Не оглядывайся

***

— Выслушать тебя? Голос Му Цина, всегда сдержанный, теперь звучал хрипло, как ржавый клинок, вырванный из глубокой раны. Его слова были тяжелы, пропитаны горечью веков. — Нет, Фэн Синь. Он шагнул вперед, и в его глазах, обычно холодных и непроницаемых, бушевал ураган. — После восьмисот лет унижений… после того, как ты раз за разом отворачивался, когда я гнил заживо, работая на твои планы… ты осмелился попросить меня выслушать тебя? Горькая усмешка искривила его губы. — Когда я кричал, умоляя о помощи, ты слушал кого угодно – льстецов, глупцов, да любого смертного! Но мои слова… — он резко вдохнул, пальцы впились в ладони до крови. — Мои слова для тебя всегда были пустым звуком. Я был тенью, орудием, вещью, которую можно бросить в грязь, если она перестала быть удобной! Его голос сорвался, обнажив ту самую рану, которую он так тщательно скрывал веками. Боль, накопленная за долгие годы, прорвалась наружу, подобно лавине. — И что я получил взамен? Тишина повисла между ними, тяжелая и давящая. — Осуждение. Клевету. Презрение. Пинки. Плевки. Твои удары, — он выплюнул слово, будто яд. — Будь я хоть трижды Небесным Владыкой или последним смердом — ты не имел права! Фэн Синь побледнел, его лицо отражало ужас и раскаяние. — Му Цин, я… — Заткнись. Му Цин выпрямился во весь рост. Впервые за восемьсот лет он смотрел на Фэн Синя не снизу вверх, а на равных, с презрением и негодованием. — Я ухожу. Он развернулся, плащ взметнулся, как крылья раненой птицы. Он не оглянулся. А в десяти шагах, за кустом пионов, Ши Цинсюань яростно рвал свой веер, кусая губы до крови. Он видел все – как дрожали плечи Му Цина, как его ногти вонзались в ладони. — А-Цин… — вырвалось у него шёпотом, но он тут же прижал руку ко рту. Слишком поздно. Му Цин замер. Медленно повернул голову. Их взгляды встретились, и в глазах Ши Цинсюаня не было ни жалости, ни осуждения. Только чистая, безумная ярость за него, за все те годы, когда его игнорировали и унижали. И что-то в Му Цине… треснуло. Его защитная стена рухнула. Ши Цинсюань не выдержал и бросился к Му Цину, едва тот оказался достаточно близко. — Всё… всё хорошо? – голос его дрожал от страха и беспокойства, что обуяли его в один момент. Му Цин, не отвечая, молча взял его за руку и, крепко сжимая, потянул за собой. Прочь от этого места, прочь от Фэн Синя, прочь от всего, что причиняло ему боль. Прочь в будущее, где, возможно, их ждало счастье. Наконец-то. — Цин-эр... Ши Цинсюань не мог скрыть дрожь в голосе. Его пальцы вцепились в рукав Му Цина так крепко, словно он боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, как призрак. Му Цин не ответил, резко рванув его за собой, шагая быстро, почти бегом – прочь от ненавистных стен, прочь от него. — Му Цин! Ши Цинсюань споткнулся, но не отпустил его руку. В его глазах читался немой вопрос: «Что случилось? Что он тебе сказал?». Но задать его вслух он не осмелился. Только за воротами, в тени старой сливы, осыпающей землю лепестками, словно слезами, Му Цин остановился. Дыхание сбилось, тело напряжено. — Ничего не спрашивай. Его голос был хриплым, словно он говорил сквозь стиснутые зубы, каждое слово давалось с трудом. Но Ши Цинсюань не смог сдержаться. Его сердце разрывалось от беспокойства. — Ты… ты дрожишь. Он осторожно коснулся руки Му Цина, и тот вздрогнул, словно от ожога. — Я сказал, не спрашивай! Резкий взмах рукой сбросил с ветвей последние лепестки сливы, взметнув их в воздух, как снежинки в вихре. Ши Цинсюань замер, наблюдая за кружащимися лепестками. Потом медленно, очень медленно, обнял Му Цина, словно опасаясь, что тот рассыплется у него в руках. Его объятия были нежными, полными заботы и молчаливого сочувствия. — Хорошо. Не буду спрашивать. Пауза. Тишина, наполненная невысказанной болью и тревогой. — Но я здесь. Всегда. Му Цин зажмурился, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. — Дурак… Но его голос уже не был таким жестким, как прежде. В нем прорезалась усталость, и… что-то похожее на благодарность. Ши Цинсюань прижался к его спине, чувствуя, как сердце Му Цина, всегда бившееся так яростно и одиноко, наконец-то начинает успокаиваться, обретая долгожданный покой в его объятиях. — Глупый… Голос Му Цина дрогнул, и он резко отвернулся, стараясь скрыть слабость в глазах. Но Ши Цинсюань уже видел. Всегда видел. — Да, глупец, — мягко согласился Ши Цинсюань, не отпуская его руки. — Твой Глупец. Его пальцы осторожно разжали кулак Му Цина, освобождая пальцы, стиснутые до белизны, словно распутывая узлы ярости, затянутые слишком туго. — Ты… не должен, — Му Цин попытался вырваться, но силы его иссякли. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — А каким ты должен быть? – Ши Цинсюань приподнял бровь, и в его глазах мелькнула знакомая упрямая нежность. – Каменным? Бесчувственным? Ты же не статуя, Му Цин. Ты – человек. Му Цин резко вдохнул, словно эти слова обожгли его. — Я… Он хотел сказать: «Я не заслуживаю этого», «Я не могу быть слабым», «Ты пожалеешь». Но Ши Цинсюань не дал ему закончить. — Замолчи, — он прижал ладонь к губам Му Цина, а другой рукой обвил его талию, притягивая ближе. – Я не Фэн Синь. Я не отвернусь. И мне плевать, сколько демонов ты носишь в душе – я буду рядом, даже если они решат вырваться наружу. Му Цин замер, словно окаменев от неожиданности и… нежности. — Почему? – прошептал он, голос звучал почти по-детски потерянно, хрупко. Ши Цинсюань улыбнулся – той самой улыбкой, которая всегда сводила Му Цина с ума. — Потому что ты – мой. И я никому не позволю сломать тебя. Даже тебе самому. И тогда Му Цин, наконец, сдался. Он облокотился лбом на плечо Ши Цинсюаня, пальцы вцепились в ткань его одежды, будто боясь, что если отпустит – исчезнет последняя опора. — ...Я всё равно ненавижу его. Голос Му Цина звучал глухо, лицо было спрятано в плече Ши Цинсюаня. Ши Цинсюань почувствовал, как горячие слезы пропитывают тонкий шелк его одежды, оставляя темные пятна. — Знаю, — повторил Ши Цинсюань, ещё крепче прижимая Му Цина к себе. Его пальцы, осторожные и нежные, запутались в темных волосах Му Цина. Му Цин резко дернулся, пытаясь отстраниться: — Прекрати, я не… не… Но слезы, сдерживаемые восемьсот лет, наконец, прорвались наружу. Он сжал кулаки, пытаясь вытереть их тыльной стороной ладони, но Ши Цинсюань поймал его запястье. — Не прячься, — прошептал он, прижимая ладонь Му Цина к своей груди, прямо над сердцем. — Видишь? Я тоже дрожу. Мы дрожим вместе. Это не стыдно. Му Цин фыркнул сквозь слезы, но не стал сопротивляться. Его плечи содрогались от рыданий. — Ты… идиот… — Твой идиот, — беззастенчиво согласился Ши Цинсюань, встречаясь с ним взглядом. — И если ты прямо сейчас не обнимешь меня обратно, я обижусь. На целых… — он сделал театральную паузу, — пять минут! Уголок губ Му Цина дернулся. Он пытался сохранить хмурое выражение лица, но это было безнадежно – особенно когда Ши Цинсюань начал целенаправленно щекотать его бок, зная его самые чувствительные точки. — Прекрати! — Му Цин вздрогнул, и неожиданный смех вырвался из его груди, смешиваясь со слезами. — Вот видишь, — торжествующе прошептал Ши Цинсюань, прижимая лоб к виску Му Цина. — Ты ещё умеешь смеяться. Значит, не всё потеряно. Му Цин закрыл глаза. Ветер играл с их волосами, переплетая темные и светлые пряди. Лепестки сливы кружились вокруг, словно сама вселенная замерла в этом мгновении, храня их хрупкое счастье. Они стояли так долго, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая небо в яркие цвета. — …Пойдём домой? — наконец тихо спросил Ши Цинсюань, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть Му Цину в лицо. Му Цин медленно кивнул. Дрожь в его теле утихла. — Пойдём. И когда их пальцы переплелись, он больше не чувствовал себя вещью. Он чувствовал себя живым.

***

Где-то вдали, за высокими стенами, Фэн Синь стоял, сжимая в руке один-единственный лепесток сливы, занесённый ветром. Он так и не смог заставить себя пойти вслед за Му Цином. Его гордость и эгоизм оказались сильнее. А Му Цин больше не оглядывался назад. Он шел вперед, навстречу будущему, рука в руке с Ши Цинсюанем, оставляя позади все страдания и обиды.