Увидимся во сне

      Тьма вначале была полной. Густая, влажная, как дым от аромата чёрного ладана — она казалась живой. Гермиона стояла босиком на прохладном каменном полу, где-то посреди безымянной комнаты, чьи стены терялись во мраке. На ней — ничего, кроме тонкой полупрозрачной рубашки, влажной от пота и такой лёгкой, что каждый её шаг был прикосновением к самой себе.       В этой тишине было слышно только её дыхание. Частое, сбивчивое. Шаг. Щелчок каблуков — не её. Позади. Он.       Его присутствие не требовало имени. Она знала, кто это. Чувствовала его магию, холодную и обволакивающую, как бархатная перчатка на горле. От него пахло чем-то опасным и возбуждающим: чёрный чай, перец, кожа, и что-то более интимное — то, что она не осмеливалась называть.       — На колени.       Голос не был громким. Он был непозволительно спокойным, как команда, которой её тело подчинялось без разрешения разума. Колени предали её легко, предсказуемо — и она оказалась на холодном камне, трепеща. Подол сорочки задрался, обнажив бедра.       Он подходил медленно, кружил возле неё как хищник перед жертвой. Она не поднимала взгляда, хотя хотела — но знала, что нельзя.       — Руки за спину. — Шёпот — как ласка лезвия.       Тонкие магические нити — почти как свет, почти как дым — выскользнули из воздуха, обвились вокруг её запястий, скрепляя их. Она вздрогнула — и от страха, и от возбуждения. Запястья пульсировали, кожа горела от иллюзии прикосновения.       — Ты не говоришь, пока я не позволю. Поняла?       Она неуверенно кивнула. И тут же — щелчок по щеке, не сильный, скорее символичный.       — Словами, Грейнджер. — Голос стал ниже. Бархатный и угрожающе терпеливый.       — Д-да… Поняла.       — Хорошо. Тогда ты заслужишь прикосновение. В качестве поощрения.       Он встал за её спиной. Пальцы — настоящие или нет? — скользнули вдоль шеи, вниз по позвоночнику. Лёгкие, изучающие, невидимые — но её будто прошибло разрядом тока. Она выгнулась.       — Такая податливая. Готова рассыпаться от пары движений.       Она застонала — тихо. И тут же почувствовала, как нити на запястьях затянулись крепче. Принуждение. Контроль. Подчинение.       — Ты будешь слушаться сразу, милая? Или мне придётся использовать порку? — Она замерла. Слова осели жаром между её бёдер, и тело отозвалось предательским импульсом желания.       — С–сразу… Я…       — Пока что ты — просто дрожащая сучка. Но я научу тебя.       Он раздвинул её колени носком ботинка. Медленно. Почти с заботой.       — Скажи, что хочешь, чтобы я тебя коснулся.       Она закусила губу. Чувствовала растерянность, унижение, а ещё — сладкое, запретное возбуждение, накрывавшее её волнами.       — П-пожалуйста… коснись…       — Назови моё имя, Грейнджер? Покажи, что ты поняла, кто ты.       И она сказала. И указала. А он — начал свою сладкую пытку.

***

      Гермиона проснулась резко, как будто из глубокой воды вынырнула на воздух, и первое, что она ощутила, — это липкий жар между бёдер, будто тело не желало отпускать её из того сна, продолжая дрожать, подёргиваться, сжиматься в безмолвных остатках оргазма, который, казалось, был таким реальным, таким плотным, что его можно было бы вырезать из воздуха остриём палочки.       Ткань простыни под ней была влажной — не от пота, а от чего-то куда более постыдного, и это осознание нахлынуло на неё одновременно с пронзительным чувством унижения и растерянности: как, как она могла увидеть такой сон, такой грязный, такой обнажающий, и — хуже всего — о нём?       Она лежала, не двигаясь, с полураскрытым ртом, ощущая, как её грудь вздымается под ночной рубашкой, слишком тонкой, слишком тесной, как если бы ткань всё ещё не могла отделить её от чьих-то невидимых пальцев, от голоса, вкрадчивого и повелевающего, всё ещё звучащего внутри неё, будто магия сна не рассеялась, а лишь спряталась где-то под кожей.       Гермиона сглотнула, медленно села на кровати, и, несмотря на утреннюю прохладу спальни, ощутила, как по позвоночнику ползёт капля пота, ледяная, острая, как напоминание. Она с трудом дышала, будто внутри было что-то не до конца прожитое — или, наоборот, слишком острое, чтобы его можно было оставить позади.       Пальцы дрожали, когда она подняла их к виску — лоб был горячий. Сердце билось быстро, почти больно, и всё её тело отзывалось на этот ритм, как будто всё ещё жило в такт чужим приказам.              Гермиона сидела, вцепившись пальцами в край матраса, и пыталась дышать. Она хотела рациональности, логики, анализа — но всё, что у неё было, — это влажное бельё между ног, сладкое томление внизу живота и голос, всё ещё звучащий в голове.       «Скажи, что хочешь, чтобы я тебя коснулся», — и она сказала. Она не должна была это говорить. Но она сказала. И он услышал?       Гермиона спустилась в Большой зал позже обычного — не потому что проспала, нет, она проснулась рано, слишком рано, как будто её выдернули из сна в момент кульминации (что, в общем-то, так и было), и весь остальной час провела, лежа на спине, глядя в потолок и ощущая, как сердце колотится в груди так, будто оно бежит марафон в темноте, спасаясь от чего-то, что не имеет формы, но оставило в теле всё: дыхание, пульс, предательскую влажность.       У неё дрожали пальцы, когда она застёгивала манжеты рубашки. Рука несколько раз соскальзывала с пуговицы. Руки, которые во сне его держали предательски её не слушались сейчас.       Теперь, когда она шагала по длинному коридору, ощущение сновидения всё ещё оставалось в теле — не как память, а как тень под кожей, где-то в суставах, в животе, в коленях, в самой походке.       Это не был просто сон. Он был слишком реальным, а ещё в нём был Малфой. Почему Малфой?       Зал был уже наполовину заполнен: ученики оживлённо болтали, раздавались звуки скрежета приборов по тарелкам, стуки кружек и аромат поджаренного хлеба, тыквенного сока, жареных грибов. Она села рядом с Гарри и Джинни, которые что-то обсуждали — очередной матч по квиддичу, разбор ошибок, смешной момент с Захарией Смит — но слова пролетали мимо ушей Гермионы, как будто вода утекала сквозь решето.       Она сидела с прямой спиной, словно её позвоночник заменили на хрупкий стержень из стекла, и всё внутри сжималось, потому что он уже был здесь. Он сидел за столом Слизерина. Он ел. Он говорил с кем-то, повернув голову в сторону — и всё это было бы нормальным, обыденным, но она знала, что он чувствует её взгляд, даже когда не смотрит.       Она сделала вид, что наливает себе кофе, но, когда подняла глаза — их взгляды встретились. Он не моргнул. Просто посмотрел, очень долго. И спокойно. Не с вызовом, без насмешки. Но… с чем-то.       Что он знает? Почему он смотрит так, будто уже был там? В том сне. Внутри неё.       Он отвернулся первым. Сделал глоток из чашки и продолжил разговор, будто ничего не произошло, будто он не пришёл к ней в её сне, не заставлял её дрожать и говорить такие слова, которые она никогда бы не произнесла наяву.       Гермиона почувствовала, как щёки вспыхнули жаром от воспоминаний и ощущений. Она спрятала лицо за кружкой и сделала глоток, обжигая язык, не обращая внимания на укол боли — реакция была слишком сильной. Потому что то, что происходило, преследовало её не проходящим ночным наваждением, переставало быть фантазией сонного мозга, случайной проекцией её напряжённого сознания.       Почему именно он? Почему — снова? И почему всё было так чётко, так телесно, так… точно?       Пальцы сжали ручку чашки. Она вспомнила, как он сказал: «На колени». Тон — вкрадчивый, ленивый, властный, почти насмешливый, и то, как её тело подчинилось, без единого возражения, со стыдливым трепетом.       Она отвела взгляд от стола Слизерина. Слишком поздно. Он снова смотрел на неё. Немного в сторону. Слегка прищурившись. Как будто ждал, как будто проверял — посмотрит ли она? Ответит ли?       И снова — ничего. Он кивнул кому-то рядом и отвернулся, совершенно невозмутимо. Оставил её вариться в собственных мыслях, как будто между ними не было ничего. Но между ними ничего и не было. Это всё её сон. Но почему тогда?       Эта мысль билась в её голове, как мотылёк о стекло. Почему он ей снится? Почему именно он? Почему эти сны возбуждают её так, как не возбуждало ничто в жизни? Почему он смотрит, будто знает всё в каждой мелкой детали? И почему — в этих снах — она хочет, чтобы он не останавливался?       Библиотека была тише обычного, хотя и не безмолвна. Шепот пергамента, дыхание воздуха сквозь старинные стеллажи, шаги вдалеке, как лёгкое эхо — всё это создавало ощущение зыбкого уединения, как будто сама комната с её бесконечными рядами книг и лампами с янтарным светом существовала вне времени, в каком-то медленном, приглушённом потоке, где мысли текли гуще, а чувства обнажались невидимо, словно кожа под тканью.       Гермиона сидела в углу зала, ближе к старым свиткам, с книгой перед собой, в которой она не прочла ни одной связной строки за последние десять минут. Взгляд её скользил по словам, но разум вновь и вновь возвращался к утреннему взгляду Малфоя — к той нелепо спокойной осознанности, с которой он смотрел на неё, как будто в его голове лежала карта её тела, выученная наизусть, как будто он не просто был там — он помнил.       Она попыталась сосредоточиться. Древние законы о магических контрактах. Абсурдно плотный шрифт, сухие формулировки, запутанная логика. Но в памяти снова всплывал шёпот: «Скажи, где ты хочешь, чтобы я тебя коснулся.»       И, как назло, пальцы сами скользнули к краю стола, к тонкой, чувствительной коже запястья — там, где во сне были путы, тёплые и пульсирующие.       Щелчок ботинка по каменному полу был едва слышен, но она вздрогнула — в этом движении, в этой походке было что-то узнаваемое, и её тело отреагировало раньше, чем сознание осознало, кто приближается. Он появился из-за стеллажа, как будто не шёл — а уверенно знал, где её найти. Тонкая улыбка, почти насмешка, играла в уголке рта. Волосы чуть растрепаны, манжета рубашки небрежно подвернута, будто он только что вышел из постели. Чужой, опасный, красивый, и оттого — ещё более пугающий.       — Грейнджер, — голос мягкий, даже вкрадчивый, но в этой мягкости было что-то вызывающее, — ты всегда выбираешь самые тёмные углы. Тебе не нравится, когда на тебя смотрят?       Она подняла взгляд, стремясь к спокойствию, к отстранённой резкости, которую так легко было выдавать в спорах, но теперь, когда он стоял так близко, в узком проходе между стеллажами, когда их разделяла лишь ширина стола, — что-то внутри неё сжалось, предчувствием, воспоминанием, желанием.       — Может, мне просто не нравится, когда за мной следят, — отрезала она, но голос предал: слишком тихий, почти хриплый.       Малфой ухмыльнулся, чуть склонив голову набок, и его глаза, светлые, пронизывающие, изучали её с тем же вниманием, как будто он пытался считать с её лица — узнает ли она?       — Ну, если ты не хочешь внимания, Грейнджер, тебе стоило бы вести себя… менее вызывающе, — произнёс он лениво, и в этих словах было слишком много двусмысленности. Она напряглась.       — Ты намекаешь, что я…       — О, я не намекаю, — перебил он, подходя ближе. Его пальцы скользнули по корешку книги, не глядя на него, как будто это касание принадлежало вовсе не пергаменту, — я говорю прямо. Ты сегодня весь завтрак смотрела на меня так, будто…       Он замолчал. Взгляд встретился с её. Губы чуть приоткрылись. Несколько секунд — тишины, неподвижности, напряжения. Она хотела что-то сказать, что-то обличающее, но он вдруг, медленно, с усмешкой, почти шёпотом, произнёс:       — Ты будешь слушаться сразу, милая? Или мне придётся использовать порку?       Мир замер. Воздух стал гуще. Височный пульс стучал, как молот. Гермиона застыла. Внутри что-то обрушилось с треском. Это не могло быть совпадением. Он не мог знать.       — Что ты… — начала она, и голос её дрогнул.       — Что я что? — переспросил он, будто невинно. Но в глазах — светилась искра. Он знал, и знал, что она поняла. Он следил за её реакцией. Он играл с ней.       Она встала. Резко, почти уронив стул на дощатый пол.       — Это… ты… — дыхание сбилось, горло сжалось. Она не могла выговорить. Не могла признаться. Не могла поверить.       — Что, Грейнджер? — голос был низкий, ленивый, и одновременно страшно уверенный, как будто он давно перестал быть мальчиком, а стал чем-то другим. Мужчиной? Магом, которому не нужны лишние слова.       И тогда он сделал последний шаг. Не касаясь. Просто навис. И прошептал, так, чтобы никто не услышал, кроме неё:       — Это был очень приятный сон. Особенно момент, где ты просишь… ещё.       И ушёл. Оставив её в библиотечной тишине. С пустыми руками, пылающим лицом, и телом, которое снова предавало свою хозяйку.       Это не могло быть совпадением. Никто — даже такой самодовольный, наблюдательный, зловредный тип, как Малфой — не мог случайно сказать именно эти слова. Она не произносила их вслух. Не писала. Не обсуждала. Слова были только внутри неё. В том сне, который ощущался до сих пор как физическая память — как будто на коже остались следы рук, которых не было на самом деле.       Она вернулась в свою спальню, плотно закрыла за собой дверь и заглушила несколькими заклинаниями, словно боялась, что собственные мысли можно будет услышать снаружи.       Магия, сказала она себе. Это должна быть магия. Может, кто-то наслал сонное проклятие. Может, это побочное явление от чтения редких текстов. Может, это какое-то психическое эхо, редкое магическое явление, похожее на слияние снов, описанное в «Оккультных свойствах бессознательного», том четвёртый. Но даже там — даже в самых экзотических случаях — требовалось прикосновение, артефакт, интенция. Что же связывало её и Малфоя?       Она принялась рыться в книгах. Искала, судорожно и яростно, словно если она найдёт нужную формулу, нужное слово — всё исчезнет, вернётся в рамки разумного, логичного, структурированного, где не было места тому, что происходило у неё под кожей. Но страницы оставались пустыми в самом важном. Ни одного объяснения, которое бы внятно укладывало всё: сны, ощущения, и его слова.       И тогда — в том почти маниакальном безмолвии, пропитанном тревожной магией — она поняла, что у неё остаётся только один путь. Проверить.       Не скрываться. Не избегать. А посмотреть в лицо тому, что её преследует. Провоцировать. Вынудить его выдать себя. Если между ними что-то есть — она должна увидеть это глазами, услышать в голосе, прочесть в его реакции.       Вечером на занятия она надела рубашку чуть плотнее по фигуре, чем обычно, позволила себе распустить волосы, которые обычно стягивала в тугой пучок, — и это изменение было не ради кокетства, нет, а как оружие: холодное, продуманное, острое. Она нанесла лёгкий блеск на губы, хотя сердце протестовало, а руки дрожали. Не для него. Для себя. Чтобы напомнить, кто она. Чтобы не чувствовать себя жертвой.       Когда они столкнулись в кабинете Зельеварения, она нарочно выбрала стол поближе. Поздоровалась ровно, сдержанно, не отводя взгляда. И всё время ощущала его рядом — кожей, затылком, тонким магнетическим полем, которое было слишком плотным, слишком живым.       Она смеялась чуть громче. Наклонялась над пергаментом, зная, что спина её выпрямлена, а шея открыта. Держала флакон с эссенцией чертополоха так, чтобы пальцы были видны ему и сияли в полумраке класса. Всё — как бы случайно, и всё — рассчитано.       И Малфой, чёртов Малфой, реагировал. Он не пялился. Он не бросался в бой. Но его взгляд задерживался на её запястьях дольше, чем позволительно. Он отвечал на вопросы чуть позже, чем обычно, как будто мысли его были не там. И в самый интересный момент, когда она держала ступку с расплавленным ингредиентом для зелья и аккуратно втирала смесь в пасту, — он наклонился ближе и прошептал у самого уха, почти невесомо, но с интонацией, которая пронзила её по позвоночнику:       — Хочешь, я сделаю это за тебя? Ты всё равно предпочитаешь, когда тебя направляют.       Гермиона сжала ступку так сильно, что хрустнула кость в пальце. Всё внутри оборвалось, сжалось, выстрелило вверх жаром. Он знал. Он продолжал. Он играл — как будто это была игра, в которую они оба уже согласились играть, даже если никто не произносил это вслух.       Она посмотрела на него. Прямо и с вызовом. С дрожащим, обнажённым нутром. И он — улыбнулся. Легко, невинно. Как будто ничего не сказал. А потом — снова отвернулся. Оставил её с пульсом в ушах, с жаром между ног, и с нарастающим, нестерпимым желанием: дойти до конца этой игры — или разрушить её к чёрту.

***

      Гермиона не помнила, когда точно погрузилась в сон — всё произошло как-то незаметно, будто граница между явью и бессознательным растворилась, потекла, как воск под пальцами, и она, уставшая от напряжения и нескончаемых мыслей, отдалась этой текучей тьме почти с облегчением.       Она открыла глаза — и всё вокруг было другим. Никаких окон. Ни кровати, ни знакомых предметов. Только мягкий, полутемный зал, просторный, будто выкованный из камня и бархата одновременно. Тени в нём не скрывали, а подчеркивали изгибы и контуры. Воздух был густым, насыщенным ароматом пряностей, мускуса и чего-то влажно-животного, от чего у неё по позвоночнику медленно пополз холодок.       На ней была тонкая ткань — словно сорочка, но без формы, прозрачная, скользкая, липнущая к телу в тех местах, где кожа уже начинала потеть от предчувствия чего-то неправильного. Или — слишком правильного. Она не знала, как оказалась здесь. Но тело её уже знало, зачем оно здесь.       Из-за спины донёсся звук: шаги. Мягкие, точные. Без спешки. Уверенные до дерзости.       — Снова ты, — прозвучал голос. Глубокий. Раскатистый. Медленный. — Значит, в прошлый раз тебе было мало.       Она замерла. Сердце билось неровно. Слова эхом отдавались в грудной клетке, будто сказанные внутри неё, не в пространстве. Он подошёл ближе, так, что тепло его тела стало ощутимым на коже.       — В прошлый раз ты терпела. Сейчас — примешь. Без жалоб, ясно?       Он не тронул её сразу. Дал ей время. Время — почувствовать, как она сгорает изнутри от молчаливого ожидания. И только когда она не выдержала и чуть повернула голову — ладонь обвилась вокруг её горла. Не сдавливая, напоминая.       — Не двигайся, — прошептал он, и от интонации у неё перехватило дыхание.       Он наклонился. Его губы коснулись её уха, дыхание обожгло кожу. А потом — звук: шелест ткани, треск кожаного ремня. В одну секунду она оказалась стоящей на коленях, лбом уткнувшись в меховой ковёр, руки разведены в стороны и запястья мягко — но неотвратимо — перетянуты тёплыми ремешками, словно сделанными не из кожи, а из самой ночи.       — Ты думаешь, ты контролируешь себя, Грейнджер? — Он говорил её фамилию медленно, с ленивой насмешкой, как лакомство, растягивая удовольствие. — Но твоё тело выдало тебя раньше, чем ты успела сформулировать мысль. Посмотри на себя. Ты уже ждёшь удара.       Первый — был хлёстким, по левому бедру. Она вскрикнула, но не от боли, а от унизительной вспышки желания. Второй — чуть ниже. И за ним — третий, четвёртый, пятый, пока кожа не заалела, пока спина не выгнулась, пока она не начала дышать резко, поверхностно, будто с каждым вздохом приближаясь к обрыву.       Он остановился. Тишина была оглушающей. Она ожидала следующего — и в этой тишине его голос стал особенно чётким:       — Дыши медленно, милая. Вдох. Пауза. Выдох.       Он касался её только голосом. Но он контролировал её телом. Дыханием. Ритмом. Он сделал её инструментом — послушным, пульсирующим. И она, несмотря на внутренний протест, чувствовала: в этом было освобождение.       — Хорошая девочка, — прошептал он, и у неё задрожали бёдра. — Ты всё ещё пытаешься думать? Всё ещё ищешь объяснение в книгах, пока твоё тело кричит правду наизусть?       Он встал на колени позади неё, раздвинул её ноги своим коленом — и в этот момент она поняла, как сильно хочет этого. Он не торопился. Пальцы — сначала только они — скользнули между её бёдер, медленно и уверенно поглаживая кожу, покрытую потом, обводя границы, но не касаясь центра. Не всё сразу. С ним по-другому не бывает.       — Мокрая. Конечно. Ты ведь любишь, когда тебя направляют, — прошипел он. — Умница. Знаешь, что нужно быть хорошей и послушной девочкой.       Он вошёл в неё в одно движение — резкое, без предупреждения, и она отозвалась звуком, в котором было и унижение, и жадность, и бессильное «ещё». Он двигался в ритме её дыхания, а потом — начал сам диктовать этот ритм, снова положив ладонь ей на горло.       — Не слишком глубоко. Не слишком быстро. Пока ты делаешь, как я говорю — ты дышишь.       И она делала то, что он ей говорил. Не потому, что не могла иначе — а потому, что хотела. Он бился в неё, пока удары не стали почти жестокими. Пальцы оставляли следы. Слова — прожигали. Она забыла, кто она. Забыла, что такое мир. Осталась только волна. Только голос и он, вбивающийся в неё с таким рвением, как будто в последний раз.       — Скажи. — Голос стал низким, почти хриплым. — Скажи, кому ты принадлежишь. Сейчас. Быстро.       И она снова подчинилась. Без колебаний. С чувством, которого никогда не позволяла себе наяву. Он кончил в неё. Глухо, с рычанием. Сцепив зубы, как будто не хотел. И всё ещё не отпускал, пока она не упала вперёд, разбитая, расплавленная, затуманенная.       Тьма сгустилась. Пространство рухнуло. Сон заканчивался.

***

      Она проснулась в поту, с влажным бельём, с бешеным пульсом, задыхаясь, с руками, вцепившимися в простыню, как в единственную опору. А в голове — его голос, будто не во сне, а в реальности:       «Скажи кому ты принадлежишь.»       Она лежала в темноте, распластанная по смятой простыне, и только слабый свет луны, пробивавшийся через приоткрытые шторы, серебрил её кожу — влажную, горячую, будто и воздух вокруг впитал запах сна, его голос, его пальцы, как будто сама комната стала участником, свидетелем, продолжением того, что с ней только что произошло.       Сон закончился, да. Но тело не знало об этом. Пульс всё ещё отдавался в горле, между бёдер — глухо, настойчиво, стыдно; грудь поднималась прерывисто, в ней ещё слышалось его «вдох… выдох», и она не могла отделаться от ощущения, что он по-прежнему рядом, будто спрятан в тенях, или хуже — в ней самой, как заклятие, которое сработало слишком точно.       Она обхватила себя руками — не для тепла, нет, — а чтобы удержать: себя, мысли, эту дрожь, которая никак не проходила, дрожь желания, стыда и беспомощности, свернувшихся где-то в животе в невыносимый, тлеющий клубок.       «Ты принадлежишь мне.»       Эти слова, вбитые в сознание голосом, с каким его никогда не слышала наяву — слишком глубоким, слишком настоящим, чтобы быть просто сном — не отпускали. С каждым разом, как она вспоминала их, кожа покрывалась мурашками, соски напрягались, и стоило ей чуть-чуть сместить ноги, как внизу снова отзывалась вязкая, непрошеная, позорная влажность.       Она перевернулась на живот. Не помогло. Она закинула ногу на подушку, прижавшись бедром — и тут же почувствовала, насколько всё внутри ещё открыто, распахнуто, как будто след от его рук, от его… проникновения остался не где-то в сознании, а физически, ощутимо, глубоко, слишком реалистично, чтобы назвать это иллюзией. Это сон. Просто сон. Просто тело. Реакция. Гормоны.       Всё. Прекрати. Успокойся.       Но как успокоить себя, если тело жаждало продолжения? Если ей хотелось, чтобы он снова схватил её за горло, за волосы, чтобы снова сказал это:       «Хорошая девочка. Мокрая. Моя.»       Боже. Она сжала простыню в кулак и прикусила губу — сильно, до боли, до железного привкуса — чтобы проверить, жива ли она вообще, или всё ещё застряла в том сне, в том ужасном, бесконечно прекрасном сне, где всё было слишком остро, слишком точно, слишком унизительно, чтобы быть фантазией.       Она думала о том, что бы это значило, если он тоже это видел. Если всё происходящее — не просто галлюцинации её воспалённого желания, а что-то общее. Связь? Заклятие? Проклятие? Или, может быть, он хочет её точно так же. Может быть, он видит её именно так. Может быть, он тоже мечтает ей приказывать. Поркой. Голосом. Тенью. В точности как он делает это в её голове.       Она зажмурилась, запрокинула голову на подушку и зашептала одними губами: «Хватит. Хватит. Хватит».       Но тело всё ещё не верило, что это был только сон. Оно тянулось к нему, к его голосу, к его рукам — всё ещё помнящим, каково это быть использованной, принадлежать, потерять себя до основания. И когда она, наконец, в четвёртый раз перевернулась, откинула простыню и встала босиком, чтобы подойти к окну, прижаться лбом к холодному стеклу и глотать воздух так, будто задыхается, — она поняла:       Спать она уже не сможет. Не этой ночью.       Утро выдалось предательски ясным — из тех, что будто нарочно высвечивают внутреннюю нестабильность, обнажают её в ярком, холодном свете, не оставляя ни полутонов, ни спасительных теней. Гермиона поднялась с постели с ощущением, будто её тело — не её: каждое движение отзывалось тянущей слабостью в бёдрах, в затылке гудел пульс, и даже под струями горячей воды в ванной она не могла избавиться от впечатления, что за ней кто-то наблюдает — не физически, а тоньше, изнутри, из её собственной памяти, из сна, чьё эхо всё ещё вибрировало под кожей.       Робкая надежда, что дневной свет развеет остатки наваждения, разбилась о реальность в первый же момент, когда она вышла из своей спальни в коридор — и в ту самую секунду, как закрыла за собой портрет, услышала его шаги. Лёгкие, размеренные, без спешки — но с той самой плавной уверенностью, которую теперь она умела узнавать на ощупь, потому что этот ритм уже вбился в неё телесно, ночью.       Они встретились в повороте, у галереи с витиеватыми арками, ведущими к лестнице на нижний уровень — и Гермиона, несмотря на все усилия, не смогла скрыть, как её тело среагировало: дыхание сбилось, пальцы непроизвольно сжались, будто ищут, за что бы зацепиться, и даже взгляд — столь обычно острый и сосредоточенный — дрогнул, выдав мгновенное, короткое, но слишком красноречивое узнавание.       А он был спокоен. Идеально собран, как всегда, в чёрной мантии, с безупречно застёгнутым воротом и тем выражением лица, которое говорило о превосходстве, но не из высокомерия — а как о чём-то естественном, органичном. И именно это спокойствие — хищное, тихое — потрясло её больше всего, потому что он смотрел на неё так, как будто уже держал её за горло.       Он поравнялся с ней почти в упор — достаточно близко, чтобы она почувствовала лёгкий аромат его парфюма, свежий, древесный, с чем-то металлически-острым в шлейфе — и в этот момент, не останавливаясь, не меняя направления, не поворачивая головы, он тихо, почти шепотом, но отчётливо, произнёс:       — Дыши медленно, милая. Вдох. Пауза. Выдох.       У неё дрогнули колени. Мгновенно. Механически. Как от окрика. Как у заколдованной. Как будто тело — раньше сознания — узнало команду. Он уже прошёл мимо, не обернулся. Не оставил ей ничего — ни взгляда, ни усмешки, ни подтверждения.       А она осталась стоять, вцепившись пальцами в ремешок своей сумки, как в спасательный круг, с разорванным, неровным дыханием, с покрасневшей шеей, пылающей, как после удара — и ощущением, что весь коридор, весь замок, весь мир на миг стал комнатой из сна, где всё возможно, всё дозволено, где нет зрителей — но есть Он.       Он это сказал. Он знает. Это не просто совпадение. Он там был.       Её сознание металось, как испуганная птица, натыкаясь на стены, на логику, на факты — но всё рушилось перед этой фразой. Точностью интонации. Таймингом. Невыносимой близостью.       Она стояла ещё несколько секунд — может, минуту — не в силах пошевелиться, и только потом, собрав остатки воли, медленно, как во сне, двинулась в сторону библиотеки. Но с каждым шагом внутри звучало только одно слово: Почему?       И за этим «почему» скрывалось гораздо больше, чем просто вопрос. Там было предчувствие.       Он не только видел её во сне. Он играл по своим правилам. И, возможно, теперь… он начал играть и наяву.       Она думала, что сможет взять себя в руки. Убедить — хоть бы на уровне тела — что всё это можно объяснить: странный сон, тревожное совпадение, слишком чуткое воображение, возможно, даже магическое искажение, вызванное усталостью или стрессом. Она повторяла себе, почти как заклинание, что это был просто сон, просто фантазия, просто… глупость, но даже когда она выговаривала это мысленно, голос внутри звучал неуверенно, сбивчиво, фальшиво — как будто разум сопротивлялся сам себе, не веря ни единому слову.       И всё бы, возможно, прошло, сгладилось, затерлось, если бы он не смотрел. Слишком пристально, слишком долго, слишком точно.       Он не прикасался к ней — ни разу. Не сказал ни слова больше, похожего на то, что было утром, не дал ни одного повода обвинить его напрямую. И тем мучительнее было осознание, что всё-таки он знал. Потому что в каждом его взгляде, скользящем по ней через полкласса, через столы в библиотеке, сквозь толпу в коридоре — было что-то слишком внимательное, слишком адресное, будто он читал не её лицо, а её воспоминания, срывал с неё невидимую ткань сна, слой за слоем, обнажая те места, которые она до сих пор не могла прикрыть даже одеждой.       Она избегала его — почти инстинктивно. В классе Зельеварения села дальше обычного, притворилась, что не заметила его, когда он вошёл в Библиотеку и прошёл мимо её стола, не выдержала и поднялась, когда он оказался на расстоянии вытянутой руки в Архивном зале библиотеки, оставив якобы нужную книгу и торопливо, но с внешне невозмутимым лицом скрывшись между полками. Каждый раз, когда она слышала его шаги за спиной — размеренные, лёгкие, ни в чём не обвиняющие, — в ней вспыхивал тот самый жар, который разливался по животу ночью: острый, предательский.       Она ненавидела своё тело за эту реакцию: за то, как колени мягко подгибались, стоило ему задержать на ней взгляд дольше обычного; за то, как бёдра непроизвольно сжимались при звуке его голоса — даже если он просто отвечал на вопрос преподавателя, даже если не обращался к ней; за то, как соски болезненно напрягались под тонкой тканью рубашки, едва он проходил рядом, а в горле вставал сухой ком, мешающий говорить, глотать, думать.       Что с ней происходит? Почему он ведёт себя так, будто это их извращённая игра? Почему она чувствует, что проигрывает, даже не начав свою партию?       К обеду она уже не могла есть — еда казалась безвкусной, тяжёлой, как что-то неуместное в этом новом, искривлённом мире, где каждый его взгляд — как нажим на внутреннюю пружину, натянутую до предела. И когда, ближе к вечеру, в одном из боковых коридоров, где стены были обиты гобеленами, они вновь оказались наедине — случайно или нет, она не знала, — он не сказал ни слова, просто замедлил шаг на секунду, повернул голову и посмотрел прямо в её глаза — долго, почти лениво, с лёгкой полуулыбкой, как будто предвкушал, как она снова дрогнет, как внутри неё опять всё сожмётся, как она в который раз опустит взгляд первой.       И она действительно опустила. Стыд распух в груди, налился тяжестью под рёбрами, будто она не просто поддалась, а отдала что-то безвозвратное. И даже тогда, даже в момент этого внутреннего поражения, она ненавидела себя не за слабость, а за то, насколько сильно ей хотелось, чтобы он ещё раз произнёс что-то, что было бы не намёком, а подтверждением, приглашением, приговором.       Скажи ещё. Посмотри ещё. Дотронься. Возьми. Забери, раз начал… — звучало где-то внизу, под всеми слоями логики, морали, здравого смысла. Но она молчала. И он — тоже. И это молчание оказалось в тысячу раз интимнее любого прикосновения.

***

      Во сне всё начиналось с тишины — не той, что пуста, а той, что дышит напряжением, наполняющейся медленно, как вода в сосуде, капля за каплей. Она стояла посреди комнаты, не узнавая её с первого взгляда: мягкий, рассеянный свет, исходящий, казалось, не от ламп, а из воздуха, шёлковые шторы, едва колышущиеся от ветра, бархат тени на полу, и… ощущение, будто её здесь уже ждали.       Он появился за спиной, не произнеся ни слова, но прикосновение — лёгкое, как шелк, но обладающее весом приказа — положил ладонь в центр её груди, прямо под ключицы, и на мгновение остановил её дыхание.       — Сегодня ты будешь делать только то, что я скажу, — прошептал он, его голос был глубоким и бархатистым, как баритон в закрытом пространстве, ласкающий затылок. — И ничего от себя. Поняла?       Её тело отозвалось раньше сознания: лёгкий кивок, почти незаметный, но достаточно, чтобы он понял — она принадлежит ему в этом сне, в каждом последующем тоже.       Он не торопился — будто намеренно. Снял с неё одежду как ритуал: неторопливо, с наслаждением, взглядом, задержанным на каждом участке обнажённой кожи, так, будто видел её в первый и в последний раз. Его руки не просто касались — они исследовали, изучали, оставляли после себя жар, будто под кожей распространялась медленная, сладкая лихорадка.       Он уложил её на постель, обложенную подушками и мягким, тяжёлым покрывалом, и долго смотрел, не прикасаясь. Её соски напряглись от ожидания, от его взгляда, как будто он приказывал им реагировать одним только дыханием.       Когда он наконец прикоснулся — кончиками пальцев, лениво, методично — она вздрогнула. Драко начал с шеи, медленно спускаясь по ключицам, к груди, где его ладони остановились, и сдавили мягко, но уверенно. Он не дал ей возможности спрятаться от своих ощущений, играл с сосками — сначала лёгкими прикосновениями, потом сильнее, а затем, не отводя взгляда, наклонился и взял один из них в рот, втянув с неожиданной жадностью, заставив её выгнуться, будто в теле что-то сорвалось с якоря. Но как только она почти потеряла контроль — он отстранился.       — Нет, — произнёс он тихо. — Ты ещё не готова. Ещё нет.       Он коснулся её внутренней стороны бедра, проводя пальцами так близко, что у неё вырвался тихий полустон — почти рыдание. Но он снова остановился. Усмехнулся, коснулся живота, поцеловал чуть выше лобка и продолжил…       Она пыталась двигаться навстречу, инстинктивно, без стыда, но он удержал её бёдра, крепко, сдержанно, одной рукой, второй касаясь медленно, отрывисто, давая ровно столько, чтобы снова отступить, когда она почти достигала края.       — Попроси, — произнёс он, спокойно, как будто обсуждал погоду. — Скажи, чего хочешь.       — Пожалуйста… — выдохнула она, не узнавая собственного голоса, низкого, охрипшего от напряжения. — Драко… пожалуйста…       — Недостаточно.       Его пальцы скользнули внутрь, и она выгнулась, захрипев, но он остановился, не позволяя ритму закрепиться. Драко положил большой палец на её клитор, надавливая и потирая.       — Скажи моё имя. Скажи, что принадлежишь мне. Что я единственный, кто может довести тебя до края. Что ты хочешь кончить только для меня.       Она не знала, когда из мольбы это превратилось в истину, но каждая клетка её тела отзывалась на его голос, каждое сокращение внутри требовало завершения, которое он отнимал с почти жестокой точностью.       И только когда она полностью сдалась, когда дрожащим голосом, всхлипывая, прошептала:       — Драко, я твоя… пожалуйста, я больше не могу… я очень хочу, — он дал ей то, что удерживал.       Касание внутри. Движение пальцем по клитору снаружи. Устойчивый ритм, подводящий гораздо ближе, чем она была до этого.       И в этом ритме она распалась — долго, громко, с ощущением, будто вся её суть вывернулась наружу, как если бы накопившиеся чувства наконец-то прорвали кожу. Но даже в этой кульминации он держал её — рукой на животе, своим дыханием у уха, голосом, который не отпускал её. — Вот так. Хорошая девочка. Умница, Грейнджер.

***

      Солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие стрельчатые окна Большого зала, уже не казался ей теплым — скорее, он обнажал, подсвечивал, делал уязвимой. Его лучи скользили по полированной поверхности длинного стола, касаясь металлических краёв кубков и тарелок, разливаясь по отблескам вишнёвого сока и остатков масла, как будто даже сама утренняя обстановка стала слишком… телесной. Она села на скамью тише, чем обычно, стараясь не греметь посудой, не привлекать внимания, будто её присутствие — это нечто, чего не должно быть. Гарри и Рон давно ушли: судя по часам, она опоздала почти на сорок минут.       И всё же она не могла не надеяться — с легким, подленьким чувством в животе — что он всё ещё здесь.       Съежившись над кружкой кофе, она старательно сосредотачивалась на книге, которую не читала, на корке хлеба, которую не кусала, и на дыхании, которое с каждой минутой становилось всё более неровным. Потому что она чувствовала его. Не взгляд — нет. Присутствие. Тёплое, как пар от зелья, поднимающееся за спиной.       Он подошёл медленно, как хищник, у которого нет нужды торопиться, и опёрся одной рукой о край стола, склонившись так, что её волосы чуть вздрогнули от потока воздуха. Его голос прозвучал не громко, но в гулком зале каждый обронённый слог казался кованым, ощутимым.       — Ты плохо спишь, Грейнджер.       Она вздрогнула — слишком заметно, как она сама поняла в ту же секунду, и хотела отстраниться, но его тень накрыла её, как одеяло из жара и холода одновременно.       — Проснулась поздно. Красные пятна на шее…— он провёл пальцем по воздуху, не касаясь кожи, но этого было достаточно, чтобы сердце сжалось. — Пульс учащённый. Бёдра сжаты. Пальцы вцепились в край стола так, будто я собираюсь сделать с тобой то же, что и ночью, но прямо здесь.       Гермиона резко выдохнула, слова застряли в горле, а во рту стало сухо.       — Какого… — начала она, но он перебил, наклонившись ближе, его губы почти касались её уха, голос стал тише, но темнее, с нажимом, от которого её кожа вспыхнула мурашками.       — Я вижу их, Грейнджер. Все до одного. От первого — где ты, такая правильная, пытаешься делать вид, что случайные прикосновения не волнуют, — до последнего, где ты дрожишь подо мной, раскрытая и мокрая, с губами, из которых срываются мои имя и мольбы. Хочешь знать, когда я понял, что ты тоже видишь их? В тот самый первый день, когда ты посмотрела на меня так, будто уже чувствовала мой язык между своих ног. Не притворяйся, это было слишком откровенно. Тем более для тебя.       Она сжалась — всё внутри неё протестовало, всё хотело бежать, и всё, кроме глубокого, предательского жара, что рос внизу живота, между ног, не позволяло ей ни пошевелиться, ни дышать ровно. Он говорил спокойно, будто обсуждал скучное задание по трансфигурации, но в каждой фразе сквозило нечто почти бесстыдное, расчётливое.       — Я заметил, как ты вчера всё утро старалась не смотреть на меня. Как ноги у тебя непроизвольно сжимаются, когда я прохожу мимо. Ты боишься, что я скажу вслух то, что мы оба уже знаем: ты хочешь, чтобы я снова держал тебя на грани, как ночью. Чтобы я играл с твоими сосками, пока ты не начнёшь хныкать от нетерпения. Чтобы я толкал в тебя пальцы, медленно, глубоко, пока ты не начнёшь кричать: «Пожалуйста, Драко, умоляю…».       Гермиона зажмурила глаза, её пальцы сжались на скатерти, ногти впились в ткань, и ей казалось, что если он скажет ещё одно слово, то всё, что она сдерживала, разольётся прямо здесь, посреди пустеющего Большого зала.       — Ты ведь снова захочешь сегодня, да? — Он отстранился медленно, как в насмешку, оставив только остаточное тепло своего тела и низкий шепот, прозвучавший как заклинание. — Интересно, сколько раз мне придётся доводить тебя до оргазма, прежде чем ты попросишь в реальности, а не во сне?       Он развернулся и пошёл прочь, как будто разговор был окончен, не обернувшись ни разу, но её тело ещё долго оставалось в этом утре — влажном, колючем, унижающе живом. Ну уж нет! Сегодня она спать не ляжет! Посмотрим, что он скажет на это.

***

      Гермиона сидела у себя в спальне, завернувшись в шерстяной плед, чей край она машинально теребила между пальцами, пока взгляд упирался в огонь камина — тот упрямо потрескивал, отбрасывая дрожащие блики на стены и потолок, но не приносил привычного уюта. И хотя в комнате царила тишина, нарушаемая только тиканием старых часов на полке и периодическим шорохом пергаментов, разбросанных на её столе, в груди стоял гул — невидимый, давящий, почти звуковой, как низкочастотное заклинание, разлитое прямо под кожей.       Она дала себе клятву: не заснуть сегодня, не попасть вновь в ту зыбкую реальность, где всё казалось плотнее, живее и… опаснее. Не потому, что она боялась самого сна — нет, скорее потому, что боялась, насколько сильно её туда тянет. Боялась, как легко поддаётся, как сладко растворяется, как теряет контроль — и как жаждет снова почувствовать, как его голос, уверенный и бархатно жестокий, звучит в её голове, будто там и жил.       Но эта решимость — остроугольная, напряжённая — медленно, но верно таяла под весом ночи, как воск от пламени, и ей стоило лишь прикрыть глаза на несколько секунд, как внутреннее пространство начинало наклоняться: вперед, вниз, туда, где уже ждали. Она резко распрямилась, одёрнула плед, словно стряхивая с плеч этот наваждённый жар, и поднялась с кресла, сжав зубы.       Нет. Только не сегодня.       Мысль о том, что Драко мог бы вновь стать хозяином её сна, — снова, без разрешения, без её воли — вызывала в ней глухую злость, не столько на него, сколько на собственное тело, которое жило по иным законам, чем разум. Она чувствовала, что именно сегодня он ждал, он бы снова сделал шаг — в сновидении или в реальности, — и Гермиона хотела быть готовой.       Она переоделась в форму — мягкий свитер, колготки под юбку, галстук, завязанный не до конца — и, сунув несколько томов в сумку, прошмыгнула по пустому коридору, прижимая локти к бокам, будто тишина замка могла разорваться от одного слишком громкого вдоха.       И только когда двери библиотеки скользнули в стороны с привычным скрипом, Гермиона выдохнула — наконец-то оказавшись в пространстве, где разум снова становился главным.       В воздухе витал тот особый запах, который она любила с детства: немного пыли, немного магии, старой кожи и чернил. Здесь не было ни теней, зовущих прикосновением, ни воспоминаний о том, как стон вырывался из неё под его пальцами, — только книги, знания и холодный мрамор, против которого не мог устоять ни один сон.       Она выбрала дальний стол, ближе к астрономическому сектору, разложила книги веером, как щит, и начала читать. Но даже здесь, среди шелеста страниц и сдержанного мерцания магических ламп, её разум периодически сбивался на то, как он произносил её имя — низко, тягуче, с нажимом, будто вкушая его с губ. Она мотнула головой, склонилась над страницей, но внутренний голос вновь и вновь шептал: «Он тоже не спит. Он тоже чувствует это. Он ждёт, чтобы ты снова закрыла глаза…»       И всё же она продолжала читать — назло телу, назло тени в груди, назло жару, ползущему по позвоночнику каждый раз, как она вспоминала его дыхание у своего уха. Сегодня — она не сдастся. Пусть знает.       Гермиона давно сбилась со счёта, сколько раз перечитала одну и ту же страницу — строчки разбегались, буквы вспыхивали образами, которых не было на бумаге, но были где-то в ней, ближе к сердцу и ниже живота. Она чувствовала, как поднимается знакомое внутреннее напряжение: не от усталости, не от желания спать, а от чувства присутствия, как будто пространство за её спиной дрожало от чьего-то взгляда. И этот взгляд, несомненно, был его.       — Всё-таки ты пришла сюда, чтобы избежать меня? Или чтобы снова меня увидеть?       Голос, такой уверенный, бархатный, с лёгкой насмешкой, раздался неожиданно — из-за одной из высоких книжных перегородок. Сердце Гермионы сжалось и тут же ударило сильнее, как если бы её застали в чём-то интимном, в чём-то, чего она не озвучивала даже себе. Она медленно подняла глаза, и он уже стоял перед ней, в тени, но лицо было освещено косым светом лампы — спокойное, чуть ироничное, но в глубине его глаз таилась та же темнота, что приходила к ней по ночам, унося в сны, от которых она просыпалась дрожащей.       — Драко, — произнесла она с хрипотцой, которой не ожидала от себя. Её голос был странно плотным, как после долгого молчания или… после стона.       Он подошёл ближе — не торопясь, будто выжидая, наслаждаясь тем, как каждый шаг приближает его к ней и усиливает то самое напряжение, которое между ними витало с первого взгляда в тот день за завтраком. Он не касался её, но всё в его позе, в наклоне плеч, в лёгком наклоне головы говорил: он знает. Всё. И что она сейчас смотрит на его руки и думает не о книгах тоже знает.       — Что ж, Грейнджер, — продолжил он мягко, скользя взглядом по её лицу, по шее, — в твоей голове ты, конечно, была куда более разговорчива. И… отзывчива.       Он остановился рядом, чуть нагнувшись, чтобы выровнять дыхание с её. Легчайшее движение — и их пальцы почти соприкоснулись на поверхности стола, и она, сама того не замечая, чуть подалась вперёд, будто магнит притянул её к теплу его тела, к запаху чего-то тёмного, пряного — возможно, зелий или табака.       — Ты… действительно видишь их? — её голос дрожал, но в нём звучал вызов. Она должна была услышать это от него сейчас, как подтверждение его слов, сказанных утром.       Он усмехнулся — не громко, почти беззвучно, но от этой полуулыбки у неё по спине прошёл холодок.       — Я не просто вижу. — Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха, дыхание обжигало кожу. — Я чувствую. Слышу, как ты выдыхаешь моё имя, когда я заставляю тебя забыть, как дышать. Чувствую, как ты извиваешься, не зная, будет ли тебе позволено кончить. И, знаешь, мне начинает нравиться, что ты боишься ночи — потому что она больше не принадлежит тебе.       Гермиона резко обернулась, и их глаза встретились. На мгновение всё вокруг исчезло — полки, лампы, книги — остались только они и тот тонкий, дрожащий воздух между телами. Она не знала, что двигало ею — отчаяние, злость, безумное влечение — но в следующий момент она встала, подошла к нему вплотную, их тела почти соприкоснулись, и сказала:       — Это не только твоя игра, Малфой. Если ты хочешь меня сломать, тебе придётся признать, что сам уже трещишь по швам.       Он смотрел на неё, чуть приподняв бровь, но его взгляд потемнел — не от злости, а от чего-то гораздо глубже. Он медленно поднял руку, провёл пальцами по её щеке, затем за ухо, задержавшись там, где её кожа была особенно чувствительной. Она не отстранилась.       — Возможно, — прошептал он, — я просто хочу, чтобы ты перестала прятаться за книгами и начала наконец действовать.       В эту секунду Гермиона не думала. Ни о правилах, ни о морали, ни о здравом смысле. Только о том, как близко его губы, как горячо её кожа, и как тяжело стало дышать. И впервые — наяву — она позволила себе остаться в этом ощущении, не просыпаясь, не убегая, не анализируя.       Гермиона смотрела на него снизу вверх — подбородок чуть задран, губы приоткрыты, в глазах — не вызов, не покорность, но что-то между: напряжённое ожидание и жгучее нетерпение.       Она медленно, не сводя с него глаз, опустилась на колени — движение не было поспешным или театральным; наоборот, оно вышло будто само собой, логично, как следующее слово в заклинании, которое оба они знали наизусть, хоть никогда не произносили. Её пальцы скользнули к его поясу — уверенно, но с дрожью, не от страха, а от предвкушения, от того, как быстро стиралась граница между явью и тем, что ещё недавно принадлежало только сну.       Драко не сказал ни слова, но его дыхание стало тяжелее, лицо потемнело от теней, которые отбрасывал свет из глубины зала, а пальцы, почти машинально, погрузились в её волосы — крепко, но не грубо. Его голова откинулась назад, а губы чуть приоткрылись — не ради слов, а ради звука, сдавленного, вырвавшегося где-то глубоко в груди. Гермиона провела языком снизу вверх, плотно обхватывая блестящую от смазки головку губами. Каждое движение по стволу рукой сопровождалось ответным движением языка. Драко откинул голову на книжные полки, с шумом вдыхая, сжимая её волосы в кулаке, направляя её и толкаясь в её рот всё глубже.       Это был не сон. Его пальцы ощущались реальнее, чем всё, что было в её жизни за последние недели. И когда он, одним движением, поднял её за плечи и развернул к ближайшему стеллажу, прижимая её спиной к полкам так, что корешки книг упирались ей между лопаток, Гермиона не сопротивлялась. Наоборот — она выгнулась навстречу его рукам, чувствовала, как с его движениями усиливается не только физическая близость, но и напряжение в груди — то самое, от которого её мысли путались, а дыхание срывалось с ритма.       Он скользнул руками под её свитер, сжав её грудь через тонкую ткань, а затем притянул её ближе, словно хотел впечатать её в себя, стереть дистанцию не только между телами, но и между снами, которыми они делили ночи, и реальностью, в которой, наконец, ничто не мешало.       — Всё это время ты думала, что я просто наблюдаю, — прошептал он ей в ухо, а его голос обжигал сильнее, чем касания. — А я ждал. Ждал, когда ты сама подойдёшь, сама встанешь на колени, сама откроешься — не как героиня своих снов, а как женщина, которая знает, чего хочет.       Её дыхание стало рваным, она уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как он ведёт её — не грубо, но твёрдо, будто и вправду знал её тело лучше, чем она сама. Их движения были рваными, неуклюже-страстными, как у людей, которые слишком долго отрицали влечение и теперь срывались в него, как в омут — без остатка, без оглядки.       Когда он вошёл в неё — медленно, глубоко — Гермиона не издала ни звука. Только губы раскрылись в беззвучном стоне, а ногти вонзились в дерево полки. Он двигался сдержанно, почти мучительно медленно, словно хотел, чтобы каждое касание оставило след в её теле, в памяти, в реальности, из которой уже нельзя было вырваться обратно в сны.       Он наклонялся к её шее, целовал ключицы, грудь, шептал низким голосом слова, от которых по коже шёл жар, а уму хотелось сдаться. Она больше не убегала. Теперь Гермиона подавалась навстречу, царапая кожу ногтями, выгибаясь от ритмичных толчков глубоко внутри неё.       Он продолжал двигаться мучительно медленно, как будто хотел, чтобы каждое движение врезалось в её кожу, осталась в мышечной памяти и в будущем отзывалась в теле — даже от взгляда, от имени, от воспоминания. Деревянные полки позади неё скрипели едва слышно, ритмично, будто дышали вместе с ними, принимая на себя часть её веса — а может быть, и вины, если бы она её чувствовала. Но Гермиона не чувствовала ничего, кроме пульсации, которая нарастала, будто земля дрожала под ногами, пока он держал её за бёдра так крепко, словно боялся, что она исчезнет.       — Вот так, — выдохнул он ей в ухо, и каждый звук, каждое слово, будто отдавалось во всем теле — низко, тягуче, не вопрос, не просьба, а утверждение, владение. — Ты же знаешь, что уже поздно останавливаться. Мы зашли слишком далеко, чтобы теперь делать вид, что всё это — просто сны.       Она чувствовала, как его пальцы скользят по её телу с такой сосредоточенностью, будто он заучивал заклинание наизусть — но не из книги, а из плоти, дыхания, ответных стонов, которые вырывались из неё, едва сдерживаясь. Это было не похоже ни на одну из их ночных фантазий — потому что это было наяву, в воздухе, пропитанном пылью старых фолиантов и чем-то, что теперь навсегда останется в памяти этой библиотеки.       Гермиона прижималась к полке, ощущая его грудь своей, его горячее дыхание на своей шее, и позволяла себе забыть, кто она была — лучшая ученица, гриффиндорка, рациональная и сдержанная. Сейчас она была только телом и тенью, только желаниями, которые слились с чужими.       Он продолжал двигаться в ней, медленно, глубоко, каждый толчок — как молчаливое подтверждение того, что всё между ними уже не «если» и не «вдруг». А «теперь» и «всегда».       — Посмотри, — прошептал он, — посмотри, как ты дрожишь. Только от прикосновений. От одного моего голоса. И ты всё ещё думаешь, что можешь контролировать хоть что-то между нами?       Она закрыла глаза, кусая губу, чтобы не закричать. Он знал. Знал, как довести её до грани, как держать её на этой линии, натянутой, как заклинание, которое вот-вот сорвётся. Он почти не двигался теперь, только держал её внутри себя, руками гладя её живот, её грудь, её шею, словно хотел отпечататься в каждом миллиметре, и в то же время отдать ей контроль — чтобы потом снова забрать.       — Скажи мне, — прошептал он, касаясь её уха. — Что это не только во снах.       Она с трудом выдавила из себя дрожащим голосом:       — Это… настоящее.       И в этот момент он снова двинулся — глубже, сильнее, как будто эта правда освободила его от всего того, что сдерживало. Он целовал её шею, её плечи, её ключицы через ткань формы, и она чувствовала — с каждой секундой они сливались всё сильнее: не просто телами, но чем-то большим. Невысказанным. Опасным. Невозвратным.

***

      Когда всё стихло — дыхание, движения, тот бешеный ритм, с которым они теряли границы реальности, — в библиотеке воцарилась густая, насыщенная тишина. Не звенящая, не гнетущая — она была почти ласковой, как плед, накинутый на обнажённые плечи после долгого дня. Стеллажи вокруг словно снова стали просто стеллажами, книги — просто книгами, но воздух между ними не спешил возвращаться к обычному состоянию.       Гермиона стояла, слегка прижавшись лбом к деревянной полке, ощущая, как его ладони медленно, почти лениво, скользят по её волосам. Он не спешил, не торопил, не пытался заполнить тишину словами — будто знал, что она начнёт говорить первой.       — Драко, — проговорила она едва слышно, но его пальцы не остановились. — Как ты… как ты это делаешь?       Он медленно отстранился, чтобы взглянуть на неё — не хищно, не самодовольно, как это бывало раньше, а по-настоящему внимательно. В его лице не было иронии. Только усталость. И, возможно, странное облегчение — будто он сам слишком долго ждал этого разговора.       — Я не знаю, — ответил он после паузы. Его голос звучал иначе. Не глухо, не холодно, а тихо — с каким-то внутренним эхом, как будто он и сам ещё не до конца верил в происходящее. — Не было никакого ритуала, заклинания или зелий. Просто… в одну из ночей я понял, что не просто сплю. Что это не фантазия. Я знал, что нахожусь не в своём сознании. Что всё это — в тебе.       Она медленно обернулась, встречая его взгляд. В глазах у неё всё ещё стояла та же смесь: сомнение, испуг, жажда понимания и остатки жара, который не успел утихнуть в её крови.       — Внутри меня? — прошептала она. — Ты хочешь сказать, что ты… входишь в мои сны? Сознательно?       — Не сразу. — Он провёл пальцами по её щеке, чуть отодвинув прядь волос. — Сначала это были обрывки. Я просыпался с чувством, что что-то было… очень реально. А потом — начал замечать. Как ты смотришь. Как ты дышишь. Как реагируешь на мои слова. И я понял: мы видим одно и то же.       Гермиона опустила взгляд, грудь её всё ещё вздымалась в неровном ритме. Она чувствовала его тепло за спиной, и одновременно — дрожь, пробегающую по позвоночнику: не от холода, а от осознания того, насколько тонкой оказалась граница между магией и чем-то гораздо более личным.       — Это не просто магия, да? — спросила она, уже зная ответ. — Не проклятье. Не случайность.       Он покачал головой, чуть приблизившись.       — Нет, — сказал он просто. — Я думаю, ты впустила меня. Неосознанно. Не в замке. Не в постель. А вглубь себя. И я остался.