CONDITIONED

      За порог шагнул Мун Чжо, и дверь захлопнулась за его спиной — резко, почти ритуально, будто навеки запечатывая нечто сакральное. Всё, что осталось за той створкой — чужие взгляды, дневная усталость, весь чужой мир, не имевший к Чон У ни малейшего касательства, — отступило, отсечённое щелчком замка. Стрелки часов только что совпали на отметке половины седьмого, и каждое его движение, как всегда, было отмерено с безупречной точностью, словно часть давно отлаженного церемониала. Портфель встал у стены в прихожей, туфли бесшумно соскользнули с ног, не выжав ни единого стона из старого паркета. Он поднял голову, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, уже шарил в полумраке, выискивал, жаждал. Внутри клокотала немая потребность, почти звериный рефлекс — знать, где тот. Видеть его. Своего Чон У. Свой стержень. Свою наваждённую идею.       Искать долго не пришлось. Взгляд наткнулся на него почти сразу. Там, в гостиной, на диване, почти утонувшем в густой, нагретой за день тени.       Чон У сидел, поджав босые ноги, закутавшись в один из огромных свитеров Мун Чжо — старый, жемчужно-серый, с растянутым воротом. Тот сползал с левого плеча, обнажая тонкую ниточку ключицы, бледную кожу, натянутую над хрупкой костью. Ничего, кроме чёрных боксёров, на нём больше не было, а бёдра, плотно прижатые друг к другу, складывались в странную позу покорности, почти непристойную в своей обнажённой откровенности.       Эта картина ударила Мун Чжо своей медлительной, ноющей красотой, чем-то застывшим и безгласным, словно снимок, который страшно потревожить. Его большие, тёмные, чуть остекленевшие глаза были обращены к нему, смотрели безмолвно, и Мун Чжо почувствовал, как что-то незримое натянулось в воздухе, словно струна, готовая лопнуть.       Без единого слова он подошёл и присел рядом, оставив между ними лишь узкую полоску пространства. Он мог бы прикоснуться — к обнажённому бедру, краю плеча, волосам, падающим на лоб, — но не сделал этого. Он ждал. Он знал, что что-то не так. Понял это в тот миг, когда увидел глаза Чон У, а может, и раньше. По самому воздуху в доме. Ни музыки, ни запаха чая, ни шороха страниц. Лишь тишина, зыбкая и давящая, будто сам дом затаил дыхание.       Обычно именно Мун Чжо начинал первым, задавал тон, решал, что будет названо, а что останется за гранью. Но на сей раз нечто удерживало его. Чон У был слишком странен, слишком недвижим, и Мун Чжо — хотя каждая клетка его тела горела жаждой докопаться до сути — выбрал выждать. Ему нужно было, чтобы Чон У заговорил сам, чтобы нашёл в себе силы. Пожаловался, быть может. Подставил ему ту самую трещину в своём спокойствии, которую Мун Чжо не видел уже так долго.       И потому он оставался рядом, выпрямив спину, неотрывно глядя на него, чуткий к малейшей дрожи, к малейшему изменению в его голосе, готовый услышать всё, что Чон У наконец изрёк.       И в конце концов это Чон У нарушил тишину. Голосом таким тихим, таким тонким, что он почти растворялся в шуршании ветра за окном, в отдалённом вздохе моря, поднимавшемся словно приглушённый стон из самых недр дома.       — Хён… Мы до сих пор не скачали музыку на мой mp3.       Это была не жалоба. Это был побег. Почти детская просьба, неуклюжая попытка развеять напряжение, что окутывало их словно туман. Но Мун Чжо, знавший молчания Чон У так же хорошо, как и его взгляды, тут же разглядел, что скрывалось за этой невинной фразой: робкий зов, притаившийся страх, нечто, чего тот не смел высказать. Его собственный взгляд не дрогнул, и всё же он улыбнулся — совсем слегка, одним уголком губ, — улыбкой, что ещё не достигла глаз. Он чувствовал тот странный свет в глазах Чон У, новую хрупкость, сжатую, готовую рассыпаться, будто нечто глубоко внутри отчаянно сопротивлялось.       Но он ничего не сказал об этом. Он лишь кивнул, голос его был спокоен, мягок, но твёрд.       — Принеси его. Я приму душ и переоденусь. Жди меня.       Затем он поднялся, словно не желая дать Чон У времени на ответ, продлить этот миг, погрузиться во что-то, что он не мог контролировать. Он бесшумно скрылся в глубине коридора, и дверь в ванную тихо прикрылась.       Чон У оставался сидеть ещё мгновение, недвижимый, сердце его билось чуть сильнее. Он почувствовал, как возможность ускользнула сквозь пальцы словно тёплая вода. Он мог бы заговорить. Он мог бы высказать то, что глодало его изнутри, задать вопросы, что крутились в его голове уже много дней подряд. Но всё было ещё слишком хрупко, слишком заряжено. Он предпочёл подойти к этому осторожно, сбоку, как подкрадываются к дикому зверю. И потому он сорвался с дивана, босиком пересёк коридор, свитер волочился за ним словно шерстяной шлейф, и юркнул в спальню, чтобы схватить с комода маленький mp3-плеер пастельно-голубого цвета. Он оставил его там утром, и его пальцы слегка дрогнули, когда он поднял его. Всего лишь обычный предмет, и всё же — это был предлог, мост. Затем он уселся на край кровати, сжав плеер в ладонях, и стал ждать.       В доме стояла тишина, но ванная, казалось, дышала. Чон У слушал помимо своей воли. Каждый звук воды нёс в себе странную напряжённость: сначала ровный поток душа, затем мягкие шлепки, когда Мун Чжо останавливался, чтобы намылить голову, влажное шуршание пальцев, втирающих шампунь, лёгкий скрип смесителя. Чон У следил за всеми этими движениями в своей голове, словно наблюдал за ними сквозь дверь, словно каждое из них принадлежало ему чуть-чуть, словно он обязан был запомнить их — на всякий случай. Когда вода прекратилась, он угадал шорох полотенца, мягкие шаги, тихое открывание ящика с одеждой. И наконец — щелчок поворотной ручки, та затаённая пауза перед тем, как дверь отворится.       Мун Чжо вошёл, окутанный безупречным спокойствием, в слегка влажной белой футболке и тёмных хлопковых штанах. Чон У инстинктивно опустил глаза, не в силах встретиться с его взглядом, вместо этого наблюдая за каплями воды, всё ещё цеплявшимися за впадину у ключицы. Он услышал, как шаги направились к шкафу, почувствовал присутствие другого мужчины, даже не глядя. Затем, робко, его взгляд поднялся, привлечённый медленным, почти интимным движением: Мун Чжо стоял перед зеркалом, с небольшим количеством белого крема на кончиках пальцев, который он нежно вбивал в кожу щёк мягкими, равномерными движениями.       И Чон У, в тишине, внезапно наполненной противоречивыми чувствами, почувствовал, как внутри него что-то обрывается.       Он не знал почему, но это простое действие — наблюдать, как Мун Чжо наносит крем, такой будничный, домашний, почти умилительный жест, — ударило его с неожиданной силой. Он никогда не мог себе этого представить. Он даже не знал, что тот это делает. И всё же, теперь, видя это, он думал, что в этом есть смысл, что это ему подходит, что это почти женское внимание к себе может быть тем, что делало его таким отточенным, таким неприкосновенным подчас. Чон У почувствовал, как в нём поднимается странная эмоция, смутная нежность, смешанная с чем-то необъяснимым, почти болезненным, словно он только что обнаружил деталь, не вписывающуюся в образ, что сложился у него о нём. И именно эта маленькая нестыковка ранила больше всего.       Он отвёл глаза, сам не зная почему, и остался сидеть, всё ещё сжимая в руках mp3-плеер, с переполненным сердцем и сжатым горлом.       Мун Чжо подключил кабель плавным, почти ленивым движением, вставив его в маленький порт в основании плеера. Тихий щелчок пластика о металл, и сбоку устройства тут же замигал мягкий синий огонёк — доказательство, что оно откликнулось. Чётким движением он соединил другой конец кабеля с компьютером и нажал кнопку включения. Экран загорелся медленно, сначала чёрный, затем залитый тусклым свечением, превратившимся в сдержанный, нейтральный, синевато-серый рабочий стол. Ни наклеек, ни безделушек, ничего лишнего — словно машину купили лишь для того, чтобы она функционировала, исполняла потребность, ничего не открывая о том, кто ею пользуется.       Плеер он зажал между пальцами, перевернул, словно плоский камень, который можно рассмотреть на предмет следов износа. Затем аккуратно положил его на стол, и его улыбка слегка тронула губы. Ровно настолько, чтобы его голос проскользнул в воздух:       — Придвинь свой стул поближе. Чтобы ты видел, что выбираешь.       Он произнёс это мягко, почти обнадеживающе, но тоном, не оставлявшим места для отказа. Это была не просьба; это было нежное, вежливое, но неумолимое приглашение. Чон У робко кивнул, и его тело повиновалось. Он привстал, ухватил стул за спинку, потащил его по полу, не смея производить лишнего шума. Комната была слишком тихой, слишком чистой, и малейший звук казался неуместным. Он придвинул стул вплотную к Мун Чжо и сел, в нескольких сантиметрах от него, его колено почти касалось колена другого.       Странное тепло разлилось у него в груди, смесь смущения и предвкушения. Он чувствовал присутствие Мун Чжо, его свежий запах — тот неуловимый аромат, что всегда витал на нём, тот, что томился их простынях, на воротничках отглаженных рубашек. Чон У следил за движениями Мун Чжо с почти детским вниманием, его глаза впитывали каждое движение курсора, каждое раскрывающееся меню. Мун Чжо кликал без колебаний. Быстро, организованно, совершенно привычно к этой машине, словно она была продолжением его самого.       — Что хочешь? — спросил он без предисловий.       Вопрос был простым, почти обыденным. Но Чон У почувствовал, как у него слегка сжалось горло. Он почти бессознательно прикусил губу. Он думал. Что он любил слушать? Как долго он сам не выбирал музыку для себя, для удовольствия, не задаваясь вопросом, «дозволено» ли это? Он украдкой перевёл дыхание.       — Хейдзи… все её песни. И… подкасты, знаешь, те, где люди рассказывают истории или просто тихо говорят. И… песни в стиле R&B, старые тоже… те, что иногда играют по радио в старых машинах.       Мун Чжо слегка кивнул, его пальцы заскользили по клавиатуре, открывая сайт, вводя названия методично. Он скачивал, сортировал, переименовывал. Рутина, что казалась странно отточенной — словно он делал это раньше, либо для Чон У… либо для кого-то ещё. Чон У вдруг задумался. А слушал ли вообще Мун Чжо музыку? Он попытался представить его с наушниками в ушах, с закрытыми глазами, в гостиной, или лежащим в их постели. Невозможно. Он был слишком спокоен, слишком собран. И если он что-то и слушал, то наверняка классику — возможно, фортепиано, медленные и скорбные симфонии, или оперу. Ничего, что вибрировало бы с миром сегодняшним. Он был из тех людей, кого скорее представляешь в пустом зале, чем на концерте.       Пока файлы неторопливо загружались — эти синие полоски, лениво ползущие в такт тиканью невидимых часов, — взгляд Чон У начал бесцельно скользить по кабинету. Он сделал едва заметное движение, всего лишь наклонил голову, чтобы заглянуть за торец стола. И там, меж аккуратных стопок папок и медицинских фолиантов, в которые он боялся даже заглядывать, притаились фоторамки. Он скользнул по ним взглядом ещё на входе, мельком, но теперь увидел отчётливо, во всех деталях. И от того, что предстало перед ним, внутри всё оборвалось и сжалось в ледяной ком.       Он дёрнулся всем телом, будто от внезапного толчка.       Сердце на мгновение замерло, провалилось в пустоту, а пальцы судорожно впились в холодный край стула, белея от напора.       Там была его фотография.       Большая, альбомного формата, сделанная издалека, но чёткая. На нём была белая рубашка, волосы короче, чем сейчас. Казалось, он говорил — губы слегка приоткрыты, рука наполовину поднята, — но кому? Мун Чжо? Вероятно, судя по ракурсу. Он был на крыше, город позади, над головой. Типичное серое сеульское небо. Он не узнавал это место. Он не помнил этот момент. Он не припоминал, чтобы его так фотографировали. И всё же, это был не кто иной, как он. Выражение его лица, то, как он держал голову, складка между бровями… Это был неоспоримо он, но запечатлённый в жизни, которую не мог восстановить.       Его глаза медленно перешли к следующей рамке. Другой фотографии. Снова он. На этот раз — с Мун Чжо.       Они сидели за столиком в ресторане, где всё дышало безмолвной, дорогой роскошью. Мун Чжо улыбался безупречный в своём тёмном костюме, с галстуком, завязанным с безукоризненной точностью. А Чон У... Чон У казался моложе, а может, просто измождённее. Худее. Усталее. Кожа отливала болезненной, почти желтоватой бледностью. Но сильнее всего его пронзила его собственная поза: лёгкий, почти незаметный наклон вперёд, привычно прикушенная губа — тот самый нервный жест, что выдавал в нём смущение и глубочайший дискомфорт.       На нём была пастельно-голубая рубашка, а через плечо перекинут рюкзак, будто он только-только сюда ворвался, запыхавшийся, с улицы. На столе, под мягким светом лампы, лежал идеальный кусок жареной говядины, зеленел свежий салат, гарниры были разложены с почти выверенной аккуратностью. Дорогой ресторан. Без сомнений.       И он не помнил этого.       Дыхание его участилось, стало сбивчивым. Волна головокружения заплясала за веками, горячая и тошнотворная. Он заморгал, быстро-быстро, словно пытаясь стереть это видение, заставить его растаять. Но картина оставалась — недвижимая, неумолимая. Как уличающая его улика, предъявленная из глубины его же собственной, предавшей его памяти.       И вдруг он почувствовал нечто на своём бедре.       Руку.       Холодную.       Он вздрогнул.       Его глаза тут же устремились к Мун Чжо, который уже смотрел на него.       Тот проследил за его взглядом. Он знал, что тот разглядывает. О чём думает.        Уголки его губ дрогнули, тронутые призраком улыбки — спокойной, почти ласковой. Но пальцы, лежавшие на бедре Чон У, не смягчились. Они оставались твёрдыми, тяжёлыми, ощутимо вдавливающимися в кожу — назойливым напоминанием своего незыблемого присутствия.       — Разглядываешь наши воспоминания? — прошептал он, голос его был слишком мягким, чтобы быть невинным.       Чон У не ответил. Он чувствовал, как у него сжимается горло, кожа становится влажной. Ему было одновременно жарко и холодно. Он опустил глаза, фотографии жгли его изнутри. Сердце его бешено колотилось, и в голове одна-единственная фраза крутилась бесконечной петлёй. Почему я ничего не помню?       Чон У медленно кивнул, и его веки задрожали, будно от сомнения, которое он и сам не мог определить. Он уставился на первую фотографию, и губы его дрогнули в неуверенной улыбке. Глаза словно смеялись, но не смели рассмеяться по-настоящему, а во всём его лице читалось что-то беззащитное, почти детское — словно это было не его воспоминание, а чужое, взятое напрокат на один трепетный миг.       — Это было в прошлом году, — тихо проговорил Мун Чжо, голос его понизился, словно чтобы не нарушить окружавшую их тишину. — Мы тогда ещё были в Сеуле… Мы ещё не были вместе.       Его палец медленно скользнул по краю рамки, затем коснулся стекла кончиком указательного пальца, словно обводя память, запечатлённую на снимке, — а может, и самого Чон У. Он улыбнулся, гордый, почти нежный от собственных слов, как рассказчик, знающий концовку, но задерживающийся на каждом повороте сюжета. Он указал на первую фотографию, ту, где Чон У был один в кадре, купающийся в искусственном сиянии резких белых неоновых огней.       — Это был первый раз, когда мы говорили, ты и я. В ту ночь.       Чон У медленно кивнул, не совсем понимая, отчего у него сжалось сердце. Он на мгновение отвёл взгляд от рамки, чтобы взглянуть на Мун Чжо, затем снова на изображение. Да, он выглядел удивлённым. Удивлённым… но счастливым. Робкая улыбка застыла на его лице — улыбка человека, который ещё не решил, можно ли доверять моменту. Что-то в нём хотело верить этой версии событий. Он хотел быть тем парнем с фотографии. Он хотел, чтобы у них было начало, нежный момент, свет, что танцевал между ними, прежде чем подкрались тени.       Мун Чжо продолжал говорить, его голос был тихим, плавным, скользящим по словам, будто выбирая каждое за его теплоту.       — А это… было нашим первым свиданием. Ты возвращался с работы. Мы столкнулись случайно, по пути в гошивон, где жили. Я помню… у тебя в животе урчало, когда мы заходили.       Он тихо рассмеялся. Приглушённо, как будто гладя по памяти рукой, с нежностью и в то же время с какой-то странной, отрепетированной ностальгией. Чон У медленно моргнул. Горло его внезапно сжалось от чувства, которого он не мог назвать. Он чуть повернул голову к Мун Чжо, смотрел на него мгновение, а потом прошептал едва слышно:       — Я… у меня была работа?       Слова его повисли в воздухе, неуверенные, словно он боялся ответа так же сильно, как и жаждал его. Мун Чжо мягко кивнул.       — М-м. В маленькой рекламной компании. Она принадлежала твоему одному хёну со времён старшей школы. Тебе не очень нравилось там работать, ты всё время жаловался, когда приходил домой.       Краткое молчание последовало за этим, как раз достаточно, чтобы Чон У смог впитать информацию. Он в свою очередь кивнул, механически, но сердце его стучало слишком часто в груди. Он внезапно почувствовал себя нелепым, бесполезным. Он хотел помнить. Он хотел иметь возможность сказать «а, точно, было дело». Он хотел видеть коридоры компании, слышать стук клавиатур, чувствовать ломоту в плечах в конце дня. Но не было ничего. Лишь пустота — обширная, гладкая, слишком чистая.       И потому на ещё более тихом выдохе, почти стыдливо, он спросил:       — А… писательство? Ты говорил, я раньше писал…       Он медленно повернул голову к Мун Чжо, слегка склонив её набок, улыбка его против воли расширилась. Его взгляд скользнул по губам другого мужчины, словно выискивая там более мягкую правду, ту, в которую легче поверить.       Мун Чжо ответил не сразу. Он смотрел на него долго, словно взвешивая тишину между ними. Затем, успокаивающим тоном:       — Ты писал на своём компьютере, в своей комнате. Ты не очень-то верил в себя. Но у тебя был талант.       Чон У снова кивнул, послушно, но что-то в нём оставалось подвешенным. Он подумал о том компьютере. Где он был? Всё ещё в доме? Почему он никогда его не видел? Или видел, но не узнал? Он не смел спрашивать. Он не хотел разрушить этот миг или пробудить вечно тлеющее подозрение во взгляде Мун Чжо.       Тот, словно чувствуя, насколько шатким был баланс для его амнезика, добавил ещё более мягким тоном:       — У меня есть фотоальбом, если хочешь.       Чон У поднял на него взгляд, безмолвно вопрошая. И Мун Чжо, не дожидаясь ответа, медленно поднялся, движения его были осторожными и выверенными, словно он боялся потревожить хрупкое спокойствие сцены. Он подошёл к ящику в столе, немного в стороне, открыл его и достал альбом с бежевой обложкой, уголки которой слегка истёрлись от времени.       Чон У, всё ещё сидя, наблюдал за ним. Что-то в его груди стучало громче всего в этот момент: надежда. Или страх. Возможно, и то, и другое.       Мун Чжо вернулся и медленно уселся рядом с ним, держа альбом крепко между руками, словно нёс нечто священное — нечто драгоценное, нечто живое. Кожаная обложка слегка скрипнула, когда он протянул его Чон У, в тишине, окрашенной ожиданием. Чон У взял его бережно, почти боязливо, его тонкие пальцы скользнули по закруглённым краям, прежде чем остановиться на следующей странице. Он не смотрел на Мун Чжо — не сразу. Его глаза прилипли к изображениям, словно человек, цепляющийся за верёвку, брошенную в темноту.       И их было так много. Бесконечность. Интимная, густая, почти удушающая коллекция моментов, которые он не прожил — или не помнил, что прожил. Фрагменты жизни, выставленные напоказ, методично, с точностью, граничащей с одержимостью. Первая, что захватила его дыхание, была смазанной, сделанной наспех, казалось. На ней был Чон У на крыше — той самой, что на предыдущей фотографии, которую он уже видел, — но на сей раз в движении. Он, похоже, развешивал бельё на верёвке, сосредоточенный на жесте. Его тело было наклонено вперёд, руки подняты, прищепка между пальцами. Чёлка прилипла ко лбу, влажная от пота, тёмные пряди образовывали мокрые точки на бледной коже. Он бессознательно прикусывал нижнюю губу — привычка, возможно. На нём был бесформенная бежевая футболка и потрёпанные синие джинсы, закатанные выше щиколоток. У его ног — белые кроссовки, испачканные в сером, поставленные прямо на краю тени. Было жарко. Это чувствовалось. Воздух на снимке, казалось, дрожал, даже сквозь размытость. Чон У задержался на этой фотографии надолго, не вполне понимая, почему она так трогает его. Быть может, потому что он выглядел живым? Уставшим, но живым?       Он перевернул страницу.       Теперь настроение сместилось. Тёмная, узкая, обшарпанная комната. Кухня с тусклыми стенами, облупившаяся плитка в углах. Болезненно-жёлтый потолочный свет отбрасывал умирающий свет на тёмный деревянный стол. Они оба были там, сидели лицом к лицу. Близко. Слишком близко. Их лбы, казалось, вот-вот соприкоснутся. Чон У пристально смотрел на Мун Чжо, а Мун Чжо держал его взгляд со спокойствием, граничащим с ледяным. Перед ними — две открытые банки пива — одна наполовину пустая, другая нетронутая. Между ними стоял прозрачный пластиковый контейнер с мясом, от которого Мун Чжо, казалось, откусывал. Было что-то тревожное в этом изображении. Не из-за света. А из-за интенсивности этого совместного взгляда. Чон У вздрогнул. Он не знал, что и думать. У него было ощущение, что этой фотографии никогда не должно было существовать. Что она запечатлела нечто запретное.       Рядом Мун Чжо молчал. Он наблюдал. Не только за фотографиями, но и за самим Чон У — за его реакциями, за тем, как его пальцы скользят по уголкам страниц, как его брови едва хмурятся, как слегка дрожат его губы. Он подмечал всё. Едва дыша.       Затем, среди всех этих сцен, ещё одна медленно привлекла внимание Чон У. Не резко — нет. Но с какой-то мягкой тягой, словно воспоминание, задевающее край мысли, не настаивая. Они были на улице, сидели на потрёпанной деревянной скамье. Небо было затянуто тучами. Холод ощущался в серых тонах изображения. Чон У держал в сложенных руках кофейную чашку. Но не это бросалось в глаза. А жест. Его рука обвивала предплечье Мун Чжо, неуклюже, но с явным чувством привязанности. Его пальцы слегка сжимали рукав старшего, словно ища опору — тихое успокоение. Мун Чжо, рядом с ним, улыбался. Лёгкая улыбка, но настоящая, искренняя. На нём была идеально опрятная тёмно-серая рубашка, застёгнутая до воротника. Он выглядел спокойным. Почти защищающим.       Маленькая, робкая улыбка тронула губы Чон У, когда он смотрел на это изображение. Он не знал, откуда она взялась. Он не помнил тот момент и всё же… что-то тихо шевельнулось внутри него. Не ясное воспоминание, а ощущение, отголосок. Он подумал, сам не желая того, что, должно быть, всегда был таким с ним, с самого начала. Робким. Неуверенным. Всегда немного сдерживающимся. И что Мун Чжо… знал, как этим пользоваться.       Он ничего не сказал. Но его пальцы задержались на странице, мягко касаясь уголка фотографии. И в его глазах, едва заметно, начала формироваться мысль. Кто сделал эти снимки?       И почему он внезапно почувствовал себя так ужасно чуждым самому себе?       Чон У испустил долгий вздох, его глаза встретились с глазами Мун Чжо, разум гудел от вопросов, которые он едва смел высказать. Мягкая тишина повисла между ними на мгновение, прежде чем он нарушил её тихим голосом, окрашенным неуверенным любопытством.       — Кто… кто первый признался в чувствах, из нас?       Улыбка Мун Чжо тут же расширилась, медленно, словно он ждал этого вопроса давно. Он присел чуть ближе, уперев руки между колен, его лицо слегка склонилось набок. Почти нежно.       — Я, — ответил он без колебаний. — Я начал заигрывать с тобой при первой же нашей встрече. Сначала ты постоянно отталкивал меня. Ты чувствовал себя неловко, был насторожен, почти пуглив. Но мало-помалу ты начал меняться. Иногда ты ждал меня у клиники после работы. Мы часто куда-то ходили, хотя у тебя тогда было не так много денег. Я всегда платил за всё. А ты делал такое раздражённое личико — ту самую гримаску, что у тебя и сейчас бывает, — ты хотел заплатить сам, настаивал, но всегда сдавался. И это всегда я заботился о тебе. В ответ… ты иногда благодарил меня поцелуем, вот тут, в уголок губ.       За этим последовала тихая пауза. Чон У слегка опустил взгляд, явно потрясённый. Лёгкий румянец разлился по его щекам. Он внезапно показался маленьким на деревянном стуле, плечи его слегка ссутулились, пальцы нервно теребили ткань свитера. Он прикусил губу, прежде чем прошептать, почти самому себе:       — Мы выглядели… близкими.       Его взгляд переключился на mp3-плеер, забытый на столе Мун Чжо последние десять минут.       Мун Чжо смотрел на него долго. Затем, мягким, почти заискивающим голосом, произнёс:       — Мы могли бы сходить куда-нибудь поужинать как-нибудь вечером. Прошли месяцы с нашего последнего настоящего свидания.       Чон У повернулся к нему, и их взгляды снова встретились. Робкая, искренняя улыбка медленно появилась на его губах. Он кивнул без колебаний, словно теплоты в голосе Мун Чжо было достаточно, чтобы смести всё остальное. Он больше не думал о своём вопросе, ни о том, что заставляло его подозревать мгновения назад. Всё, что оставалось, — это данный миг и то странное чувство дежавю.       В конце концов они оказались в постели, оставив позади кабинет Мун Чжо и старый mp3-плеер без лишних слов. Спальня, купавшаяся в приглушённом золотистом свете, словно обволакивала их словно подвешенный кокон, будто время смягчилось специально для них. Чон У держал фотоальбом открытым на коленях, его пальцы медленно скользили по уголкам пластиковых страниц. Он продолжал задавать Мун Чжо вопросы — о местах, датах, иногда забытых лицах, — и Мун Чжо каждый раз отвечал тем спокойным, уверенным голосом, почти нежным, что делало каждое воспоминание неоспоримым, даже самое смутное.       Мало-помалу Чон У почувствовал себя легче, чуть более спокойно, словно тяжёлая сумятица дня ускользнула в тишине между простынями. По правде говоря, именно такие отношения он предпочитал — моменты, когда они тихо смеялись вместе, когда прикосновение плечом к плечу или рука, лежавшая на нём, не несли в себе ничего, кроме тихого тепла. Ему нравилось это — ложная простота, хрупкий баланс. Он не любил холодные молчания, очевидные секреты, что Мун Чжо приберегал про запас, чувство, будто он стоит на земле, что лишь притворяется устойчивой. Он не любил, когда всё становилось отстранённым.       Но он не сдался. Он всё ещё намеревался противостоять ему — не сейчас, но скоро. Он ждал подходящего момента — подвешенного мгновения, подобного этому, где их голоса были тихи, тела близки, умы слегка более открыты. Он хотел поднять это мягко, почти мимоходом, позволить своим сомнениям упасть словно перо на воду, не создавая ряби. Он ещё не знал, как или с чего начать. Но он знал, что сделает это.       В мягкой, приглушённой тишине спальни — подвешенной в пространстве между моментами, где время, казалось, растаяло между спокойным биением сердца и слабым шорохом смятых простыней, — их тела лежали рядом, едва разделённые тёплой толщей дыхания. Чон У, всё ещё светясь от лёгкого смеха, что вырвался из его горла ранее словно хрупкий пузырь, рассеянно перелистывал фотоальбом, который Мун Чжо достал во второй раз, пластиковые страницы которого источали пыльный аромат тщательно отобранных воспоминаний, когда Мун Чжо — его подбородок мягко упирался в плечо Чон У, его голос был почти слишком тихим, чтобы быть честным, — проговорил размеренным тоном, словно отрепетировал фразу сотню раз в голове, прежде чем осмелиться отпустить её.       — Знаешь… Я подумал. Насчёт ребёнка.       Он сделал паузу на секунду, и тишина вновь повисла, словно капля, застывшая в воздухе. Чон У медленно повернул голову, его глаза с покорностью, вызывающей беспокойство, оторвались от страницы, чтобы встретиться с глазами Мун Чжо, широко раскрытыми, почти прозрачными в своей уязвимости. Его рука, всё ещё лежавшая на альбоме, слегка дрожала, пальцы едва заметно вздрагивали о прохладный пластик, и Мун Чжо — с той клинической проницательностью, что сходила у него за нежность, — уловил это мерцание движения, прежде чем продолжить, теперь ещё тише, с фальшиво-неуверенной интонацией.       — Я думаю… это не такая уж и плохая идея. Я бы хотел… Я бы хотел построить что-то и с тобой тоже.       Не было вздоха, не было всплеска радости, ни слёз, ни рук, обвивших его шею, как могло бы случиться несколько дней назад. Чон У не подпрыгнул. Он даже не спросил. Вместо этого он остался там, где был, его губы изогнулись в тихую улыбку, словно нечто глубоко внутри него просто встало на своё место. Он поблагодарил его шёпотом, едва слышно, почти застенчиво, и Мун Чжо притянул его к себе крепко, в объятия такие удушающе нежные, что казалось, будто Чон У всегда принадлежал здесь, будто каждый дюйм его тела ждал того момента, чтобы перестать чувствовать холод.       И Чон У, послушный, позволил этому случиться, его сердце билось сильнее, но с меньшей болью.       Он не видел ловушки.       Даже не чувствовал её очертаний.       Он не подумал усомниться в этой внезапной перемене в сердце, не спросил «почему», не попытался понять, что на самом деле это значит. Он не попытался разглядеть, что блестело в глазах Мун Чжо с сиянием слишком рассчитанным, чтобы быть искренним.       У него было согласие Мун Чжо и это было всем, что имело значение. Безмолвное разрешение помечтать ещё немного. Тихая лицензия на надежду.       Он закрыл глаза в его объятиях, голова его покоилась на его груди, уже представляя себе следующий день: Сок Юн, сидящий напротив него на диване, с соком в руке, глаза, сверкающие той смесью иронии и привязанности. Он увидит его улыбку — возможно, даже громко рассмеётся, когда услышит новость, — затем легонько хлопнет его по плечу, это странное чувство взаимопонимания между ними живое и нетронутое, несмотря ни на что. А Чон У, слегка смущённый, слегка счастливый тоже, расскажет ему всё. Или почти всё. Как раз достаточно, чтобы это выглядело счастьем.

***

      — Ты что, шутишь? — сорвалось с губ Сок Юна.       Тишина воцарилась мгновенно, почти насильственно, будто сама комната затаила дыхание. Чон У сидел на диване в гостиной госпожи Хванбо, прижимая к груди Мин Чжэ. Крошечные пальчики впились в ткань его футболки, пока младенец сосал бутылочку. Напротив Сок Юн, до этого рассеянно игравший на телефоне, резко шлёпнул аппарат экраном вниз о столик. Выражение его лица застыло в немом неверии, граничащем с оскорблением.       — Я совершенно серьёзен, — ответил Чон У, поправляя ребёнка на руках неуклюже-нежным движением.       Как и накануне, он вернулся сюда ранним утром, едва Мун Чжо уехал на работу. Под предлогом помощи и небольшого заработка, он пришёл сюда с одной целью — поделиться новостью. Новостью, которую репетировал в уме всю ночь, с бешено колотившимся сердцем, представляя все возможные реакции Сок Юна: одобрительную улыбку, дружеское похлопывание по плечу, тёплые слова поддержки.       Такой реакции он не ожидал. Не этого тона. Не этого взгляда. Всё его тело мгновенно окаменело.       — Не могу в это поверить, чувак. Ещё вчера ты твердил, что не доверяешь ему, что не чувствуешь себя в безопасности в том доме, а сегодня заявляешь, что у вас будет ребёнок? Серьёзно?       Сок Юн развёл руками в немом недоумении, будто не в силах был осознать, как Чон У может быть — в его глазах — настолько наивным или слепым. И эта реакция ранила Чон У всё больнее. Он не спрашивал совета. Он не искал предостережений или конфронтации. Он пришёл за поддержкой. Услышать, что поступает правильно. Почувствовать хоть каплю одобрения.       — Мы пара, у всех бывают взлёты и падения, это нормально. Я не дурак, я всё ещё не доверяю тому странному типу, с которым он водится… но это не значит, что я должен отказаться от построения общего будущего.       Слова вырвались жёстче, чем он планировал. Брови его непроизвольно сдвинулись, а напряжение в скулах выдавало глубинное беспокойство. Даже убеждая себя, даже твердя эти слова всё утро, он слышал в них оправдание, а не убеждённость.       Сок Юн тяжело вздохнул, его взгляд прилип к рукам Чон У, нежно покачивавшим Мин Чжэ.       — Нельзя называть себя парой, если подозреваешь, что партнёр подмешивает тебе что-то в лекарства.       В этот миг всё в голове Чон У перевернулось. Он тут же пожалел о своей откровенности накануне. Пожалел, что делился сомнениями и страхами. Он чувствовал себя одним из тех жалких персонажей из дорам, что вечно возвращаются к неверным партнёрам. Только ему не изменяли — не совсем. Мун Чжо лгал, это да. Но разве это делало его плохим человеком? Нормальные пары ссорятся, у них есть секреты, разве не так? Может, это часть отношений. Может, цепляться за Мун Чжо, даже несмотря на сомнения, это и есть… любовь. Или выживание.       Он посмотрел на Мин Чжэ, веки которого отяжелели, а губки безвольно обвисли вокруг соски.       — Ты не понимаешь. У тебя даже отношений нет. Ты не знаешь, каково это, так что не суди о моём выборе.       Чон У сказал это жёстче, чем хотел. Голос его дрожал, выдавая хрупкость под маской гнева. Сок Юн застыл, словно поражённый жестокостью этих слов. Он не понимал, как разговор зашёл так далеко. С первой их встречи он чувствовал: что-то не так. Всё, чего он хотел, — помочь. Осторожно добраться до сути, не раня, предложить хоть какую-то безопасность. Для него было ненормальным видеть, как парень запрещает партнёру выходить одному, не разрешает иметь телефон, держит его в постоянном напряжении, страхе, изоляции. Его трогало, как им приходилось тайком обмениваться записками, словно школьникам, запертым в ситуации, неподвластной их пониманию. Чон У было двадцать четыре. Он должен был быть свободным, независимым взрослым. Но порой в его реакциях проскальзывало что-то от загнанного в угол подростка, раненного слишком рано и слишком глубоко.       — Плевать, что у меня нет пары. Это не имеет значения. Просто у меня хватает ума не хотеть ребёнка с тем, кому не доверяю.       Слова Сок Юна прорезали воздух — резкие, спокойные, но режущие. Чон У резко вскочил, так что Мин Чжэ вздрогнул у него на руках, сжав крохотные кулачки. В глазах Чон У вспыхнула ярость. Рука, державшая ребёнка, задрожала.       — Это не твоё дело! Это мои отношения! И я имею право решать, что хочу делать, ясно?! — выкрикнул он, голос сорвался в хрипоту, и он провёл дрожащей рукой по лицу, словно пытаясь смахнуть что-то невидимое.       Сок Юн поморщился, ощущая неловкость.       — Ты… ты принимал свои таблетки? Ты просто на взводе. Я серьёзно думаю, что у тебя реальные проблемы с биполяркой…       Последние слова он пробормотал, опустив глаза, уже сожалея, но не в силах забрать их назад. Чон У застыл. Эта фраза ударила как пощёчина. Мун Чжо часто говорил ему то же самое. Словно каждый спор, каждая вспышка эмоций, каждый крик или затянувшееся молчание были лишь доказательством его нестабильности, а не проблем в отношениях. Виноват всегда был он. Только он. Больной.       — Заткнись! Да что с тобой, чёрт возьми, такое?! — закричал Чон У, и голос его сорвался. Он забился на диване, охваченный слепой яростью, впиваясь пальцами в волосы, словно пытаясь вырвать их с корнем. Сок Юн инстинктивно отпрянул, шокированный, вжимаясь в спинку дивана. А Мин Чжэ, прижатый к груди Чон У, почувствовал, как воздух сгустился. Он хныкнул, личико сморщилось, и затем разрыдался в панике.       Звук детского плача пронзил Чон У. Всё его тело затряслось, когда он смотрел на плачущего младенца, широко раскрыв глаза. Дыхание перехватило.       — Нет… Прости… — прошептал он, неуклюже пытаясь укачать ребёнка, но голос предательски дрожал. Мин Чжэ вырывался из его объятий, отвергая прикосновение. Чон У дёрнулся в панике, ледяная волна прокатилась по его груди. Он быстро усадил ребёнка на диван, словно его руки внезапно стали ядовитыми.       Что со мной не так?..       Он поднялся, ошеломлённый, уставившись на Сок Юна, но не видя его.       — Я… я пойду домой.       Не дав ему ответить, он направился к двери, наспех натягивая обувь. Голос Сок Юна донёсся сзади, приглушённый:       — Эй, постой! Мы ещё не закончили разговор, Чон У!       Но он не обернулся. Распахнул дверь и вышел без единого слова, сердце колотилось, вызывая головокружение. Он думал лишь об одном: домой. Прочь отсюда. Сбежать от стыда, неловкости, от самого себя.       Всю обратную дорогу Чон У шёл быстрым шагом, почти бежал, сам не осознавая того. Дыхание его было поверхностным, тупая боль расцветала в груди, но он не сбавлял скорости. Им двигала неудержимая, почти физическая потребность добраться до дома — их дома. Он хотел успеть до возвращения Мун Чжо, сидеть в тишине, ждать его, как преданный пёс. Он хотел видеть, как тот переступит порог, чувствовать его присутствие, поцеловать его. Поцеловать, чтобы забыть всё остальное.       Добравшись до дома, он поспешно толкнул дверь, тихо закрыл её и наскоро снял обувь. Скинул её с носков, но тут же вернулся, чтобы аккуратно поставить, как всегда. Он не мог оставить ни следа, ничего, что могло бы выдать его отлучку. Он прокрался по коридору к ванной, шаги его были быстрыми и бесшумными, словно взломщик в собственной жизни. Оказавшись внутри, он поспешно сбросил одежду, позволив ей упасть на кафель клочьями, словно срывая с себя куски кожи. Шагнул под душ и повернул кран до упора, пока вода не стала обжигающе горячей.       Струи били по его коже, словно тысячи игл. Спина, плечи, шея — всё покраснело от жара. Он не двигался, позволяя воде стекать вниз, пропитывать волосы, скатываться по лицу, затекать в глаза. Вода это или слёзы? Он уже не знал. Он не пытался отличить. Плечи его тряслись не от холода, а от нервного истощения, что порой охватывало его, словно внутри что-то вибрировало на слишком высокой частоте. Он был бурей, запертой в клетке. Вулканом эмоций без клапана сброса.       Порой ему было грустно, отчаянно грустно. В другие моменты ярость ослепляла его, острая и бессмысленная. А иногда он чувствовал себя влюблённым нежной, всепоглощающей любовью. Всё это смешивалось, накатывало волнами. Порой он чувствовал всё сразу, как сегодня. Словно его сердце стало чёртовым карусельным конём, сорвавшимся с цепи.       И вот, под обжигающими струями, слова Сок Юна зазвучали в его голове на повторе, словно сладкий яд. Кто он такой, чтобы судить его? Утверждать, что с ним что-то не так, что его эмоции ненормальны? Намекать, что его отношения токсичны? А эта история со странным мужчиной… Может, это была ложь, манипуляция, чтобы посеять сомнения, отдалить от Мун Чжо и привязать к себе? В конце концов, Сок Юн всегда подталкивал его работать вместе. Может, его самого запутали, настроили против Мун Чжо. Может, Чон У напрасно разозлился. Может, Мун Чжо и не делал ничего дурного.       Выйдя из душа с покрасневшей кожей и ещё более затуманенным сознанием, он схватил мокрую одежду кончиками пальцев и быстрым движением швырнул её в корзину для белья, словно она могла выдать его отлучку. Механически вытерся, натянул пижамные штаны и мягкий, поношенный серый свитер. На мгновение задержался в ванной, бросив взгляд на запотевшее зеркало, но не увидел своего отражения.       Возвращаясь в спальню, он замер в нерешительности. Он чувствовал себя опустошённым, размытым. И в то же время другое чувство поднималось из глубин — тонкое, но настойчивое: потребность. Он думал о Мун Чжо, о его тепле, его объятиях, его губах. Как долго они не целовались? Он не мог вспомнить. Но он скучал по этому. По той тихой ласке, что говорила: «Ты мой». Это было ему нужно. Немного тепла, немного любви — даже искажённой, даже фальшивой. Потому что в глубине души это было единственное, что всё ещё ощущалось реальным.       Он заснул быстро, словно рухнув в бездну, без перехода. Его тело, измождённое дрожью, долгой ходьбой, бесчисленными мыслями. Его разум, опустошённый эмоциональными бурями дня, слишком переполненный, чтобы продолжать борьбу. Он даже не натянул одеяло. Лишь старый серый свитер на коже, всё ещё тёплой от душа, влажные волосы, прилипшие ко лбу, и наконец-то наступившая тишина. Но даже в этом внешнем спокойствии что-то глухо булькало внутри. Осадок вины. Тонкая, ноющая боль, которую не смогла смыть обжигающая вода.       Мин Чжэ. Его сморщенное личико, дрожащий ротик, беззвучные слёзы — всё засело в памяти. Это он заставил его плакать. Он напугал его. Одной этой мысли было достаточно, чтобы в груди вновь разгорелся огонь стыда. Мин Чжэ отверг его объятия, словно почувствовал в нём нечто дурное, надломленное, слишком нестабильное, чтобы ему доверять. Чон У, лёжа на спине с закрытыми глазами, чувствовал, как сжимается горло. Он считал себя способным. Может, он верил, что одно лишь желание иметь ребёнка делает его хорошим человеком. Но к чему желание, если не знаешь, как его осуществить? К чему стремление, если неспособен защитить?       Сон наконец поглотил его, но покоя не принёс. Во сне Чон У держал на руках младенца. Тот был тёплым и маленьким, но лицо его оставалось размытым, всегда в тени, словно разум отказывался придать ему форму. Он качал его, неуклюже, пытаясь успокоить, не зная как. Он не знал, что делать. Не знал, правильно ли держит. Ребёнок то плакал, то замолкал, то снова хныкал. А он, застывший, чувствовал себя всё более бессильным. Кто просит ребёнка, когда сам не знает, как о нём заботиться? Он хотел связи, кого-то любить, чего-то, что смотрело бы на него невинными глазами, но, возможно, это было лишь эгоистичное желание, побег, замаскированный под надежду. Может, он просто хотел верить, что ребёнок сможет починить то, что ничто больше не исправляло.       И даже во сне он не находил покоя. Мысли продолжали кружиться, атакуя, разрывая изнутри. Пусть он и лежал в постели, прижимая к себе того младенца, — целым он себя не чувствовал. С каждым днём он менялся. Порой смеялся без причины, порой плакал, не понимая почему. Порой любил Мун Чжо всем сердцем, порою боялся его. Он больше не знал, кто он, ни что на самом деле чувствует. С утра — свободным, к полудню — узником. Одной ночью грезил о будущем, на следующий день хотел сбежать ото всего. Так что же значит — сходить с ума? Быть больным? Или это просто результат жизни, слишком долгой в тумане, без ориентиров и ответов?       Может, Сок Юн был прав. Нестабильный дом, с одним отцом в клочьях, неспособным определить себя иначе как через сомнения, и другим — слишком молчаливым, слишком сильным, чтобы по-настоящему беспокоиться, — как ребёнок сможет расти в таком? Как он сможет дышать, расцветать, смеяться, если сам Чон У даже не знает, что значит чувствовать себя в безопасности? Неужели он становится таким, как те взрослые, которых боялся в детстве, те, что хотели любить, но в итоге ранили, не желая того? Было ли ему суждено повторить схему, что даже не была его собственной? Он слишком много думал. Он знал это. И всё же не мог остановиться. Даже во сне мысли преследовали его. Это был бесконечный круг. Всё было хорошо, на мгновение. Затем всё рушилось, внезапно. Словно всё это… уже происходило. Словно его подсознание шептало, что этот хаос он знает, до боли знаком.       Но одна мысль оставалась, несмотря ни на что. Хрупкая уверенность, желание сильнее всего остального: он заслуживал того, чтобы иметь ребёнка. Он имел на это право. Даже если это было сложно, даже если он был потерян. Он хотел любить. И быть любимым в ответ. И эта единственная мысль, сияющая, как падающая звезда в чёрной ночи, вызвала странное ощущение на его щеке. Ласка. Мягкая. Робкая. Может, это был ребёнок — тот размытый ребёнок из его сна — касался его, чтобы сказать, что всё в порядке. Что он может попытаться. Что ещё не всё потеряно. Чон У медленно повернул лицо к ласке. Она была тёплой, обволакивающей. Скользила по его коже с душераздирающей нежностью. Он потянулся к ней, в полусознательном состоянии, ища это тепло с детской беззащитностью, словно укрываясь от дождя.       Но мало-помалу ощущение становилось реальнее, осязаемее. Это был уже не сон. Оно имело вес, намерение. Рука — настоящая рука — медленно гладила его лицо. Она скользила по его щеке с почти болезненной заботой. И в этом крошечном трепете нечто мягко разорвалось в сне Чон У. Его веки слабо дрогнули, колеблясь открыться реальному миру. И когда он наконец открыл глаза, очень медленно, словно пробуждаясь от столетнего дрейфа, он увидел его.       Мун Чжо.       Он был здесь. Склонившись над ним в почти неподвижной позе, словно застывший во времени. Ладонь Мун Чжо, всё ещё лежавшая на его щеке, была тёплой, почти нереальной в своей мягкости, словно принадлежала иному миру, словно этот жест не был частью их повседневности, но воспоминанием или сном, слишком тщательно выстроенным. Чон У, с полуприкрытыми глазами, сжатым горлом, едва смел дышать. Он всё ещё чувствовал тяжесть кошмара, тяжесть того невидимого ребёнка, что смотрел на него без лица, протягивая руки в пустоту. Он никогда не испытывал подобного страха — не грубого, а медленного, разлитого беспокойства, что подкрадывалось, словно туман, в его груди. Страха перед самим собой, перед тем, кем он был, кем мог стать.       Но сейчас, в этой тёплой комнате, купающейся в приглушённом свете, всё это казалось таким далёким. И всё же — всё ещё настоящим. Чон У ненадолго отвел взгляд, словно пытаясь убедить себя, что кошмар кончился, затем вновь устремил его на Мун Чжо. Краем глаза он следил за красными цифрами на часах, резавшими глаза в полумраке. 15:10. Он слегка нахмурился. Мун Чжо не должен был быть дома до шести. У него должно было быть время вернуться не спеша, перевести дух. Он мог бы — если бы не поссорился с Сок Юном — остаться там ещё, посмеяться с детьми, выпить сока в мягком свете солнца, может, даже заснуть на диване. И что тогда? Мун Чжо пришёл бы домой. Обнаружил бы дом пустым. Понял бы всё. Холодок медленно пополз вверх по его позвоночнику, словно ледяное дыхание по обожжённой коже.       А что, если бы это случилось? Он попытался представить, как Мун Чжо открывает дверь, зовёт его, не получая ответа. Представил его шаги по дому, методичные, беззвучные. Увидел, как он входит в спальню, открывает шкафы, проверяет ящики. Осознаёт, что его нет. Это не было отдалённым сценарием. Это было почти осязаемо. И от этой мысли он слегка вздрогнул — как раз достаточно, чтобы Мун Чжо заметил.       — Ты дёргался во сне, — прошептал Мун Чжо. — Тебе приснился кошмар?       Голос его был тихим, слегка хрипловатым, словно он тоже шёл быстро или говорил громче обычного перед приходом. Но он был мягким. Подконтрольным. Сглаженным по краям, словно он знал, что перед ним — раненый зверь. Чон У смотрел на него, не отвечая сразу, пойманный в странное головокружение между облегчением и виной. Это было парадоксально. В глубине души он был рад, что тот здесь. Что разбудил его. Что касается его щеки. Что вернулся домой рано. Он был счастлив… и пристыжен. Пристыжен тем, что хотел сбежать, даже на час, даже безмолвно.       Он поднял руку, нерешительно, и положил её поверх руки Мун Чжо. Контакт между их ладонями был одновременно утешительным и болезненным, словно прикосновение к старому ожогу по привычке. Он не смел сразу смотреть ему в лицо. Он просто смотрел на их переплетённые пальцы.       — Мне приснилось, что я плохой отец, — прошептал он.       Последовала тишина. Густая, тяжёлая. Затем просто:       — А.       Всего одно слово. Короткое, нейтральное, но не холодное. Чон У наконец поднял взгляд. Лицо Мун Чжо было бесстрастным. Но его глаза были прикованы к его глазам, с глубиной, что была почти невыносима. Словно он чего-то ждал. Продолжения. Признания. Словно он уже знал, что произошло, и просто ждал, когда Чон У в этом сознается, подложит последний кусочек пазла. Чон У медленно моргнул, всё ещё окутанный ватой пробуждения. Он хотел рассказать ему всю сцену. Ребёнка без лица, бесконечный плач, беспомощность, крушение. Но слова не шли. Не по-настоящему. Они застряли где-то между горлом и грудью, и всё, что он мог предложить, — это хрупкое молчание, эта рука, лежащая на его, этот взгляд, затуманенный усталостью.       И несмотря ни на что — несмотря на сон, несмотря на тупой ужас, всё ещё цеплявшийся за его рёбра — он почувствовал некоторое облегчение. Потому что Мун Чжо был здесь. Потому что он больше не будет один в своих закручивающихся мыслях, не один в вопрошании, имеет ли он право хотеть чего-то ещё. Чон У не был наивен: он знал, что это присутствие, сколь бы нежным оно порой ни было, никогда не было полностью безвредным. Но он цеплялся за него. Он сворачивался клубком внутри него. Ему был нужен этот взгляд на нём, чтобы помнить, что он всё ещё существует. Что несмотря ни на что, его видят.       И пока этого было достаточно.       Мун Чжо ничего не сказал. Он просто смотрел на него, не моргая, словно глядя на вещь, которую не хочет сломать, — но держит слишком крепко. Потрескавшиеся губы Чон У слабо дрожали, кожа его имела почти болезненную бледность, контрастирующую с мягким светом из-за занавесок, и всё же Мун Чжо видел в этом лишь красоту. Этот хаос принадлежал ему.       — Я закончил с делами раньше, чем ожидал, поэтому вернулся домой, — спокойно, почти ласково произнёс он. — Я тоже хотел тебя видеть.       Чон У посмотрел на него. У него не было ответа. Вместо этого мимолётная улыбка коснулась его губ, лёгкая, размытая, почти стыдливая. Он не знал, почему улыбается. Может, потому что голос Мун Чжо успокаивал его так же, как и тревожил. Может, потому что в этот подвешенный момент страх перед Мун Чжо казался мягче, чем страх одиночества.       Только вчера он дрожал при мысли остаться с ним наедине в комнате. А сегодня он дрожал при мысли, что тот уйдёт. Был ли прав Сок Юн? Был ли он проблемой — его нестабильный ум, его противоречивые эмоции? Так ли это — быть биполярным? Он не знал. Не хотел думать об этом. Это другие ранили его, а не он сам. Он просто хотел быть любимым и чтобы кто-то оставался.       — Можешь присесть? — мягко спросил Мун Чжо.       Но Чон У покачал головой, почти как ребёнок, отказывающийся покинуть объятия родителя. Он не хотел. Он хотел оставаться здесь, недвижимым, безмолвным, существующим лишь благодаря тому, что на него смотрят. Он хотел сдаться, раствориться немного в этом контакте, перестать быть полностью самим собой. Он хотел, чтобы кто-то угадал то, чего он не мог высказать.       И тогда Мун Чжо медленно двинулся. Управляемым движением он направил его тело сместиться, почти церемониально. Чон У моргнул, смущённый, когда его бёдра естественным образом устроились на коленях Мун Чжо. Их взгляды встретились, сцепились, и тишина сомкнулась вокруг них, словно тяжёлое одеяло. Всё замедлилось, приглушилось, сконцентрировалось.       Поцелуй случился не сразу, но был неизбежен.       Мун Чжо наклонился, и их губы сперва коснулись с робкой дрожью слишком долго сдерживаемого. Чон У слегка вздрогнул, затем поддался, рот его приоткрылся, ища другого почти застенчиво. Поцелуй углублялся медленно, их дыхание смешалось — липкое, влажное, неуклюжее и обжигающее одновременно. Это был не стремительный поцелуй, и даже не нежный. Это была потребность. Нечто вроде срочности найти себя внутри друг друга.       Их языки коснулись осторожно, затем с большей жаждой. Чон У издал слабый, сдавленный звук — не совсем удовольствие, не совсем всхлип. Его руки вцепились в плечи Мун Чжо, бёдра его слегка сжались вокруг него. Не осталось ничего, кроме этого жара, этой путаницы, этого головокружения. Когда они разъединились, запыхавшиеся, губы всё ещё влажные и покрасневшие, Мун Чжо не заговорил. Он просто медленнее поцеловал уголок рта Чон У, затем его челюсть, и ещё ниже — в мягкую впадину его шеи, где кожа пульсирует близко к вене.       Руки Мун Чжо скользнули вниз по спине Чон У, легко находя знакомый изгиб его бёдер. Он не давил, не торопил. Он очерчивал, проводил невидимые границы раскрытыми ладонями. Чон У напрягся, с закрытыми глазами, не зная, хочет ли он бежать или остаться здесь навсегда. Дыхание Мун Чжо было тёплым на его коже, и его рот оставлял после себя невидимые отметины, словно невысказанные обещания.       Чон У опустил лоб на плечо Мун Чжо, тяжело дыша. Он больше не знал, жарко ему или холодно. Он больше не знал, где заканчивается он и начинается Мун Чжо.       Он был его. Или, может, он просто потерял себя.       — Хочешь сходить куда-нибудь поужинать сегодня вечером?       Чон У не ответил сразу. Его щека всё ещё была прижата к плечу Мун Чжо, руки свободно обвивали его, словно он боялся, что любое движение разрушит нечто хрупкое между ними. Вопрос повис в воздухе, тихий и нежный, слишком обыденный, почти абсурдный на фоне того, что только что произошло между ними.       Выйти? В мир? В шум, и воздух, и небо, что им не принадлежали?       Он медленно сглотнул. Сама мысль не пугала его. Казалась просто нереальной. Чем-то из другой жизни. Из жизни, где можно было одеваться и выходить на улицу, не испрашивая позволения. Из жизни, где люди свободно шагали, не опасаясь забыть, кто они есть.       — Может быть, — наконец пробормотал он, уткнувшись лицом в ткань рубашки Мун Чжо. — Если ты останешься рядом.       Ответ, казалось, порадовал Мун Чжо. Чон У почувствовал это скорее, чем увидел — по тому, как спало напряжение с его плеч, по тому, как его ладонь коснулась затылка с почтительной, почти благоговейной нежностью.       — Конечно, я останусь рядом.       Чон У закрыл глаза. Вдыхая запах его одежды — лёгкое смешение мыла, кожи и чего-то ещё, тёмного, безымянного, — он на мгновение почувствовал себя в безопасности. Или не то чтобы в безопасности, но удерживаемым. Желанным.       Снаружи свет сместился, окрасив потолок в бледное золото, и он представил, каково это — выйти с ним на улицу, только вдвоём. Идти рядом, как люди, принадлежащие друг другу. Он представил его руку у себя на пояснице, его голос рядом с ухом — ровный, уверенный, напоминающий, куда идти, как дышать, кто он есть.       Он хотел этого.       Но он и не доверял этому. Не полностью. Где-то под теплом, под тем спокойствием, что Мун Чжо умел набрасывать на него, словно одеяло, что-то трепетало. Бесформенное воспоминание. Безгласное сомнение. Что-то, что шептало: это не любовь. Это нечто иное.       Но даже это не заставило его отстраниться.       — Мы можем поесть где-нибудь рыбы? Например, жареную скумбрию… или ту самую сырую, что тебе однажды понравилась.       В его голосе слышалась робкая, почти детская наивность, словно он просил разрешения помечтать.       Мун Чжо тихо рассмеялся, глухо, в своём горле, и поцеловал его в макушку.       — Всё, что захочешь, Чон У.       И на том решили.       Они выйдут. Вместе. Как пара. Как люди, выбравшие друг друга.       Даже если правда, похороненная глубоко под их кожей, говорила об обратном.       Чон У улыбнулся, прижавшись лицом к плечу Мун Чжо. Улыбка была почти беззубой, хрупкой, едва заметной в мягком свете заходящего солнца, что пробивался сквозь занавески. Он улыбался, да, но что-то внутри него сместилось, словно ящик, приоткрывшийся без видимой причины. Месяц назад он бы подпрыгнул от радости — буквально, его пальцы задрожали бы от возбуждения при одной лишь мысли, что Мун Чжо предлагает выйти вместе. Он бы оделся в мгновение ока, сияя широкой улыбкой, с глазами, сверкающими чистым, неподдельным энтузиазмом, словно ребёнок, которому пообещали мороженое.       Но сегодня обещание прогулки ощущалось иначе. С того странного и нежного разговора с Сок Юном — всего лишь сегодня утром, на кухне, той парящей беседы над булькающей кастрюлей и тихих жестов — он больше не мог представлять внешний мир как игровую площадку или просто предлог идти рука об руку с Мун Чжо. Он просто хотел остаться дома, есть сладкую пасту из красной фасоли прямо из банки, уставившись в потолок, и чтобы ему на колени положили ребёнка. Только и всего. Без нужды двигаться. Оставаться там, завёрнутым во что-то мягкое и неподвижное, без усилий.       Но это было не так уж плохо, пока он не один. Пока был Мун Чжо, дом не был тюрьмой. К тому же, Мун Чжо сказал ему прошлым вечером, почти шёпотом, что они могут пойти поесть вместе, как на тех фотографиях из альбома, что они листали молча на кровати, их пальцы изредка касались друг друга сквозь пожелтевшие пластиковые кармашки. Может, это и правда пойдёт ему на пользу. Может, там всё встанет на свои места. Может быть.       Мун Чжо мягко высвободился из объятий, без единого слова, одним беззвучным движением. Чон У поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот скрывается в ванной, тихо притворив за собой стеклянную дверь с глухим, влажным стуком. Вода почти сразу же побежала, и её шум, казалось, уносил с собой нечто важное. Чон У ждал. Как всегда. Он ждал Мун Чжо, словно делал это всю свою жизнь. У него было странное — но до боли знакомое — ощущение, что вся его жизнь была построена вокруг этого ожидания, что всё в нём было запрограммировано оставаться в подвешенном состоянии, пока Мун Чжо не вернётся.       Когда он оставался один, время растягивалось, как тёплая жвачка; всё рушилось в некое парящее лимбо, и в тот миг, когда Мун Чжо возвращался, всё снова оживало, цвета возвращались, звук возобновлялся, он вспоминал, как дышать. Как будто его существование имело значение, лишь когда его видели глаза другого, будто он был лишь смутным очертанием без твёрдого присутствия Мун Чжо, что придавало ему форму.       Но позже — позже, когда у них будет ребёнок, когда тот проект, что Мун Чжо принял как обещание или мираж, станет реальностью — он больше не будет единственным, кто ждёт. Он будет держать дитя на руках, нежно укачивать, и вместе они будут ждать Мун Чжо. Эта картина придавала ему смелости. Пустоты больше не будет. Лишь мягкое тепло на сгибе его рук, хрупкая жизнь в его ладонях и знакомый силуэт Мун Чжо, входящий в дом, разувающийся в прихожей. Эта мысль успокаивала его больше всего. Та видимость семьи, тот нежный, нереальный образ стоили больше, чем любой ужин вне дома.       Когда Мун Чжо наконец вышел из ванной, с полотенцем на плечах, одетый в рубашку цвета таупе и идеально сидящие чёрные брюки — всегда эти тёмные тона, эти приглушённые цвета, что никогда не кричали ни о чём, — Чон У подобрался к нему, почти подполз по кровати, словно кот, ищущий тепла. Они провели вместе больше двух часов, не следя за временем, в том медленном и голодном балете поцелуев. Может, даже дольше. Чон У зарывался лицом в изгиб его шеи, целовал его подолгу со всех возможных углов, никогда не уставая. Они находили друг друга так, тело к телу, во всевозможных позах, что никогда не были полностью невинны, но никогда и не были откровенно сексуальны.       Чон У нуждался в этом. Он хотел этого, как жажды в пустыне. И Мун Чжо не отталкивал его. Он позволял этому происходить, целовал его тоже — порой с сдержанностью, что слегка жалила, порой с мучительной интенсивностью.       Но они не заходили дальше. Конечно, нет. Они не могли. Чон У не был готов, даже если хотел быть. Даже если что-то внутри него горело. Это не было простым физическим желанием — это был смутный огонь, поселившийся низко в животе, странное ощущение, похожее на потребность облегчиться, но не совсем. Это было желание, да, но особого рода, завёрнутое в туман противоречивых эмоций. Он не хотел отдавать свой первый раз в этом состоянии неопределённости, не когда он даже не знал толком, откуда он родом, не когда ещё не разобрался, кто он есть, и почему запах некоторых мыл вызывал у него желание плакать. Он был черновиком, зачёркнутой рукописью, которую всё ещё расшифровывали. И пока это оставалось правдой, он будет хранить ту часть себя нетронутой, ту интимную границу неисследованной.       Мун Чжо, как ни странно, никогда не давил на него. Может, он тоже ждал. Может, он хотел, чтобы момент был идеален, или, может, он понимал, каким-то образом, что Чон У ещё не готов столкнуться с головокружением от такой капитуляции.       И всё же Чон У цеплялся за него, словно не желая никогда отпускать.       После долгих объятий, после всех тех поцелуев, после той смеси предвкушения и лихорадки, что держала его в затаившем дыхание подвешенном состоянии, Чон У принял душ во второй раз. В этом не было необходимости, но он не мог удержаться. Он чувствовал, как, прижимаясь к Мун Чжо долго и близко, пот скапливался между его лопатками, тепло прилипало к его коже, словно второй, невидимый слой, — и вот эта потребность смыть всё, словно он хотел удалить даже след желания, или, может, сделать его чище, яснее. Он не был уверен. Он просто хотел быть готовым к выходу. Представительным. Чистым. Желанным. По-другому.       Пар всё ещё клубился в углах зеркала, когда он посмотрел в него, его лоб был влажным, тело всё ещё покрыто каплями. Он рассматривал себя с болезненной тщательностью, проводя пальцами по коже, словно выискивая изъян. Его плоская, ничем не примечательная грудь. Его плечи — узкие, почти слишком. Его стройная талия, хорошо очерченная, но хрупкая. Он опустил взгляд на живот, на едва заметные остатки кубиков, что были у него когда-то — до — и что теперь казались далёкими, поблёкшими, как воспоминание. Он слегка повернулся, изучая свои ягодицы, бледную спину, бёдра, которые, как он думал, выглядели слишком гладкими. Он наклонился ближе, рассматривая форму своего таза. Всё в нём казалось слишком мягким, недостаточно мужественным. Он не знал точно, что хотел увидеть — лишь то, что видел, было недостаточно.       Из него вырвался вздох, тихий, удручённый. Может, стоит начать упражняться. Ему всегда нравилось бегать. Ветер на лице, ритм дыхания в ушах, мышцы, натянутые под кожей, — это было моментом покоя для его разума. Но сейчас он не мог. Из-за гипса. Чёртов гипс, повреждённый от того, что он пренебрегал им, как и всем остальным. Он жил, словно его не было, садился, как привык, нагружал ногу, форсировал, забывал о нём. И вот теперь, разрыв в нижней части гипса обнажил потрёпанную повязку. Наверное, оставались считанные дни, прежде чем его снимут окончательно. Он не мог дождаться. Ему было стыдно.       Он снова наклонился к зеркалу. Его лицо. Он находил его пресным. Как у подростка в разгаре кризиса идентичности, между двумя возрастами, между двумя формами, колеблющегося между мягкостью и мужественностью, не в силах выбрать. Он открыл ящик в ванной — тот, к которому редко прикасался. Там лежала маленькая баночка вазелина, рядом с коробкой презервативов и лубрикантом, купленными вместе на прошлой неделе в торговом центре. В его сознании мелькнул образ — Мун Чжо, без видимых эмоций опускающий коробки в корзину, Чон У, нервно оглядывающийся по сторонам, словно они совершают что-то запретное. Он взял маленькую прозрачную баночку, открыл её и нанёс щедрый слой на губы. Они были сухими, кое-где потрескавшимися. Он хотел выглядеть хорошо. Сегодня вечером он хотел быть желанным. Может, не для кого-то другого — лишь для Мун Чжо. Просто чтобы почувствовать, может быть, что Мун Чжо всё ещё смотрит на него с желанием. С нежностью. С тем самым чем-то, что он больше не знал, как назвать.       Но Мун Чжо никогда не приходилось ничего делать, чтобы быть красивым. Он всегда излучал то спокойное присутствие, ту безупречность без усилий, словно он просыпался уже готовым каждое утро. Его рубашка всегда лежала идеально, волосы всегда были послушны, кожа выглядела отдохнувшей, гладкой, без изъянов. Это было несправедливо. Чон У попытался поправить волосы, нежно возясь с чёлкой — слишком длинной, слишком безжизненной, — которую он постоянно пытался закинуть назад. Они отросли с тех пор, как были сделаны фотографии в альбоме. Он всё меньше походил на ту версию себя. Он взглянул в последний раз, затем отвернулся, с сердцем, отягощённым лёгкой грустью, словно только что поймал себя на поиске версии себя, что больше не существовала.       Когда он вышел из ванной, влажная прохлада комнаты мгновенно рассеялась, сменённая знакомым, резким запахом, витавшим в воздухе, словно шёпот, — запахом сигаретного дыма. Тонким и почти мягким, смешанным с солёным ароматом морского бриза, врывавшегося через слегка приоткрытую дверь в гостиную. Мун Чжо, должно быть, на террасе. Снова. Он представил его — спокойный силуэт, склонившийся над перилами, стройные пальцы, держащие сигарету между средним и указательным, взгляд, потерянный в темноте или, может, уставленный в никуда, просто стоящий там, медленно куря, задумчивый. Было что-то в том, как Мун Чжо курил, что не говорило ни о чём, но намекало на всё, словно он очищал свои мысли никотином.       Дрожь пробежала по спине Чон У. Он вспомнил слова Сок Юна, те смутные образы, что укоренились в его сознании, словно неудобное семя. Что, если он и вправду видится с тем мужчиной по ночам? Это не было бы романом — не совсем. Чон У не мог даже вообразить такое. Это было бы… чем-то иным. Чем-то более мутным, погребённым глубже. Некая сделка. Двойная жизнь. Что-то, что он делал бы, чтобы защитить его, несомненно, — но что-то далеко за его пределами.       Он тряхнул головой, пытаясь отогнать мысль, и открыл гардероб. Он достал рубашку персикового цвета с мягкими тонами, почти розовую под тёплым светом спальни. Он колебался, затем надел под неё свободную чёрную майку с чуть слишком глубоким вырезом. Верхние пуговицы рубашки он намеренно оставил расстёгнутыми. Его ключицы слабо проступали, хрупкие, и лёгкий изгиб его груди проглядывал над тканью. Он слегка потянул вырез, проверяя эффект. Это было одновременно застенчиво и вызывающе. Он натянул пару чёрных джинсов — слегка длинных, слегка великоватых. Ткань спадала вокруг его ступней, сминаясь на щиколотках. Ему это нравилось. Этот небрежный, незаконченный вид — прямо как он.       Медленным движением он вернулся в ванную. Он порылся на полке под зеркалом, где Мун Чжо оставил простой флакон крема — без бренда, с незаметной крышкой. Он видел, как тот пользовался им прошлым вечером, почти механически, словно это не имело значения. Чон У открыл крышку, выдавил немного на пальцы и нанёс на лицо. Запах был мягким, слегка цитрусовым. Крем оставил на коже гладкую вуаль, как раз достаточно, чтобы убрать тусклость с его лица, чтобы он мог чувствовать себя… сносным. Не красивым. Не совсем. Но чуть менее поблёкшим. Конечно, тёмные круги под глазами остались, врезанные, словно упрямые тени. Он наклонился, в поисках решения — консилера, чего-то, чтобы скрыть их, — но ничего не было. Он беззвучно выругался. Всего лишь немного цвета, всего лишь достаточно, чтобы не выглядеть больным. Он ненавидел себя за то, что не знал, как с этим справиться. За то, что не подумал заранее.       Он выпрямился, поймал собственный взгляд в зеркале и постоял так несколько секунд, медленно дыша. Он казался себе странным — пойманным между двумя версиями того, кем он был. Не тем, кем был раньше. Не тем, кем станет. Где-то посередине.       Он взял с полки чёрный флакон духов — безымянный, без логотипа. Простой и матовый. Он распылил маленькое облачко в воздух, наклонил голову, вдохнул. Запах был мягким. Ванильным. Сладким. Почти женственным, но тёплым, обволакивающим. Он распылил ещё немного на себя — за уши, на воротник, запястья, и даже немного в волосы, с закрытыми глазами. Может, сегодня вечером он хотел чувствовать себя красивым. Не для других. Не чтобы соблазнять. Просто для себя. Просто чтобы существовать с чуть меньшим стыдом в глазах, когда Мун Чжо смотрит на него.       Он взглянул на себя в последний раз. Он не был идеален. Он даже не был полностью собой. Но он старался. И, возможно, это — это маленькое усилие — будет достаточно, чтобы спасти вечер.       Когда он наконец вышел из ванной, одетый, надушенный, смутно представительный по своим собственным смутным стандартам, — он медленно прошёл по коридору, его нога, всё ещё в гипсе, слегка волочилась по полу, создавая сухое, почти незаметное трение, что, казалось, эхом отдавалось во всём пространстве. Он остановился у раздвижной стеклянной двери гостиной, слегка приоткрытой, и увидел Мун Чжо снаружи, стоящего к нему спиной. Золотистый свет позднего вечера скользил по его фигуре, словно слой жидкого янтаря. На нём всё ещё была та рубашка цвета таупе, что он надел ранее, идеально отглаженная, рукав слегка закатан. Сигарета между пальцев медленно тлела, не спеша. Он не разговаривал. Не делал ни одного лишнего движения. Он просто был там — и одного этого было достаточно, чтобы удерживать пространство.       Чон У постоял мгновение в тенях гостиной, руки безвольно вися по бокам, его сердце странно спокойное. Он хотел что-то сказать — что угодно, — но всё казалось слишком мелким, слишком слабым перед образом Мун Чжо, поглощённого своей собственной неподвижностью. Он бесшумно подошёл ближе, затем мягко отодвинул дверь. Тёплый ветерок ворвался внутрь, заставляя лёгкую ткань его рубашки развеваться.       Мун Чжо едва повернул голову, не удивляясь.       — Ты готов? — спросил он тихим, низким голосом.       Чон У кивнул, почти застенчиво. Он не знал, что ещё сказать. Он не был готов. Не совсем. Но он был здесь — одетый, надушенный, губы блестящие от бальзама, сердце слегка сжатое. Это уже было много.       Мун Чжо потушил окурок в маленькой керамической пепельнице на перилах. Наконец он обернулся, и его взгляд упал на него. Он окинул его с головы до ног, медленно, безмолвно. Его взгляд задержался на рубашке, майке, открытой коже, слишком длинных джинсах. Он ничего не сказал, но Чон У почувствовал всё в этом молчании — взгляд, который анализирует, который отмечает, который, может, понимает, а может, и нет. Он на секунду отвел глаза, чувствуя себя неловко.       — Ты воспользовался моими духами, — произнёс Мун Чжо, приближаясь.       Это был не вопрос. Он сразу узнал аромат. Он протянул руку и провёл кончиками пальцев по обнажённой ключице Чон У — там, где ткань не совсем прикрывала кожу, где осела первая дымка духов.       — Тебе идёт, — пробормотал он. — Пахнешь… знакомо.       Щёки Чон У вспыхнули. Он не смел поднять взгляд. То слово — «знакомо» — поразило его. Он не знал, утешиться ему или насторожиться. Быть знакомым — значило ли это быть любимым? Быть предсказуемым? Быть приручённым?       Мун Чжо мягко взял его за руку.       — Ты всё ещё хочешь пойти? Мы можем остаться здесь, если хочешь. Заказать что-нибудь. Посмотреть фильм. Никто не неволит.       Чон У наконец посмотрел на него, и почувствовал, как в горле завязывается узел. Он не был уверен, что хочет выходить. Не был уверен, что выдержит взгляды, голоса, людей, что не были Мун Чжо. Но он хотел быть с ним. Он хотел, чтобы этот момент ощущался чем-то реальным. Он хотел, чтобы Мун Чжо продолжал смотреть на него так.       — Нет, я хочу пойти, — сказал он, голос прозвучал чуть слишком быстро, словно он боялся, что мужество ускользнёт, если он промедлит даже секунду. — Я хочу… потому что я с тобой.       Мун Чжо подарил ему очень мягкую улыбку. Медленную. Спокойную.       — Хорошо, — прошептал он. — Тогда пойдём.       И поцеловал его в лоб. Лёгкий поцелуй — почти целомудренный, — но Чон У почувствовал его, словно ожог. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. Он собирался выйти на улицу. Он будет идти по улице, рядом с Мун Чжо, чувствовать морской воздух на своей коже и, может, взгляды других. Но больше всего — взгляд Мун Чжо, всё ещё обращённый только на него.       Сегодня вечером, возможно, этого будет достаточно.       Наконец они вышли, и дверь, притворившись за спиной, щёлкнула с тихим, но отчётливым звуком — точь-в-точь как стук сердца, которое тщетно пытаешься заглушить. Снаружи их уже поджидала ночь — мягкая, тёмная, закутанная в густую зимнюю синеву, ту самую, что поглощает пейзаж, не стирая его вовсе. Было немногим больше семи, и, вопреки календарю, воздух струился почти ласково, лишь слегка морозным намёком, словно редкий и мимолётный дар. Небо, очистившееся от туч, дарило горсть россыпных звёзд, что проглядывали сквозь голые ветви — те самые, что прочерчивали серым по чёрному бархату небосвода.       Чон У неспешно заковылял к машине, его деревянная нога вынуждала к неровному, но уверенному шагу. Мун Чжо уже отпер двери дистанционно, и салон, погружённый в полумрак и тишину, словно манил внутрь. Здесь всё ещё витал слабый запах кожи и тех же духов, что были на коже Чон У, — амбры, светлого дерева и, возможно, лёгкого шлейфа копчёной ванили.       Они уселись. Ремень безопасности отозвался глухим щелчком о бедро, мотор тихо заурчал. Мун Чжо молчал, его взгляд был прикован к дороге, а профиль озарялся мелькающими золотистыми бликами фонарей. Чон У искоса наблюдал за ним — за спокойным, но сосредоточенным выражением его лица, за левой рукой, лежащей на руле, за другой, распахнутой между ними ладонью вверх, безмолвным приглашением, которое Чон У принял, не раздумывая, вложив свои пальцы в его руку. Тепло кожи Мун Чжо ощущалось словно якорь.       Спустя несколько минут, когда они ехали по узкой дороге, застроенной приземистыми домиками, и ночной воздух начал нести аромат соли и сосны, Чон У повернулся к приоткрытому окну, подставив щёку ветру. В нём зародился странный порыв.       — Хён… Можем остановиться? Совсем ненадолго? — тихо, почти несмело попросил он. — Пройтись бы немного. На улице так хорошо. И… Мне нравится этот воздух.       Мун Чжо слегка нахмурился, взгляд его на мгновение метнулся в его сторону.       — С твоей ногой?       — Ничего. Обещаю. Я просто хочу немного пройтись. Недалеко.       Между ними повисла зыбкая, хрупкая пауза, в течение которой Чон У почувствовал почти осязаемую нерешительность Мун Чжо. Он знал его слишком хорошо. Понимал, что дело не в ноге, а в мысли, что Чон У окажется на виду, у всех на виду, в пространстве, которое тот не в силах контролировать. Но через несколько секунд Мун Чжо молча кивнул и плавно повернул руль в сторону свободного места на парковке прямо перед рядом залитых мягким светом ресторанчиков.       Они вышли. Чон У глубоко вздохнул, словно не дышал по-настоящему с самого ухода из дома. В воздухе витал тот металлический, чистый привкус, что бывает только у моря зимой. Отдалённый шум прибоя смешивался с невнятными голосами, стуком дверей, приглушённым звоном бокалов за тёплыми окнами. Он выпрямился как мог, опираясь чуть больше обычного на здоровую ногу, и естественным движением взял Мун Чжо под руку.       Они шли рядом, не спеша, вдоль вымощенной плиткой дорожки, зажатой между отражениями в витринах и мягким сиянием фонариков на фасадах. Чон У чувствовал на себе скользящие взгляды, но никто не пялился. Он не знал, радоваться этому или досадовать. Он лишь крепче прижался к руке Мун Чжо, чьё тепло и твёрдое присутствие возвращало его к реальности.       В конце концов они остановились перед дорогим рестораном с неприметным, но элегантным фасадом, купавшимся в мягком золотистом свете. Вывеска над дверью, серебряные знаки на чёрном фоне, почти ничего не говорила — лишь название на ханча, которых он не мог разобрать, хотя в них угадывались отсылки к морю и камню, или чему-то столь же древнему и безмолвному.       Мун Чжо посмотрел на него.       — Мы пришли.       Чон У кивнул, и сердце его внезапно отяжелело. Он чувствовал одежду на коже — то, как майка слегка прилипает к груди, мягкость рубашки, стойкий аромат духов, что поднимался с каждым движением. Он чувствовал себя живым. Взволнованным. Почти что юным. Он хотел, чтобы этот вечер был иным. Не очередным представлением, а чем-то настоящим. Он хотел, чтобы они были обычной парой, всего на несколько часов — сидели за столиком, возможно, смеялись. Смотрели друг на друга.       Мун Чжо распахнул перед ним дверь, и на них накатила волна тепла — солёные специи, белое вино, лимон и жареная водоросль обволокли их словно кокон.       Они шагнули внутрь вместе.       Едва они переступили порог, Чон У окутала мягкая, приглушённая теплота. Не такая, как дома. Она ощущалась полнее, общей, насыщенной ароматами морской воды и накрахмаленных скатертей. Пол был из тёмного отполированного дерева, отшлифованного до блеска годами шагов, и их собственные шаги отдавались тихим эхом, пока к ним не подошёл официант с беззвучной улыбкой, одетый во всё чёрное, с зачёсанными назад волосами, с маленьким блокнотом в руке.       — Добрый вечер. У вас будет бронь? — спросил он тихим, почтительным голосом.       Мун Чжо ответил с той спокойной уверенностью, что всегда излучал на людях, — той, что не оставляла места для сомнений, словно он распланировал весь вечер недели назад, хотя об ужине упомянул лишь вчера ночью.       — Со, на двоих. На семь пятнадцать.       Официант кивнул и жестом предложил следовать за ним. Чон У шёл чуть медленнее, больная нога сковывала движение, но он старался не хромать. Без единого слова Мун Чжо положил руку ему на поясницу — не как опору, а как неизменное, постоянное давление. Тёплое. Невидимое для окружающих. Чон У не посмел отстраниться.       Их проводили в полузакрытый угол, отгороженный лёгкой деревянной перегородкой с тонким ажурным узором. Он был достаточно далеко от других столиков, чтобы чувствовать уединённость, но не настолько, чтобы быть полностью изолированным. Круглый стол был накрыт скатертью цвета слоновой кости, на нём уже стояли два бокала для вина, две аккуратно сложенные салфетки и маленькая свеча, мерцавшая в центре. Её пламя отбрасывало мягкий, неустойчивый свет на их лица.       Чон У тихо уселся, позволив взгляду скользнуть по пространству. Убранство было минималистичным, но элегантным: картины в рамах с изображением туманных гаваней, стены песочного и жемчужно-серого оттенков, изящные подвески из выдунного вручную стекла, свисавшие с потолка. Сердце его забилось чуть чаще. Казалось, он попал в сцену, которая не совсем ему принадлежала — сцену, позаимствованную у другой версии себя самого. Более уверенной. Более взрослой. Он слегка выпрямился на стуле, стараясь не теребить рукав и не кусать внутреннюю сторону щеки.       Официант с вежливым кивком принёс им меню и удалился. Мун Чжо молча раскрыл своё, слегка нахмурившись в сосредоточении. Чон У замешкался, затем развернул своё. Там были блюда, названий которых он даже не знал, — дорадо в соляной корочке, карпаччо из дорадо с цитрусовым маринадом, обжаренные лангустины на подушке из вакамэ. У большинства имелись французские пояснения, которые он пробежал глазами, не понимая, выискивая вместо этого знакомые слова: рыба, лимон, масло, сырая.       Он украдкой взглянул на Мун Чжо, на его профиль, вырезанный тенью и мерцающим светом свечи. Он мог бы смотреть на него так часами — на его дыхание, моргание, лёгкое движение губ, когда тот читал про себя. Его пронзила нежная, почти болезненная мысль: а в его ли глазах он красив? Казался ли он взрослым? Желанным? Или просто… жалким?       — Хочешь, помогу выбрать? — спросил Мун Чжо, всё ещё глядя в меню.       Чон У кивнул, затем добавил:       — Я не уверен… Всё выглядит вкусно. Я бы хотел, чтобы ты выбрал.       Мун Чжо мягко закрыл своё меню и отложил его на край стола.       — Ты хочешь что-то тёплое или холодное?       — Тёплое. И ничего слишком тяжёлого… Я почти не ел за обедом.       Мун Чжо несколько секунд изучал его, затем кивнул.       — Хорошо. Я закажу на двоих.       Взглядом он подозвал официанта. Чон У опустил глаза на свечу, заворожённый её тонким танцем. Свет скользил по его пальцам, лежавшим на скатерти, выхватывая слабую синеву вен на тыльной стороне ладони. Он чувствовал себя… невесомым. Словно того, кого привели в ресторан, чтобы доставить удовольствие, но кто не может перестать задаваться вопросом, реально ли это всё — или же просто терпимая пауза в чём-то ином.       Заказ сделали быстро: морское ассорти на закуску, затем рыба-гриль с травами, подаваемая с овощами и чёрным рисом. Мун Чжо также выбрал сухое белое вино, то, что, по его словам, пробовал здесь раньше. Чон У кивал, не задавая вопросов.       Когда официант удалился, Чон У вновь поднял взгляд, пытаясь найти нить для разговора.       — Ты давно знаешь этот ресторан? — немного застенчиво спросил он.       Мун Чжо скрестил руки на столе, слегка наклонившись к нему.       — Был здесь однажды или дважды. Здесь тихо. И вкусно.       Он сделал паузу, затем добавил, почти неслышно:       — И я хотел, чтобы у нас был хороший вечер. Вместе.       Что-то сжалось в груди Чон У. Он мягко кивнул, и в горле встал ком. Он не мог сказать, чего хотел сегодня: утешения, настоящего разговора, тишины, в которой можно чувствовать себя в безопасности? Он даже не был уверен, что голоден. Возможно, он предпочёл бы просто пойти домой, прижаться к Мун Чжо и чувствовать его рубашку на своей щеке.       Но он был здесь. И Мун Чжо сидел напротив. И это было похоже на свидание.       Он медленно вдохнул.       Он сделает всё возможное, чтобы присутствовать здесь и сейчас.       Блюда подали не сразу, но предшествовавшая этому тишина не была неловкой. Это была одна из тех спокойных, почти медитативных пауз, где единственными звуками были приглушённый гул других столиков, мягкий звон столовых приборов и инструментальная музыка, витавшая в воздухе словно тёплый туман. Чон У медленно отпивал ледяной воды, позволяя жидкости стекать по горлу, как бы пытаясь удержаться в настоящем моменте. Его взгляд снова и снова возвращался к Мун Чжо, чьё лицо, наполовину освещённое свечой, напоминало старинную картину. Вино ещё не подавали, но Чон У уже чувствовал лёгкое головокружение — не от алкоголя, а от того, как пристально он замечал каждую деталь: то, как Мун Чжо моргает медленнее, чем большинство людей, лёгкую асимметрию его губ, спокойный ритм его дыхания и ту неподвижность, что исходила от него, словно невидимый аромат. Ему хотелось прикоснуться рукой к щеке Мун Чжо, но он не смел.       Наконец официант вернулся, бережно расставляя подносы. Перед каждым из них поставили неглубокую тарелку, от которой исходил тонкий аромат солоноватого бульона, лимона и свежих трав, смешивавшийся с теплом ещё дымящейся рыбы. На тарелке Чон У лежало несколько небольших порций: гребешок, покрытый лёгким соусом, тающий во рту филе трески, кусочек нежного осьминога на зелёном муссе, который он не мог опознать. Его желудок тут же отозвался. Он был голоднее, чем думал.       Мун Чжо мягко улыбнулся ему.       — Увидишь, оно действительно нежное. Можешь есть всё, даже если выглядит странно.       Чон У кивнул и взял свою вилку, на секунду заколебался, затем отрезал маленький кусочек трески. С самого первого кусочка его плечи расслабились. Рыба была тёплой, нежной, таяла на языке без сопротивления, словно ему даже не нужно было жевать. Он на мгновение закрыл глаза, чтобы лучше впитать вкус.       Мун Чжо наблюдал, как он ест. Это было незаметно, но Чон У чувствовал это. Ему хотелось отвести взгляд, но вместо этого он медленно встретил его взор, его щёки порозовели от тепла, а может, от чего-то ещё — он не был уверен.       — Вкусно, — прошептал он, словно это был секрет.       Мун Чжо кивнул, удовлетворённый. Он тоже начал есть, его движения были спокойными, точными. Он всегда ел аккуратно, медленно, словно ценил всё, к чему прикасался. Чон У смотрел на его руки, длинные, с проступающими под кожей венами, затем на его запястья, горло, шею. Он задавался вопросом: а Мун Чжо смотрит на него так же, когда он не замечает? Желает ли он его? Или же всё между ними всё ещё слишком размыто, слишком зависло в том странном пространстве между нежной привязанностью и напряжением, которое ни один из них, казалось, не был готов назвать?       Они ели не торопясь. Спустя некоторое время Мун Чжо поднял свой бокал с вином и мягко стукнул им о бокал Чон У. Чон У вздрогнул от неожиданности, затем покосился на него.       — Чему пьём?— спросил он.       Мун Чжо на мгновение задумался.       — Этой ночи. Нам.       Чон У не сразу ответил. Его сердце глухо забилось в груди. Слова повисли между ними, простые, но тяжёлые, словно балансирующие на краю пропасти.       — Нам, — прошептал он, затем отпил. Вино тут же согрело его горло.       Трапеза продолжалась в странном умиротворении. Иногда возникали паузы, но с ними было легко мириться. Иногда проскальзывала фраза, тихий смешок, которым они делились, когда Чон У чуть не уронил салфетку или когда официант перечислял десерты с такими вычурными названиями, что им приходилось сдерживать улыбку. Но под всем этим Чон У чувствовал напряжение. Ожидание. Словно что-то осталось невысказанным.       Когда подали десерт — тёплый ванильный крем с кусочками засахаренной груши и осколками солёной карамели — Чон У почувствовал внезапный приступ головокружения. Дело было не в алкоголе, не в еде и не в духоте ресторана. Это была внезапная мысль, что всё это — столик, вечер, спокойствие, доброта — может быть всего лишь маской. Что за мягкими жестами Мун Чжо скрывается нечто иное, погребённое, невидимое, но присутствующее. Он не забыл о своих подозрениях. Мужчина в машине, сигарета на террасе, уклончивые ответы. Он задавался вопросом, имеет ли он право задавать вопросы сегодня вечером, или же этот момент принадлежит лишь счастливому фасаду.       Он долго смотрел на Мун Чжо, его губы всё ещё блестели от последнего кусочка десерта.       — Ты в последнее время больше куришь, да? — тихо спросил он, словно бросая камень в озеро, чтобы увидеть, как далеко разойдутся круги.       Мун Чжо слегка склонил голову, затем пожал плечами.       — Немного. Зима. Воздух тяжелее. Это помогает мне успокоиться.       Он сказал это без какой-либо враждебности. Но Чон У всё равно почувствовал, будто скользит по зыбкой почве.       Он кивнул и опустил взгляд на свою пустую тарелку. Он больше не знал, ужинал ли он с тем, кого любит, или с тем, кого боится. Возможно, и с тем, и с другим.       И всё же он ни за что не хотел бы оказаться где-либо ещё.       Чон У нежно играл своими столовыми приборами, медленно вертя их между пальцами, словно они внезапно стали самым завораживающим предметом на столе. Тихий звон металла о фарфор сливался с приглушённым гулом ресторана, невнятными разговорами других посетителей и фоновой музыкой — слишком тихой, чтобы разобрать слова. Он был не очень голоден. Его тарелка была почти пуста, солоноватый привкус рыбы всё ещё ощущался на языке, смешиваясь с более сладкими нотами белого вина, что он выпил ранее. Но не это занимало его мысли. То была смутная тяжесть, это жгучее чувство ожидания под кожей, эта потребность в том, чтобы Мун Чжо заметил что-то — что угодно — в нём. Увидел усилие. Увидел желание. Увидел.       И потому, когда Мун Чжо достал свой телефон и посмотрел на него с той мягкой улыбкой, тем почти нежным выражением, Чон У почувствовал тихое тепло, поднимавшееся в его животе.       — Садись рядом со мной, — произнёс он спокойным голосом, едва громче шёпота. — Давай сфотографируемся вместе. Я добавлю это в фотоальбом.       Это была простая фраза, на вид безобидная. Но она что-то всколыхнула. Альбом. След. Застывшее изображение их вместе, здесь. Чон У встал, с лёгко трепещущим сердцем, обошёл стол и уселся рядом с Мун Чжо. Он прильнул к нему чуть ближе, чем обычно, словно пытаясь ощутить тепло его бока, подтвердить, что он всё ещё существует здесь, в этом пространстве, в этой дозволенной близости. Мун Чжо был уже в приложении камеры, сосредоточен, словно делал это в сотый раз. Чон У положил лёгкую руку ему на грудь, сквозь тонкую ткань рубашки, чувствуя спокойное дыхание под ней. В ответ Мун Чжо скользнул рукой к его бедру, естественно, не глядя на него, его широкие пальцы легли как раз в прогиб его талии.       Они улыбнулись. Оба, мягко. Не слишком широко, не слишком сильно. Сдержанная, но искренняя улыбка. Мун Чжо сделал три снимка, вспышка каждый раз озаряла всё коротким мигом, едва заметным в тусклом свете ресторана. Затем он опустил телефон и положил его на стол, не проронив ни слова.       Чон У медленно вернулся на своё место, его грудь всё ещё была тёплой от близости, но ум взволнован тихим сомнением. Мун Чжо не смотрел на него иначе. Ни на секунду. Ни одного задерживающегося взгляда, ни жеста, длящегося чуть дольше. Ничего. Он всё ещё помнил тот момент ранее вечером, когда намеренно стащил свою майку чуть ниже, под предлогом, чтобы Мун Чжо попробовал его блюдо. Тонкий жест, почти невинный, но отлично просчитанный. Чёрная ткань натянулась, обнажая полоску бледной кожи, край видимой ключицы, и на мгновение — нижнюю кривую розового соска, едва открытую под углом его наклонившегося торса.       Но Мун Чжо просто повернул голову, избежал зрительного контакта, взял кусочек еды и прожёвал без единого слова. Словно ничего не произошло. Словно Чон У не сидел там, горя от потребности быть желанным.       В тот момент он чувствовал себя нелепым. По-настоящему нелепым. Словно перевозбуждённый подросток. Но по мере того как трапеза продолжалась, еда, вино и умиротворённая атмосфера места понемногу притупили это смущение. Он говорил о том о сём, избегал слишком долгих пауз, даже удивил себя, рассмеявшись однажды или дважды. Идеального момента не было. Но что-то успокоилось.       И потому, когда Мун Чжо заговорил вновь, его тон был спокоен, его взгляд устремлён на него, содержание его слов поразило его разом.       — М-м, насчёт ребёнка… Я поговорил с другом, который работает в этой сфере. Кое-что выяснил.       Чон У тут же поднял на него глаза, уставившись на него, словно ослышавшись. В нём поднялась смутная эмоция — удивление, теплота, и немного страха тоже. Он вглядывался в лицо Мун Чжо, пытаясь понять, шутит ли тот. Но его выражение было спокойным, нейтральным, сосредоточенным.       — Ты поговорил с ним? Правда? — спросил он, голос низкий, почти сдавленный.       — Да. Он занимается размещением, связями. Не всегда официальными усыновлениями, но у него есть контакты. Он объяснил, как всё это работает. Бумажная волокита, сроки, критерии, на которые они смотрят. И… что может помочь или навредить шансам.       Чон У не сразу ответил. Он почувствовал, как его сердце начинает биться чуть быстрее. Он не представлял, что Мун Чжо зайдёт так далеко с этой идеей. Это ведь он, поначалу, испытал этот порыв — смутное желание, взволнованное контактом с Мин Чжэ, видом незнакомого ребёнка, который взывал к нему. Но слышать, как Мун Чжо говорит об этом теперь, конкретно, придавало этому новый вес. Это делало идею возможной. Реальной. Осязаемой.       Он слегка опустил глаза, мягко улыбнулся, затем вновь поднял взгляд.       — Ты… ты думаешь, у нас действительно получится?       — Думаю, если мы захотим, то сможем, — спокойно ответил Мун Чжо. — Но это не на завтра. Это долгий процесс. И это значит, что мы должны быть готовы.       — Что ты имеешь в виду под «готовы»?       Мун Чжо пожал одним плечом.       — Вместе. Прочные. Ясные в том, чего хотим.       Воцарилась тишина, тяжёлая. Чон У чувствовал внутри странную смесь. Радость, да. Но также тихий страх. И поверх всего — тот маленький голосок, шепчущий, что что-то всё ещё не сходится. Он на мгновение закрыл глаза. Затем, когда вновь открыл их, прошептал:       — Если бы нам довелось выбирать… ты бы хотел мальчика или девочку?       Мун Чжо взглянул на него с лёгкой улыбкой, затем слегка наклонился.       — Это ты спрашиваешь, Чон У. Тебе и отвечать.       Чон У тихо рассмеялся, застенчиво, почти стыдливо.       — Мальчика, — сказал он. — Я думаю… Мне кажется, я бы хотел научить маленького мальчика жить, понимаешь? Как бегать, как лазать по деревьям, как падать и подниматься.       Он поскрёб затылок, замешкался.       — Может быть… девочку, позже. Но сейчас я хочу мальчика.       Мун Чжо тихо рассмеялся, без насмешки. Он казался действительнотронутым, почтирастроганным.       — Запомню. Сначала мальчика.       И в тот самый момент, с тёплым светом ресторана, сладким привкусом вина на языке и успокаивающим присутствием Мун Чжо так близко, Чон У подумал, что, возможно, — просто возможно — он мог бы построить что-то. Несмотря на пустоту внутри него. Несмотря на утраченные куски памяти, сомнения, ознобы страха.       Но этого всё ещё было недостаточно. Он должен был спросить. Он должен был знать. И потому он вдохнул, с слегка перехваченным горлом, и наконец осмелился:       — Что ты думаешь обо мне сегодня вечером?       Мун Чжо поднял на него взгляд, и на мгновение спокойный блеск в его глазах застыл. Он казался удивлённым, или по крайней мере застигнутым врасплох, словно не ожидал вопроса, или не ожидал, что он прозвучит в такой форме, таким приглушённым тоном, что едва скрывал пылавшее под ним. Он медленно допил свой бокал вина, опрокинув его до последней капли, затем поставил пустой бокал на стол с тихим, почти слишком резким звоном. Он слегка склонил голову набок, как иногда делал, взвешивая слова или готовясь препарировать ситуацию.       — Что ты имеешь в виду? — наконец спросил он, его голос спокоен, размерен, почти слишком мягок в протянувшейся между ними тишине.       Чон У тут же опустил глаза, словно его отругали без суровости. Лёгкий розовый румянец заполз на его щёки, едва заметный, но различимый на таком расстоянии. Он на мгновение прикусил внутреннюю сторону щеки, замешкавшись, затем начал играть с лямкой своей майки, позволяя ей отвлекающе скользить, обнажая больше кожи, чем необходимо. Его рубашка, расстёгнутая и свободная, сползла с одного плеча, медленно съезжая по руке словно живое существо, обнажая изящный изгиб его плеча, тонкую линию ключицы.       — Я имею в виду… я принарядился, — наконец произнёс он низким, почти детским голосом. — Смотри… я иначе уложил волосы, — добавил он, смутно указывая на свою чёлку, которую он тщательно зачёсывал набок, открывая часть лба, что он обычно скрывал. — Я нанёс крем… вазелин тоже… и я надушился.       Он сделал паузу, поднял на него глаза с мучительно видимой неуверенностью во взгляде, затем прошептал, почти неслышно:       — Я просто хотел знать, заметил ли ты.       Мун Чжо смотрел на него без единого слова. Его глаза медленно следили за движением пальцев Чон У на его плече, за обнажаемыми участками кожи, за тем, как он представлял себя с этой безмолвной, почти умоляющей уязвимостью. Его выражение оставалось нечитаемым. Он не казался холодным, ни отстранённым, но что-то в лёгком сужении его глаз, едва изогнутом уголке губ, намекало на сдержанность, словно он удерживал более глубокое течение. Он смотрел долгий момент, тишина между ними сгущалась, и этот взгляд — неагрессивный, но долгий, преднамеренный, методичный — заставлял сердце Чон У биться чаще, не от приятного трепета, а от нервного напряжения.       Затем наконец Мун Чжо медленно кивнул, и его пальцы возобновили движение вокруг ножки бокала, мягко поворачивая его, словно вращая хрупкий объект.       — Я заметил, — сказал он. — Конечно, я заметил.       Он сделал паузу, затем добавил более мягким, почти ласкающим шёпотом:       — Ты всегда прекрасен для меня, милый. Даже когда ты в беспорядке, с глазами, ещё опухшими от сна, с тёмными кругами под ними, с сухими, потрескавшимися губами. Ты прекрасен. И таким тоже.       Его слова были искренними. Чон У знал это. Он слышал правду в ровном тоне его голоса, в нежности, которую он вкладывал в него без усилий. Но всё же, несмотря на их честность, эти слова падали в пустоту, которую они не могли заполнить. Слабая улыбка скользнула по его губам, едва заметная, без радости. Почти горькая. Дело было не в том, что это не имело значения. Просто это было не то, чего он искал. Он хотел что-то всколыхнуть, пробить спокойствие Мун Чжо, вызвать желание, проблеск тоски, инстинктивное движение его руки на своей коже, взгляд, задержавшийся слишком долго на его губах. Но он не получил ничего. Ничего, кроме той безмятежной нежности, того взгляда, что видел его, не видя по-настоящему.       Он погрузился глубже в тишину, теребя пальцы, пытаясь не уйти в неприятную волну, поднимавшуюся внутри него. Он хотел задать настоящий вопрос. Тот, что был здесь целую неделю, острее с каждым днём, настойчивее с каждой ночью. Считал ли ты того парня, что был с тобой той ночью, красивым? Разве это не должен был быть коллега? Ты касался его шеи так же, как когда-то касался моей?       Но его губы сформировали другие слова. Менее прямые. Слабее, возможно.       — И… ты считал свою коллегу симпатичной, той ночью?       Последовавшая за этим тишина была леденяще холодной. Мгновенной.       Мун Чжо не ответил сразу. Он даже не повернул к нему глаза. Он не двигался. Но его рука, сжимавшая бокал, что он держал, сжалась, и предмет ударился о деревянный стол с резким треском. Звук был ясным, резким, словно удар грома в закрытой комнате. Чон У вздрогнул почти непроизвольно, его плечи напряглись, дыхание перехватило. Он почувствовал, как у него в животе всё сжалось, прилив безмолвной паники поднялся к горлу. Он почувствовал, как сместился взгляд Мун Чжо. Тот ещё не злился. Но что-то изменилось.       Мун Чжо медленно повернул к нему голову. Его взгляд не был тёмным. Не холодным. Просто… интенсивным. Непостижимым. Он смотрел на него долгий момент, не говоря ни слова, и Чон У чувствовал, как каждая секунда проходит словно тонкое лезвие по его коже. Малейшее слово сейчас могло взорвать всё. Он знал это. Он чувствовал напряжение, висящее в воздухе, ту невидимую черту, что ещё не порвалась, но была опасно натянута.       — О, я не ходил той ночью со своей коллегой, — произнёс Мун Чжо спокойным, почти отстранённым тоном, словно отвечая на пустяковый вопрос. — Она в итоге оказалась занята… так что я пошёл с одним своим другом.       Его голос не дрогнул, но его взгляд не переставал анализировать каждую микро-экспрессию на лице Чон У. Каждое мерцание его глаз, каждое моргание, задерживавшееся на секунду дольше, каждый перехваченный вздох в его горле. Он впитывал реакции Чон У словно дорогое вино — медленно, методично. И когда он увидел, как Чон У замирает, Мун Чжо продолжил, без паузы, не давая ему перевести дыхание:       — Я не мог тебе сказать, — добавил он почти саркастически мягким тоном, — потому что в тот момент, когда я переступил порог… ты рухнул на колени, чтобы сделать мне минет.       Его голос едва заострился, но яд был там, просачиваясь под изгиб фразы, жестокий в том, как он сделал акцент на «рухнул», словно Чон У буквально бросился вниз — жалкий, голодный, недостойный.       Последовавшая за этим тишина была мгновенной. Густой. Наполненной стыдом, что проникал в каждую пору кожи Чон У. Он не поднимал взгляда. Он не мог. Его взгляд тут же упал — на стол, на его руки, на что угодно, кроме глаз Мун Чжо, — и его губы задрожали, совсем слегка, но достаточно, чтобы он это чувствовал.       И Мун Чжо увидел это. Конечно, увидел.       Чон У хотел заговорить, защититься, сказать, что всё было не так, что он не знал, что просто хотел почувствовать его, что он боялся той ночью, что думал, Мун Чжо может никогда не вернуться домой. Но слова не шли. Вместо этого стыд затопил его словно кислый прилив, сковывая желудок, обжигая щёки, сжимая горло. Конечно, это была его вина. Зачем он это сделал? Зачем он встал на колени, не спросив, не проронив слова? Мун Чжо даже не инициировал ничего той ночью. Он пришёл домой усталым, молчаливым, и Чон У — он предложил себя так, словно тихая награда. Словно шлюха. Словно покорная девчонка. Он даже не подумал задать вопрос. Даже простого «Ты хорошо провёл вечер?» Он выбрал молчание. Молчание и глотание.       Он хотел бы убежать, исчезнуть под столом, расплыться по полу. Но он оставался там, с безвольно висящими по бокам руками, затем его пальцы начали скрести предплечье — нервно, повторяюще, жест, что Мун Чжо видел и раньше. Почти бессознательный рефлекс, захватывавший, когда болезненная мысль возникала слишком быстро для Чон У, чтобы остановить её. Он скрёб сильнее, словно пытаясь стереть что-то с своей кожи — или, возможно, из своей памяти.       Он вспомнил. Сок Юна, щурящегося против солнца, опирающегося на перила, говорящего: Я видел его. Он сел в машину. С парнем. Это была не женщина, в этом я уверен. В тот день он почувствовал странную, тупую боль в животе, что-то неопределённое — не совсем ревность, не совсем гнев, просто… головокружение. Внутреннее падение. И он начал скрести. Так же, как сейчас.       Тем временем Мун Чжо не двигался. Он всё ещё смотрел. Ему не нужно было говорить. Он хотел наблюдать. Наблюдать, как Чон У медленно разваливается, словно скала, разъедаемая морем, понемногу, без криков, без спектакля. Он ждал, в этой тяжёлой тишине, когда Чон У окончательно замолкнет. Сдастся. Снова проглотит то, что никогда не должен был выносить на стол.       Но к его удивлению, как раз когда тишина, казалось, готова была окончательно воцариться, голос — хрупкий, напряжённый, но ясный — прорезал воздух.       — …Ты трогал его тоже?       Вопрос повис в воздухе словно шлейф пепла — лёгкий, но стойкий. Он едва поднимался над тишиной, но нёс в себе ужасный вес. Чон У не осмеливался поднять взгляд сразу. Он сказал это, не думая — или, скорее, подумав слишком много, подавляя свои сомнения слишком долго. Он почувствовал это мгновенно: его голос пересёк черту.       Мун Чжо смотрел на него долгий момент без единого слова. Затем, очень медленно, он отодвинул свой бокал, слегка отклонился от стола и склонил голову.       — Нет, это была не такая встреча, — мягко произнёс Мун Чжо, не отрывая глаз от Чон У, его голос спокоен, но твёрд, почти как у взрослого, мягко отчитывающего слишком чувствительного ребёнка. — Там не было ничего романтического. Он просто старый друг, вот и всё. Мы встретились поговорить, потому что у него есть опыт в сфере, которая поможет нам. Потому что он знает людей. Он тот, кто может помочь нам усыновить, Чон У.       Он сказал это, не повышая голоса, но с тихой уверенностью — почти устало, словно утомлённый необходимостью оправдывать столь очевидные вещи. Он продолжал пристально изучать лицо Чон У, наблюдая за каждой микро-экспрессией: лёгкое сжатие челюсти, то, как его пальцы теребят подол майки. Чон У открыл рот, снова закрыл его, затем наконец спросил на одном дыхании:       — Он… он тебе близок? Вы часто видитесь?       Мун Чжо снисходительно усмехнулся, почти снисходительно. Он слегка наклонился вперёд, скрестив руки на столе.       — Я сказал тебе, он старый друг. Мы были очень близки когда-то. Но у него своя жизнь, у меня своя. А теперь есть ты. Ты правда хочешь знать, каким был тот ужин, милый? Мы говорили о процессе, требованиях, медицинских тестах, сроках ожидания, юридической помощи. Не то что я назвал бы романтическим вечером. Ты думаешь, я променял бы ночь с тобой на обсуждение процедур в шумном ресторане?       Но вместо того чтобы ослабить напряжение, слова скользнули по трещине словно слой лака. Чон У продолжал слушать в тишине, но что-то в его глазах начало темнеть. Ревность не взорвалась в нём — она подкрадывалась, тихая и пристыжающая. Он жалел, что задал следующий вопрос, жалел, что может быть кем-то более расслабленным, более доверчивым, но он всё равно вырвался:       — Он красивый?       Мун Чжо медленно поднял на него взгляд, последний след улыбки исчез с его выражения. Он оставался неподвижным мгновение, затем поставил свой бокал на стол с клинической точностью, тихий щелчок прозвучал словно предупреждение.       — Чон У…       Тон был резким, но не суровым. Просто отрывистым достаточно, чтобы остановить его намертво. Чон У инстинктивно опустил глаза, словно отруганное животное. Он уже ненавидел себя. Мун Чжо не нужно было кричать. Его одного молчания было достаточно, чтобы раздавить его.       — Ты слышишь, что говоришь? Ты понимаешь, что сейчас подразумеваешь? Я надрываюсь, пытаясь собрать что-то настоящее, что-то важное, для нас обоих, а ты зацикливаешься на деталях вроде «он красивый?» Какая вообще разница, Чон У? Ты думаешь, я выброшу всё это только потому, что у парня, с которым я ужинал, красивые волосы или хорошая линия подбородка?       Он слегка выпрямился, скрестив руки на груди, его взгляд суров, но сдержан. Он ещё не перешёл к гневу, но был на самой грани, готовый рухнуть, если потребуется.       — Этот друг? Он тот, кто может продвинуть дела вперёд. У него есть связи, нужные советы. Он сказал, что может порекомендовать нас в фирму, которая берёт лишь горстку дел… Ты понимаешь, что это значит? Он помогает нам. Он хочет помочь нам построить наше будущее. Нашего ребёнка. И вот тогда ты решаешь ревновать? Намёкать, что я лгу тебе? Чон У, серьёзно…       Он глубоко вздохнул, ущипнув переносицу, прежде чем снова посмотреть на него — спокойнее теперь, но не менее острым.       — Мне всё равно, что ты собственник. Но я не потерплю неблагодарности. Не после всего, что я делаю для тебя. Не когда мы строим что-то вместе. Что-то, чего мы оба хотим. Ты хочешь, чтобы это сработало? Тогда перестань саботировать это. Перестань искать проблемы там, где их нет.       Последовавшая за этим тишина была тяжёлой, почти удушающей. Чон У сидел неподвижно, его желудок скрутило от стыда. Он медленно кивнул, потупив взгляд, не в силах говорить. Его горло было слишком сжато. Он хотел извиниться, забрать всё обратно, вернуться на пять минут назад — но ничего не вышло. Мун Чжо, тем временем, наклонился вперёд и положил свою руку на руку Чон У — мягче теперь, словно всё можно было стереть одним прикосновением.       — Я делаю всё это для тебя, милый. Для нас. Разве ты не видишь этого?       И Чон У, несмотря ни на что, снова кивнул. Да. Он видел это.       Но почему тогда казалось, что чем ближе Мун Чжо подходит к построению того идеального будущего, тем больше он сам исчезает внутри него?       Они покинули стол в сдержанной, приглушённой тишине, почти церемониальной по своей природе. Эхо их шагов по деревянному полу ресторана звучало громче их голосов, и даже их взгляды избегали друг друга с неким безмолвным соглашением, словно оба молча решили не добавлять ненужных слов к вечеру. Мун Чжо, собранный и точный, как всегда, подошёл к стойке, чтобы расплатиться, проскользнув своей картой в терминал с той элегантной точностью, что он сохранял даже в самых обыденных жестах. Чон У ждал снаружи, стоя на тротуаре, всё ещё тёплом от дневного тепла, его плечи вздрагивали в тонкой рубашке, которую он не думал, что будет слишком лёгкой, когда выбирал её. Механически он вытирал руки салфеткой с лимонным ароматом, что схватил на выходе, словно пытаясь удалить последние следы трапезы — или, возможно, нечто более глубокое, что-то в вечере, что оставило кислый цитрусовый привкус, застрявший в глубине горла.       Вечер был успешным, да. Он даже был приятным в некотором роде. Мун Чжо был очарователен, внимателен, вежлив, даже игрив временами — он сфотографировал его, сказал, что он выглядит прекрасно. И всё же, горькое послевкусие упорно цеплялось за его губы, ощущение чего-то незавершённого, невидимого дисбаланса. Может, всё из-за этой истории с «другом». Или, может, из-за него самого. Он ревновал, подозревал, был неуклюж. Но по крайней мере теперь у него была ясность, верно? Это не была коллега. Это не была ложь. Мун Чжо ничего не скрывал. Он даже уточнил, что этот мужчина — друг. Он мог бы что-то придумать, уклониться от вопроса. Но не сделал этого. Так почему же всё ещё был этот холод, ползущий по его шее? Почему всё ещё казалось, что что-то ускользает сквозь пальцы?       Когда Мун Чжо присоединился к нему снаружи, не было нежного слова, ни улыбки, ни даже того маленького знакомого жеста — того ласкового, собственнического, когда он предлагал свою руку, чтобы Чон У мог держаться. Это простое отсутствие жалило сильнее, чем Чон У хотел бы признать. Он застыл на секунду, с перехваченным горлом, влажными ладонями. Затем, без единого слова, он подошёл ближе и, медленно, нерешительно, всё равно обвил своей рукой руку Мун Чжо, словно автомат, неспособный разорвать рутину. Он хотел, чтобы всё вернулось к норме, сгладилось снова, чтобы эта тяжесть в груди ушла. Он не знал, чувствовал ли Мун Чжо его прикосновение, или же выбирал не отвечать.       Прогулка к машине прошла в почти обычном спокойствии. Мун Чжо задавал ему маленькие вопросы, тем же спокойным, обволакивающим голосом, словно ничего не произошло:       — Ты хорошо поел?       — Тебе не холодно?       Чон У кивал, бормотал смутные ответы, его взгляд блуждал к морю, всё ещё видному вдали — более тёмному, чем небо, усеянному пятнами пены под звёздным светом. Конечно, ему было холодно. На нём была тонкая рубашка поверх майки с низким вырезом, его кожа вздрагивала от каждого дуновения ветерка, но он не хотел жаловаться. Не после того, что он сказал. Он боялся, что Мун Чжо подумает, что он переигрывает. Что он всё ещё неблагодарен. Он хотел всё исправить. Он хотел быть нежным. Приятным. Доступным. Безмолвным.       Они сели в машину. Щелчок закрывающихся дверей прозвучал символическим концом вечера. Салон был тёплым, слабо пропитанным ароматом благовоний, тихим, если не считать гудения мотора. Чон У медленно пристегнул ремень безопасности, затем повернул голову к окну, наблюдая, как уличные фонари проносятся словно стальные светлячки. Он не смел говорить. Его мысли крутились по кругу, те же самые, снова и снова: ты был глуп, слишком эмоционален, собственник, он не заслуживает этого, он делает всё для тебя, он говорит об усыновлении, ты чуть не разрушил всё.       И затем, в отчаянном, робком, нежном жесте, Чон У медленно повернул голову к Мун Чжо и, не говоря ни слова, потянулся к его свободной руке — той, что не была на руле, — и мягко направил её к своей груди, где его сердце билось сильнее обычного под тонкой тканью майки. Он мягко прижал её там, словно безмолвное подношение. Он хотел показать ему, что всё ещё здесь. Что он всё ещё хочет быть любимым. Что он всё ещё бьётся для него. Он хотел сказать «прости» на языке, который его рот больше не умел говорить.       Он не знал, отстранит ли Мун Чжо свою руку —       или воспользуется ею.       Дом был тих, когда они вернулись, погружённый в мягкие сумерки, освещённый лишь рассеянными ореолами уличных фонарей, проникающими сквозь тонкие занавески. Едва они переступили порог, Мун Чжо бесшумно удалился, его шаги скользнули в сторону балкона, откуда вскоре поднялся горький, спокойный аромат табака. Он всегда курил так после определённых вечеров — не со злостью или эйфорией, а просто чтобы очистить разум, чтобы удалиться от всего — на мгновение, от Чон У в особенности. Последний несколько секунд стоял один в прихожей, с безвольно висящими руками, с слегка приоткрытыми губами, словно забыв, что должен сказать или сделать. Сквозняк коснулся его шеи и заставил вздрогнуть. Он не получил того, чего хотел. В чём нуждался.       В машине Мун Чжо не убрал свою руку с его груди. Он оставил её там, тёплую и тяжёлую против его натянутой кожи, против его бьющегося сердца. Но он не сделал ничего больше. Ни ласки, ни движения большого пальца, ни даже вздоха. Он просто продолжал вести, его взгляд прикован к дороге, лицо застыло в невозмутимом, отстранённом выражении. Чон У, однако, надеялся на большее. Слово, прикосновение, что-то, что означало бы, что он прощён, что он не смешон, что он не испортил вечер своей ревностью. Но не было ничего. А теперь — тишина.       И потому он решил. Это ещё не конец. Пока нет.       Тихими, но решительными шагами он прокрался в их спальню, мягко закрыв за собой дверь, стараясь не хлопнуть. Он раздевался не спеша, с почти церемонильным напряжением того, кто совершает священный акт. Его рубашка, джинсы, носки, тонкая майка — всё соскользнуло на пол с лёгким шорохом. Даже его нижнее бельё снялось медленно, пока он не остался стоять там голый, обнажённый, уязвимый в тёплой комнате. Он сел на край кровати, его голая кожа касалась всё ещё прохладных простыней, дыхание было поверхностным.       Затем он поднялся и направился в ванную, открыл ящик старого деревянного шкафчика и достал тюбик вазелина, который хорошо знал, а также маленький флакон ванильных духов, что Мун Чжо оставил у зеркала — тех, что Чон У иногда любил распылять на запястья. Он открутил колпачок тюбика, добавил несколько аккуратных капель духов внутрь, мягко размешал пальцем, затем начал наносить это на своё тело.       Прикосновение было тёплым, густым, слегка сладковатым. Он распределил его по своим острым ключицам, которые знал, что красивы, затем по груди, медленными, равномерными движениями. Его рука спустилась вниз, замедляясь, проводя линию к нижней части живота, где кожа становилась тоньше, чувствительнее, более покрасневшей. Он покраснел и отвел взгляд от собственного отражения в зеркале. Выглядел ли он жалко так? Нелепо? Было ли постыдным этот отчаянный способ предложить своё тело, чтобы заработать обратно немного тепла, немного одобрения? Возможно. Но ему было всё равно. Совсем всё равно. Чего он хотел, так это загладить вину. Снова стать мягким. Полезным. Снова быть любимым.       Когда он покрыл себя этой блестящей, сладко пахнущей смесью, он тихо закрыл флакон и положил тюбик на место. Он вернулся в спальню, взял атласный халат, висевший за дверью — тот, что Мун Чжо купил ему прошлым летом. «На случай, когда слишком жарко, чтобы носить что-либо ещё», — улыбнулся он тогда. Правда? Чон У не помнил больше. На самом деле, он ничего не помнил. Он накинул его, завязал пояс тщательно, но позволил ткани намеренно соскользнуть с плеч. Его грудь оставалась обнажённой, мягко поблёскивая под светом ночника. Под ним — ничего. Совсем ничего. Он хотел, чтобы Мун Чжо понял, что он предлагает. Чего он хочет.       Мун Чжо, я хочу, чтобы ты был счастлив.       Мун Чжо, я твой.       Мун Чжо, не злись.       Мун Чжо, посмотри на меня.       Прихожая была погружена в тишину, нарушаемую лишь тихим шёпотом ткани, трущейся о голую кожу. Чон У шёл медленно, осторожно, его сердце колотилось в его глянцевой груди, всё ещё липкой от сладкой смеси вазелина и ванили, оставляя за собой след аромата — почти тошнотворного, слишком сладкого, слишком очевидного. Он несколько раз проверял себя в зеркале перед тем, как выйти из спальни. Не слишком ли много он использовал? Слишком мало? Показывал ли он как раз достаточно, или это выглядело вульгарно, отчаянно? Под халатом на нём не было ничего, и он был ему немного велик — временами соскальзывая с одного плеча, обнажая блестящую ключицу, намёк на гладкую грудь. Он завязал его тщательно, намеренно оставил верх открытым — грудь обнажена, ноги скрыты — всего лишь намёк.       Он не знал, было ли это правильным поступком, должно ли это быть тем, что он должен делать. Но он хотел извиниться — по-своему. Предложить что-то. Быть прощённым без необходимости говорить. Он был неуклюж со словами, иногда заикался, когда хотел как лучше. Но его тело — по крайней мере, его тело знало, что делать. Он хотел отдать это Мун Чжо — свою кожу, свою покорность, свою добровольную капитуляцию. Он надеялся, что тот поймёт.       Когда он достиг гостиной, большая раздвижная дверь была полуоткрыта, и лунный свет очерчивал силуэт Мун Чжо на балконе. Он стоял, куря в тишине, прислонившись к перилам, одна рука в кармане брюк, другая держа сигарету, вычерчивая маленькие оранжевые спирали в ночном воздухе, гипнотические. Его лицо было наполовину в тени, наполовину залито холодным светом. Чон У почувствовал, как у него сжался желудок. Он не должен был бояться — но он всегда боялся, немного.       Он задержался в дверном проёме на мгновение, не в силах говорить. Затем мягко вдохнул, словно собирая мужество, и шагнул вперёд, его босые ноги скользили по тёплому полу, его движения медленные, беззвучные, почти поставленные. Он открыл стеклянную дверь — её деревянная рама слегка скрипнула, словно вздох.       — Ты снова куришь… — прошептал он, голос низкий, словно дыхание.       Мун Чжо едва повернул голову, поначалу не глядя на него по-настоящему. Затем его глаза медленно скользнули вниз по его телу, останавливаясь сначала на завязанном поясе халата, затем поднимаясь к его блестящей, обнажённой груди. Он не сказал ничего сразу. Он просто смотрел. Долго. Достаточно долго, чтобы щёки Чон У зарделись, чтобы он захотел отступить, убежать обратно в ванную, отскрести себя докрасна, заплакать. Но он не двигался.       — Ты планируешь спать в таком виде? — наконец спросил Мун Чжо, его голос нейтральный, слишком спокойный.       Чон У на секунду опустил глаза, затем покачал головой.       — Нет… Это для тебя.       Он подошёл ближе, сложив руки перед собой словно виноватый ребёнок, и встал прямо рядом с Мун Чжо, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его руки, запах его куртки. Он осмелился коснуться его плеча своими тонкими пальцами.       — Я… Я просто не хочу, чтобы ты злился, — прошептал он.       Мун Чжо затушил сигарету о перила без агрессии, затем полностью повернулся к нему. Его взгляд задержался на блестящей коже Чон У, на этой предложенной, напряжённой груди, что дышала слишком быстро — куда слишком быстро.       — И ты думаешь, так ты получишь прощение? — прошептал он, голос ниже, твёрже. — Тебе не надоело сексуализировать всё, лишь бы избежать настоящего разговора, словно какая-то нуждающаяся малая похоть?       Чон У застыл. Его сердце пропустило удар. Он открыл рот, но слова не шли. Он думал, что поступает правильно. Он искренне так думал. Это было подношение — не отвлечение. Разве не это нравилось Мун Чжо? Чего он хотел? Он пытался угодить ему. Почему этого никогда не было достаточно?       Мун Чжо изучал его, тёмноглазый, нечитаемый. Затем он вздохнул и одной рукой взял Чон У за щёку — медленно, с нежностью, что почти ранила.       — То, что ты сделал сегодня вечером, не было просто ревностью, Чон У. Это была неблагодарность. Этот мужчина — тот, кто может помочь нам. С бумажной волокитой. Чтобы сделать всё наконец законным. Ты понимаешь это или притворяешься, что нет?       Его рука соскользнула с щеки Чон У на его шею, затем на его блестящую ключицу, касаясь надушенной кожи. Чон У сглотнул с трудом, глаза блестели.       — Ты думаешь, твоего тела достаточно, чтобы стереть всё, что ты сказал? Ты думаешь, ты можешь измазаться ванилью, и я просто забуду, что ты сомневался во мне? Что ты оскорбил ценного друга?       Он мягко оттолкнул его обратно внутрь — не грубо, но с явной властностью. Чон У чуть не споткнулся о свои собственные босые ноги, но не сопротивлялся. Он принял это. Он это заслужил.       — Иди. Ложись на кровать, — произнёс Мун Чжо более низким голосом. — Посмотрим, сможешь ли ты хотя бы это сделатькак следует.       Чон У начал задыхаться. Он больше не понимал, что чувствует, ни почему он думал, что сможет вынести это. Всего мгновения назад он прокрадывался в ванную, его сердце колотилось слишком быстро, слишком сильно, словно двигатель, работающий на холостом ходу. Он измазал свою кожу тем душистым кремом, что нравился Мун Чжо, — вазелином со сладким, почти искусственным ароматом, — затем надел лёгкий, прозрачный халат, просвечивающий на свету. Под ним он был голый. Это был жест, чтобы успокоить Мун Чжо, убеждал он себя. Способ загладить вину, успокоить нечто, чего он не мог назвать. Он хотел разрядить напряжение, остановить тяжёлые молчания, твёрдые взгляды. Он думал, что может предложить своё тело как жертву мира.       Но теперь, с Мун Чжо, стоящим перед ним, спокойно говорящим ему лечь на кровать… отодвинуться… всё внутри него пошатнулось. Реальность захлопнулась резко, словно дверь, захлопывающаяся в темноте. Он больше не хотел. Он не мог. Это не было капризом, ни мимолётным колебанием: это был глубокий блок, внутренний крик. Он не был готов. Это был его первый раз. Что пришло ему в голову? Не кого было винить. Никто не заставлял его в эту ситуацию — не напрямую, не словами. И всё же, он не был свободен. Он загнал себя в ловушку, веря, что отдача заставит страх остановиться.       Он застыл, когда Мун Чжо приблизился к нему, не повышая голоса, без какого-либо видимого насилия. Рука на его плече, дыхание у виска. Затем внезапное, неизбежное давление: его мягко, но твёрдо толкали назад, пока его спина не коснулась простыней. Его халат смялся под ним. Мун Чжо устроился между его бёдер, его колени обрамляли Чон У. Глаза Чон У расширились. Холодная паника поднялась в его горле. Он почувствовал, как подступают слёзы — сначала жгучие, затем тёплые на его щеках.       — Нет, хён… Я… Я не хочу. Я больше не хочу… Прости…       Его голос сорвался, когда он шептал эти слова. Он попытался бороться, оттолкнуть давление на его тело, но Мун Чжо, больше, сильнее, удерживал его без видимых усилий, без видимого труда. Он не казался злым. Даже не расстроенным. Просто решительным, словно этот момент должен был случиться, что бы он ни говорил.       И в смятении, в том странном чувстве к самому себе, Чон У почувствовал, как стыд затопляет его. Он видел себя со стороны, лежащим там, обнажённым, плачущим — в то время как это он пришёл, это он протянул руку, это он пытался угодить. Как он мог теперь умолять остановиться? Была ли это его вина? Заслуживал ли он этого? Нет. Нет. Он знал это. Но стыд искажал всё, размывал правду. Он говорил себе, что он жалок. Что он даже не заслуживает нежности Мун Чжо, даже если её не существовало. Что то, что вот-вот произойдёт, было логичным наказанием. Долгом, который нужно заплатить. Станет ли Мун Чжо причинять ему боль? Это было заслуженно, он сам напросился, Мун Чжо не делал ничего плохого, это он пришёл словно сука в течке, жаждущая секса, а теперь это он плачет? Он был жалок, даже не заслуживающий Мун Чжо.       Он закрыл глаза.       И молился, чтобы это поскорее закончилось.       Затем наступила внезапная тишина, словно само время застыло. Чон У, пытаясь перевести дыхание, медленно открыл один глаз. Его взгляд упал на Мун Чжо. То, что он увидел тогда, не было ни человеческим, ни знакомым. Лицо Мун Чжо преобразилось: неестественно широкая, застывшая улыбка растянула его губы, обнажая все его зубы, бледные и почти призрачно-белые. Его глаза, широко раскрытые, сверкали странным, почти пугающим светом, словно отражая холодное, расчётливое безумие.       Рука Мун Чжо медленно поднялась, почти механически, в застывшем, гипнотическом движении. Чон У следил за этой дрожащей рукой, протягивающейся к нему, движимой бездыханной дрожью. И в той ладони, удерживаемой с клинической точностью, поблёскивал маленький прозрачный объект. Шприц.       Время растворилось тогда. Мир исчез в удушающей чёрной дыре, поглощая всё, стирая всё, оставляя лишь глухой ужас, вибрирующий глубоко в его груди.       Спустя несколько секунд Мун Чжо поднялся с кровати, его внушительное тело вырисовывалось в темноте комнаты. Его рука нервно провела по его растрёпанным чёрным волосам, в то время как тонкий слой пота выступил на его лбу — безмолвное свидетельство сдержанного напряжения, невидимой внутренней борьбы.       Затем быстрые шаги отозвались на деревянном полу, торопливо щёлкая, в то время как дверь скрипнула приоткрывшись, впуская тонкую полоску света и дыхание извне.       — Ты закончил? — раздался грубый, торопливый голос из прихожей.       Мун Чжо вздохнул, тяжело и устало, и поспешил схватить нижнее бельё и свитер, скомканные на стуле. Он вернулся к Чон У, всё ещё лежавшему там, и грубо одел его в эту одежду, словно прикрывая хрупкую, но ценную вещь, которую он хотел скрыть от мира.       Он не мог, не хотел представлять Чон У голым, уязвимым, кому бы то ни было.       Затем голос Мун Чжо поднялся, твёрдый, властный, резкий в полумраке:       — Помоги мне отнести его в заднюю часть офиса, Ки Хёк.