Отмаливай грехи свои.

По всему храму разносятся свист ударов плети и громкие вскрики нашкодившей монахини. В эту казалось холодную ночь - два разгоряченных тела в храме занимались воспитанием бедняжки. — Молилась ли ты на ночь, Федора? Раздался спокойный, глубокий и хриплый голос. Батюшка имел над ней особый контроль... Монахиня чувствует горячую искру где то внизу живота. Мужчина, что стоял сзади заслуженно заставлял что то мокрое течь по ногам ещё одной служительницы. Руки мягко гладят поясницу, собирая капли пота от перевозбуждения, поднося пальцы к сокровенному местечку, но тут же убирая под недовольный хнык. — Батюшка, нет... — голос выдавал всё возбуждение, заставляя чувствовать себя той ещё ивзращенкой. Она чувствует как иконы гневно и осуждающе смотрят на монахиню, что провинилась и терпит сегодняшнее наказание. Его взгляд прожигает её спину насквозь, она была поклясться, что чувствовала как голодный взгляд священнослужителя пожирал её мокрую киску, заставляя нервно сжаться и мысленно просить большего. Свист эхом прошёлся по всему храму, заставляя девушку вскрикнуть и поджаться. Её пороли как нашкодившую девочку. Позорно. Стыдно. Приятно. Она стоит на Средней части храме, прямо перед Иконой Дня, по бесстыже виляя голой задницей перед батюшкой от нетерпения, а из складок льется весь её грех. — Стыд. Разве монахиня может позволить себе такой грех? — голос мужчины заставляет сжать кулачки, нервно сжимая пальцы в них же, стоя на коленях, прогибая зад под шлепки плети. Её ягодицы сейчас напоминали оттенок клубники, особенно при свечах которые освещали огрешивную божью рабыню, Николай Васильевич ещё сильнее жаждал впиться в эту зону губами. Свист. Снова удар, и снова вскрик больше походящий на стон, а из вагины позорно выделилась порция смазки. — конечно нет, Батюшка... — после услышенного Гоголь с особой силой ударил по горящему заду, заставляя Достоевскую с криком выгнуться, дергаясь на месте. Гоголь выкинул чёрту плеть, быстро подходя к провинившейся, дергая за апостольник, запрокидывая её голову. Достоевская тяжело дышала, не смея взглянуть в глаза мужчины. Его голос был не только рассерженным, но в нём наблюдалась нотка удовольствия от происходящего. — блудница, что ты позволяешь себе? Так бесстыдно течь перед Святым Отцом! Грязная, грязная женщина, побойся бога... — Гоголь поглаживает ягодицу, задирая мешающую рясу к верху, шлепая по ней. Священнослужитель продолжал отчитывать бедняжку, что текла как не в себя — Ты только услышь, как ты позволяешь себе стонать прямо перед Иконой Дня? Разве тебе не стыдно? Ты стонешь прямо перед Богом и его ангелами. Они явно не довольны тобой.. — мужчина шептал прямо на ухо, слушая как женщина стонет под ним, пытаясь сдвинуть ноги. Зуд между ног заставляет скулить и жаждать не по детски. Чужие пальцы внаглую полезли под рясу, разрывая нижнее белье. От такой силы Федора застонала, возбуждаясь сильнее, внизу тянет ещё больше от того, перед кем она прогибается. Сильный, властный мужчина, который трогает её своими крепкими пальцами и руками, он воспитывает её, шлепает как хулиганку, его голос такой хриплый и низкий. Достоевской было бы сложно признаться от чего она возбуждается сильнее, от своих мыслей о старшем или от его действий. Тем временем мужские пальцы рвано и агрессивно мазнули по клитору, который был первозбужденным и взбух так сильно, что Федора высунула язык и крикнула. Пальцы исчезли так же быстро, как и появились. Под конец Николай мягко шлепнул чувствительную самку по пизде, вытирая обильную смазку о свои штаны. Грубо подняв за волосы, родимый потащил жертву к Амвону, заставляя пасть на маленькую возвышенность. Перевернув затворницу на спину, Святой Отец берёт за подбородок, грозно смотря на дрожащую пассию. Единственное, что сейчас крутилось в голове самца, так это успокоить и приласкать избитую. Но рано. Стиснув зубы, Николай облизнул губы, хватается за плечи сестры по религии, заставляя её вжаться в пол. Рыкнув что то на своём, Гоголь взялся за ткань лифчика раздирая его в клочья. Федора вскрикнула от страха и ещё прилива возбуждения от силы оного. Всхлипнув, Достоевская отводит взгляд, алеет, а её соски начинает покалывать. Её грубо берут за воротник рясы, снова поднимая на ноги. Дрожащими и вялыми конечностями священнослужительница находит престол, падая на него спиной. Сильная персона тут же прижала её к этому престолу, заставляя пискнуть. — Батюшка, о Святой Отец, сжальтесь!.. — просит сестра, стоная от простого присутствия духовного представителя. Он прижимает её к престолу, сжимая одну из грудей. — Блуднику сладок всякий хлеб: он не перестанет, доколе не умрёт. — спокойно и медленно произносит Гоголь, шлепая развратую, — А ты, сестра, коль не замужняя, так от жажды своей в грех лезешь.. — он прижимается к окаянной, целуя в губы нежно-нежно, смакуя этот момент, будто ожидал его всю свою жизнь. Отрываясь от губ, гладит монахиню по щеке. — И за грех свой, ты будешь отвечать сполна. Снова шлепок по заднице, под удовлетворенныы вскрик. Недолго приласкав груди грешной, Гоголь наконец рыкнул, снова беря женщину и ставя её на ноги. Фёдора прикрывается ладонями как может, ведь действительно не гоже женщине перед мужчиной так выглядеть. Ох совсем не гоже. Гоголь сам задирает рясу, расстегивая свою ширинку. Гневно смотря на женщину, что совсем замерзла, избита и напугана, но до предела возбуждена, нужно утешить после наказания. — Возлюби ближнего своего, как самого себя. И сойдёт грех гордыни, кровь чиста будет. — Гоголь закинул голову, глубоко вздохнув, — на алтарь, быстро. Перепуганная и до жути возбужденая баба следовала приказа мужика, быстро перебравшись на алтарь, вжалась в жертвенник. Мужчина скинул брюки с себя, оставшись в одной рясе, начиная подходить к монахине. Всхлипнув, Достоевская облокотилась об жертвенника, послушно ожидая своей кары и последующего поощерения в виде удовольствия. Сглотнув, она чуть приоткрыла глаза, видя перед собой разгоряченного, тяжело дышащего мужчину, что видимо тоже впал в грех прелюбодеяния. Мужские крепкие руки в миг схватили за бедра, не позволяя их сдвинуть или начать тереться. Достоевская тихо промычала, чувствуя ещё один шлепок на ягодице. Её опрокинули на жертвинника, полнимая за ноги. Чужие пальцы вернулись на своё место, активно натирая клитор. Стоило послушнице прикрыть глаза, стоная от сладкого удовольствия, что пробивал её тело электрическими разрядами, Гоголь перевернул монашку, заставляя чуть прогнуться. Священник взял за запясться растерянную монашку, закрепляя её руки в гильотину. — Батюшка... — Федора разочарованно застонала, чувствуя наставника всего лишь задом, и не имея право смотреть в лицо своему спасителю от греха. Священник мягко оглаживал бедра, шлепая по ним, наконец возвращая руку на клитор, пальцами теребя клитор раскрепощенной. Окоянная извивалась в путах, вися и выгибая зад перед духовным лицом, раздвигая ноги и насаживаясь на пальцы самостоятельно. Мычание и хныки так и сходили с уст развратной бабы, что сейчас желала одного. — Голодная.... Бедная баба, хорошая ведь жена бы вышла. Оказалось служить мужику угоднее, нежели Богу, верно?.. — самец не мог более проявлять жестокость к самке. Ведь и вправду бедная, 40 послужных лет без мужика тяжело пришлись. — Заслужила. Гоголь рыкнув, схватил Достоевскую за бедра, убирая пальцы от клитора. Прислоняя головку к скользкому входу, что так и пытался втянуть в себя орган. Довольная улыбка так и не сходила с лица развратной. — Святой Отец, я прошу... Ради Бога, прошу... — Не упоминай имя Господа в такие моменты, голодная баба... — Гоголь напоследок шлепнул по бедру, входя в податливое лоно. Достоевская закатила глаза, вставая на носочки от вдруг резко пронзившего её удовольствия. Стоная и мыча своё, монахиня от счастья и удовольствия читала наизусть выучинную молитву, что должна прочитать вчера ночью. Гоголь закатил глаза, усмехаясь под себя. Маленькая девочка, что так беззащитно держала свои связанные руки в гильотине вместе с головой, сейчас стояла на носочках и совсем потеряла контроль. Николай начал толчки в женское начало, постепенно ускоряясь. Шлепки кожи друг об друга заполнились храм, где никого не было. Сегодняшняя жертва в качестве Достоевской, разложенной на алтаре на жертвеннике, ни о чём не жалела и стонала для мужчины. Второй не отставал, двигался в нужном направлении, чувствуя как мышцы сжимают его сильнее и сильнее, ощупывает тело, находя улыбку монашки в такие моменты забавной. Закусив губу, последней каплей для Святого Отца стало то, как энергично Федора стала звать оного, прося быстрее и глубже. Как не заботиться о слабых?.. Жалость плохое качество, Гоголь положио ладони на поясницу своей напарнице, начиная грубее вбиваться в тело связанной. Нет-нет, он слишком полюбил её за всё это время, она точно его.. — Батюшка Коля!.. Коля.. Ааах.. Ммааахх... Мамочки!!.. Николай Васильевич... Ааа.... — баба была очень болтливой, Гоголь слушал с удовольствием — Кончаю, кончаю!!.. Ааахж... Батенька!.. Прямр на алтаре, какой позоААХХх... Женщина забилась в путах, а Гоголь зарычал с какой силой его сжимали внутри. Достоевскую охватил сильнейший оргазм, не выпуская мужчину, заставляя оного кончить вместе. Горячая сперма залила внутри всё, помогая женщине выловить ещё пару минуток удовольствия. Тяжело дыша, Гоголь закинул голову, понимая, что молитвами от такого греха уже не откупишься... В жёны, точно в жëны.... Осводив от оков бедняжку, что пострадала больше всего, священник мягко похлопал по голове, и ушёл проветривать священное сооружение, счастливо посвистывая, слушая тихие стоны Достоевской, что не ещё не отошла.