Ты – это я.

      Девушка сидела на скрипучей серой кровати, её взгляд был устремлён вдаль, лишь изредка она бросала равнодушные взгляды на брата, лежавшего напротив, у окна. Эмма не испытывала к нему ничего ни отвращения, ни ненависти, но была уверена, что он лишний. Он не имел права поступать с ней так. Пик постоянно "срывался на младшей сестре", грубо хватал её, нагибая к разной мебели. Он оставил в её сознании глубокую травму, разрушив её представление о мире. С детства он показывал ей ужасные вещи, читал жуткие книги и тому подобное. И в эту ночь Эми решила, что на земле должно стать на одного человека меньше. Без тени сожаления она посмотрела на старшего брата, осознавая, что сейчас произойдёт. Вялыми, уставшими шагами она направилась на кухню. Холодные пальцы сжали маленький ножичек, а затем второй, побольше, лезвие которого тускло блеснуло в темноте. Уже собираясь покинуть комнату, она на мгновение замерла у окна, раздумывая: "стоит ли оно того?" Но времени не было. Каждая секунда тянулась как вечность, а в груди пыла ярость, горячая и липкая, как свежая кровь. Девушка уже стояла над кроватью спящего Пика. Дрожащие пальцы сжимали рукоять ножа так сильно, что суставы побелели. Что-то пыталось её остановить может, жалкий остаток совести, может, страх. Глаза слезились, но сквозь пелену слёз Эмма не могла вспомнить ни одного момента, когда брат был добр к ней. Только боль. Только ненависть. Размахнувшись, она с тихим взвизгом вонзила лезвие в его горло. Тёплая кровь хлынула ручьём, заливая подушку, её руки, капая на пол. Пик дёрнулся, его глаза резко распахнулись — но не от пробуждения. Нет. Это был лишь последний, животный спазм перед смертью. Зрачки закатились, тело обмякло, но Эмма не остановилась. Сдавленный стон вырвался из её губ, когда она снова занесла нож — и ударила. Ещё раз. И ещё. Лезвие с мокрым чавканьем погружалось в спину, разрывая плоть, оставляя после себя рваные, кровавые раны. Каждый удар сопровождался хрипом уже мёртвых лёгких, а по её рукам стекали тёмные струйки, смешиваясь со слезами. Когда она наконец остановилась, комната наполнилась тяжёлым запахом железа. Хрупкая на вид девушка с рывком потащила безжизненное тело Пика за волосы, его окровавленная шея оставляла за собой густые, липкие полосы на полу. Алая жижа хлюпала под её босыми ногами, размазываясь по всему паркету, превращая коридор в скользкую красную реку. Вот она уже на кухне — пол здесь теперь блестел от свежей крови. Эмма с трудом усадила брата на стул, его тело было словно мешок с мясом бесформенное, непослушное, постоянно сползающее на пол. Каждая попытка зафиксировать его заканчивалась новыми кровавыми отпечатками на стуле. Наконец, впившись пальцами в его холодные плечи, она прижала труп к спинке, и он на мгновение замер, будто соглашаясь с её волей. Последний взгляд на Пика его стеклянные глаза, полуоткрытый рот, из которого сочилась алая пена. В её руке блеснул длинный нож, лезвие дрогнуло в воздухе и вонзилось в плоть. Кожа на животе лопнула с мокрым хрустом, тёмная кровь хлынула на пол, смешиваясь с уже застывшими лужами. Эмма рванула нож вниз, вспарывая брюшную полость, и внутренности, словно гнилые плоды фруктов, вывалились наружу с булькающим звуком. Она схватила тазик — старый, поцарапанный, всегда стоявший под рукой, и свалила туда кишки, печень, желудок. Органы шлёпнулись в ёмкость, разбрызгивая вокруг капли крови, а один из лоскутов плоти даже хлопнул её по щеке, оставив тёплую влажную полосу.

Но этого было недостаточно.

Голод грыз её изнутри — не просто любопытство, а настоящая жажда. Она хотела лишь попробовать. Первая попытка отрезать кусок ножом провалилась лезвие лишь разорвало кожу, но не задело плотные мышцы. Тогда её руки нашли кухонный тесак — тяжёлый, с широким лезвием, заточенным для разрубания костей. Её взгляд упал на руку Пика бледную, с синеватыми прожилками, но всё ещё крепкую. Удар. Лезвие вонзилось в запястье, но кость не поддалась лишь кровь брызнула тонкой струйкой, заляпав лицо Эммы. Второй удар. Тесак пронзил плоть, перерубил сухожилия, и с мокрым чвяком рука отлетела в сторону, ударившись об стол и оставив на скатертье дугу алых брызгов. Кровь хлестала из руки, заливая стол, пол, даже потолок. Эмма облизнула губы. Теперь можно было начинать. Эмита с любопытством разглядывала оторванную руку Пика, переворачивая её в пальцах. Мысль о том, чтобы съесть её сырой, казалась ей совершенно логичной зачем тратить драгоценное время на готовку, если можно насладиться естественным, насыщенным вкусом человеческой плоти здесь и сейчас? Поначалу её скользнуло лёгкое отвращение всё-таки рука была грязной. Но это легко исправить. Она подошла к раковине и тщательно промыла конечность под струёй ледяной воды, смывая с кожи всё лишнее. Конечно, это не избавило бы её от возможных паразитов в конце концов, глисты были практически неизбежны, но хотя бы визуально рука теперь выглядела аппетитнее. Взяв чистую, бледную руку брата, Эмита без колебаний вонзила зубы в запястье. Клыки разорвали кожу, мясо, сухожилия тёплая кровь хлынула ей в рот, а её избыток брызнул на лицо, оставив липкие алые капли на щеках и подбородке. Она даже не моргнула, лишь прикрыла глаза, наслаждаясь вкусом. Сидя на холодном полу у батареи, она методично ела, разрывая плоть зубами, словно дикий зверь, поглощал свою добычу. Девушка ощутила в животе тяжёлую сытость. Её взгляд скользнул по обезображенному телу Пика, и внизу живота вспыхнул влажный, липкий жар. Она наклонилась к трупу, её пальцы, холодные и цепкие, как у паука, впились в пояс его штанов. Ткань с шорохом поддалась, обнажив мёртвую плоть бледную, с синеватыми прожилками. Его член, некогда могучий, теперь безвольно лежал, сморщенный и дряблый, как высохший червь. Эмма провела ладонью по его лицу, её прикосновение было ледяным, как прикосновение трупа к трупу. Кожа Пика под её пальцами казалась восковой, почти пластилиновой — мёртвой. — Жаль, ты уже не почувствуешь того, что чувствовала я... — её голос был сладким, томный, как тягучий мёд, но в нём дрожала странная, ненормальная дрожь. Она встала, её руки скользнули по собственному телу, срывая чёрную юбку. Колготки она не стала снимать — лишь разорвала их резким движением, обнажая влажную, горячую плоть. Чёрные стринги, пропитанные её возбуждением, упали на пол, сливаясь с лужами запёкшейся крови. Эмма опустилась на мёртвые бёдра Пика, её ноги обхватили его окоченевшее тело. Его член, холодный и безжизненный, не реагировал, но это её не остановило. Она насаживалась на него с мокрым, чавкающим звуком, её вагина сжимала ледяной член, пытаясь выжать из него хоть каплю тепла. Её бёдра двигались резко, почти яростно, кости трупа хрустели под её весом. В воздухе стоял тяжёлый запах крови, тлена и её собственных выделений. Её стоны были хриплыми, животными, больше похожими на предсмертные хрипы И тогда её тело содрогнулось в судорогах. Из неё хлынул сквирт — прозрачный. Жидкость залила окровавленную одежду Пика, стекая по его бледной коже, смешиваясь с запёкшимися ранами. Эмма замерла, её грудь тяжело вздымалась, а в глазах, широких и блестящих, как у ночной твари, плескалось что-то ненасытное. Эмма медленно провела пальцами по холодной коже Пика, ощущая под пальцами уже начавшее твердеть тело. Мысль о том, что его плоть теперь станет её пропитанием, заставило её губы растянуться в жуткой, неестественной улыбке. Такая улыбка которая была у Пика. "На две недели хватит… может, и больше," — прошептала она, беря в руки острый нож. Клинок вошёл в мясо с влажным хлюпающим звуком, рассекая мышцы и сухожилия. Кровь уже не била фонтаном, а лишь сочилась тёмной, густой массой, оставляя липкие лужицы на полу. Эмма методично разделывала тело, отрезая крупные куски бедро, предплечье, рёбра и аккуратно упаковывала их в полиэтиленовые чёрные пакеты. Морозильник ждал, его ледяное нутро готово было принять эту страшную вещь. Последующие дни кухня наполнялась ароматами жареного мяса и бульонов. Эмма экспериментировала — запекала, тушила, варила, наслаждаясь каждым кусочком. Самый сочный стейк она подала Вару, который, уминая еду, даже не догадывался, чью плоть отправляет в свой желудок. А Пик… Пик теперь был везде. В её тарелке, в её крови, в её мыслях. И масть пики, наконец, вздохнула свободно ведь тиран исчез навсегда, став частью той, кто осмелилась превратить его в ужин.