На поверхности

      Я сижу в Синтезе, смотрю на порхающих над розовыми кустами бабочек и запиваю белым вином лососевый стейк. Это один из самых пафосных ресторанов Эксцельзии, сорт роз — Коко Локо — один из самых редких, внешний вид бабочек вида Грета Ото изумляет — впечатление такое, будто цвет их крыльев не прогрузился полностью, и я смотрю на кремовые лепестки сквозь разрывы в эфире. А вот лосось здесь самый обычный, за исключением искусственности.       И обжигающе горячий. Я, морщась, проглатываю кусок. Подношу к губам бокал — и морщусь снова. Мне не нравится белое вино, но оно идеально подходит к рыбе.       Тихо играющая на веранде музыка генерируется непосредственно в мозгу, считывая предпочтения посетителей. Поэтому я сижу в тишине. Я мало что знаю о цветах и насекомых, но владельцы Синтеза позаботились о таких, как я, и подсказки всплывают перед глазами, стоит только навести взгляд на интересуемый объект. Чтобы невежды понимали, за что платят. Не за блюда — за эстетику.       В действительности на пересечении первого диаметра и третьей параллели тоже расположен ресторан Синтез. Без аромата роз и чудны́х бабочек, зато стейк там приносят тёплым. Но этот гиперреализм — тоже маркетинговая стратегия. Людям не нужно "как в жизни", им нужно "лучше, чем в жизни".       Поэтому я здесь, в эфире.       Респектабельная публика ведёт разговоры мысленно, вежливо не нарушая атмосферу места шумом голосов. Мне общаться не с кем, и я почти слышу, как прозрачные крылья сталкиваются с воздухом. И в этом "почти" заключается весь горький смысл.       Сообщение приходит из-за черты эфира, когда я приступаю к десерту. Жидкий центр вытекает из шоколадного фондана под бесплотные строки в голове: "Присмотри за этим парнем, если со мной что-то случится. Вне зависимости от того, что именно случится". У фраз нет голоса и регистра, но я испытываю смутное беспокойство от подсознательного интонационного выделения слова "случится". Оно быстро проходит, ведь я ничем не могу ему помочь — он всегда был выше, сильнее и умнее меня, и я давно уже даже не второй номер, способный подстраховать, а бесполезное пустое место. Единственная причина, по которой мы до сих пор общаемся, заключается в его ко мне любви.       Я слизываю шоколад с ложки и рассматриваю в присланном досье фотографию того самого парня. Того самого — потому что он никогда меня ни о чём не просил, и внезапная просьба звучит признанием. Только теперь не ко мне. Я отодвигаю тарелку с недоеденным десертом — горчит на языке, и одним глотком допиваю вино.       Зря, теперь мне совершенно нечем заняться, не на что отвлечься, и вездесущий цветочный аромат начинает раздражать своей интенсивностью. Я думаю, что розы и вино — это пошло. Я бы визуализировал вокруг террасы ирисы и налил в бокал мескаль, но у Синтеза хорошая защита, и мне придётся долго её обходить. Да и публика мои изменения не оценит.       У парня на фотографии розовые волосы. Это даже не пошлось — банальность. А ещё он девственно чист. Имя Том затёрто миллионными повторениями, фамилия Браун входит в пятёрку самых распространённых, ни разу не попадал в поле зрения законников, не совершал преступлений, история посещения эфира практически пуста, цифровой счёт — тоже. Квинтэссенция обычности, незаметности, скуки.       Что он в нём нашёл?       Но я понимаю, что вопрос надо ставить по-другому: чего у Тома Брауна не нашлось.       Сходства со мной.       Я мог бы ему сказать, что уже два года хожу к специалисту, который копается в моих мозгах — внезапно, не в прямом смысле. Что устал бить в морду каждый раз, когда хочу потрахаться. Что у меня всё чаще получается не срываться в реальности и выплёскивать агрессию в эфире. Что я почти стал нормальным — если это понятие вообще ещё существует.       Я мог бы промолчать, что иногда прикладываю пальцы к вискам, потому что не могу понять, есть ли на мне электроды. Что на прошлой неделе столкнул нахамившего мне подозреваемого с лестницы. Что случайностью это было только в отчёте. Что я неизбежно однажды сорвусь.       Сумерки мягко опускаются на город, сменяя бабочек на светлячков. Я с прилежностью старательного ученика пытаюсь рассмотреть красоту в светящихся брюшках и распробовать сладость в горчащем фондане. Я провожу вечер выходного дня в одном из самых пафосных ресторанов, я преступно трезв — два бокала вина не в счёт, я хорошо одет, я никому ничего сегодня не сломал. Ему бы понравилось.       Но, кажется, я слегка запоздал с изменениями. Впрочем, глупо было ожидать, что я когда-нибудь смогу за ним угнаться. Шпили СинГардена пронзают стремительно темнеющее небо с россыпью необычайно ярких звёзд. Полагаю, дальше уже можно не притворяться, что я получаю удовольствие от вечера, и наконец-то пойти домой.       Электроды падают в коробку с глухим звоном. Язык упирается в щёку и смачивает слюной якобы обожжённую слизистую. Мозг помнит о вине и воспроизводит кислый привкус во рту. Я отвечаю, что непременно за Томом присмотрю, и лениво сворачиваю панель интерфейса, зная, что новых сообщений сегодня не будет.       Наверное, он сейчас в СинГардене. Или в самом грязном районе Лоу-тауна. Карабкается на вершину. Или скатывается на дно. Вероятнее всего, и то и другое вместе. Чтобы достичь желаемого, ему необходимо действовать снаружи и изнутри. Он это умеет. Думаю, он близок к цели. Думаю, я от своей бесконечно далёк.       Прикрытое одними трусами тело потягивается, сбрасывая оцепенение. Мышцы требуют движения, суставы хрустят после долгой неподвижности. Я накидываю на себя первую попавшуюся одежду и еду в Опиум, чтобы размяться. В Опиум — Обливион-трейс устарел и приелся, Барри Стэнфорд два года как сдох, теперь в моде другие улицы и заведения. И якобы новые развлечения. Но всё дерьмо одинаковое, в какую обёртку его не заверни.       Двери открываются после тщательного сканирования, у входа уже лежат две маленькие белые таблетки — учитывание предпочтений клиентов ценится на всех уровнях. Ровный ритм музыки гипнотизирует своей монотонностью, резкий обрыв неприятно бьёт по нервам. В центре зала — стоны и смех. На разворачивающееся представление я не смотрю — чего я там не видел? Думаю, однажды они убьют человека прямо на сцене, выебут труп, а потом разрежут по кускам и скормят публике. И она сожрёт и потребует добавки, потому что это тоже эстетика. Та, что ещё не успела стать пошлой.       Когда Эксцельзия и эфир только создавались, предполагалось, что мы будем жить среди садов и проявлять худшие стороны натуры в эфире. Но СинГарден — это пространство стекла и бетона без единого ростка зелени, а фальшивая жестокость нам не интересна. Мы задумали нечто прекрасное, сотворили нечто ужасное и радуемся той химере, что у нас получилась. А потом нам станет окончательно скучно, и мы всё разрушим.       Думаю, Эксцельзия скоро падёт. Думаю, что знаю, кто станет её палачом.       Но пока этого не случилось, я ныряю во тьму коридоров, убираюсь подальше от ликования толпы и горловых стонов. Опять бреду в тишине. На белых простынях в по-медицинскому стерильной комнате меня ждёт тело. Мне говорят, что оно искусственно выращенное и что сознание в нём — кем-то придуманное. Я этому верю. На такие тела не распространяются человеческие законы. Это мне подходит. Тело плачет и трясётся от страха, но меня уверяют, что реакция запрограммированная. Объяснения удовлетворяют.       Я действительно устал бить в морду одноразовых любовников. Я устал всего лишь бить.       Когда посторонние уходят, я остаюсь один. Потому что тело на постели не является кем-то живым. Оно, конечно, существует, но и это — ненадолго.       Оболочка таблеток растворяется в желудке, первая робкая волна возбуждения прокатывается по организму и оседает в паху. Чувствительность кожи повышается, брюки натирают и мешают, прикосновение к распластанному лицом в подушку телу почти болезненно. Я провожу рукой по обнажённой спине и одновременно цепляю электрод к виску. Из-за выступившей испарины электрод отказывается прилипать, я злюсь, и тело дёргается от удара, а меня переёбывает от отдачи. С третьей попытки, наконец, получается. Второй электрод я использую сам.       Я не ныряю целиком, я барахтаюсь на границе эфира, реальности и наркотического прихода. Простыни пропитываются потом и кровью, быстро теряя свою белизну. Хруст ломающихся костей звучит громче крика. Воздух густеет, липнет к коже и скатывается с неё солёными каплями. Происходящее кажется пугающе реальным и сюрреалистично невозможным. Потеряв равновесие и ударившись о тумбочку, я сдавленно выдыхаю от наслаждения. Получаю столько же удовольствия от трения коленкой по матрасу, сколько и от проникновения членом в задницу. И в какой-то момент вообще перестаю понимать, зачем трахаюсь.       Тело по-прежнему лежит на животе, и можно представить любое лицо. Его лицо. Я мог бы сейчас повернуть ему голову и приникнуть к губам. Мог бы целовать долго и упоённо, глотая смешанную со слезами слюну, и ласково гладить по спутанным волосам. Мог бы сказать, что я правда пытаюсь. Пытаюсь избавиться от наркотиков, перестать приходить в Опиум и разрушать всё, к чему притрагиваюсь.       Мог бы сказать, что у меня почти получилось. Почти получилось любить его так, как он заслуживает.       Температура в комнате подскакивает до двадцати семи градусов Цельсия. Пульс убыстряется до ста сорока ударов. И я говорю.       Спутанно и отчётливо, срываясь на крик и сбиваясь на шёпот, перескакивая с красоты его глаз на оскорбления, сыпя проклятиями и возвращаясь к молитвам, выплёскивая боль внутрь тела без лица.       Фрикции продолжаются по инерции — до мозга долго не доходит сигнал о том, что я кончил. Розовая сперма вытекает на бурое постельное бельё. Тело подо мной не шевелится. Электрод спадает с виска, и я начинаю дрожать от холода.       Второй валяется у кровати. Надеюсь, что он отлепился до, а не после. Как бы меня ни убеждали, что у тела нет души, я знаю, что есть разум. Пусть он останется в эфире. Пусть льётся музыкой, распускается бутонами на розовых кустах, задевает крылом чьи-то плечи и взрывается фейерверком звёзд на той высоте, до которой нам не добраться. Вместе с моими словами.       И если всё, что говорят об эфире — правда, то они останутся там навсегда.