг возможной честности. Внезапно она заметила, какие же все-таки темные тени лежали у Астариона под глазами. Он посмотрел на нее неожиданно устало, и все его долгие годы безрадостного существования стали как никогда очевидны. — На самом деле, почти каждый, — признался он и отвел взгляд. — Я не видел солнца почти двести лет, пока служил Касадору — еще тише добавил он. Тав погладила чужую щеку, Астарион прикрыл веки, перехватывая ее запястье и целуя в раскрытую ладонь. — Каково это — снова иметь возможность выходить на свет? — Сложно, — вздохнул он. — Я забыл, как много вокруг цветов. Поначалу это, — Астарион сглотнул, — отвлекало. Тав обняла его, позволяя уронить подбородок себе на плечо, туда, где красовались две свежие кровавые отметины. — Не хочу утомлять тебя этими разговорами, моя сладкая, — зашептал Астарион, ведя носом по незажившим ранам. — Позволь мне… — начал он, опрокидывая Тав спиной обратно на спальник. — Астарион, — серьезно произнесла Тав, беря его лицо в обе ладони, — ты вовсе не утомляешь. И ты можешь выпить крови и просто так. Без этого, — девушка запнулась, не сумев подобрать верное слово. Спектакля? Притворства? Вранья? — Без этого всего, в общем. Астарион недоверчиво покосился на нее, застыв на вытянутых руках. Тав поджала губы и протянула ему запястье. — Это безрассудство, ты в курсе? — беззлобно хмыкнул он и удобнее перехватил предложенную руку, губами находя пульс. — Вряд ли кто-то вообще предлагает свою кровь вампиру — вот так. — Тебе нужны силы, — примирительно улыбнулась Тав. — И ты правда можешь просто попросить. Я не хочу, чтобы ты делал то, чего на самом деле не хочешь. Астарион метнул в ее сторону неясный болезненный взгляд. Тав зажмурилась, когда его клыки пронзили кожу.