белый штрих на осеннем холсте

Осень в Амстердаме — это не просто время года, это настроение. Сырая брусчатка, приглушённый свет фонарей, тонкий дождь, стекающий по витражам старинных окон. В такой день воздух внутри университетской аудитории кажется особенно густым, почти вязким — как будто его можно взять в ладони и согреть. На последней парте, в уголке полутёмной аудитории, где эхо преподавательского голоса глушится шелестом страниц и случайными вдохами, сидит она — словно сама соткана из акварельного света. Её каштановые волосы — не просто кудри, а буря мягкого золота и меди, сбившиеся в живописный беспорядок, как будто осенний ветер ласково тронул их утром и забыл уложить обратно. Тонкие пряди иногда падают на глаза — и тогда она мягко откидывает их назад, не отрывая взгляда от листа. Глаза — зелёные, насыщенные, глубиной напоминающие влажные листья в ботаническом саду, спустя минуту после дождя. Они смотрят на бумагу с лёгким смущением, словно застигнуты в момент сокровенного. Её тонкое, хрупкое тело, укрытое в объятиях уютного серого свитера, кажется почти прозрачным в свете, что проникает сквозь высокие окна. Она слегка сутулится — не от усталости, а от желания быть незаметной. Рисует так, будто боится потревожить магию момента. На листе под её рукой медленно рождается образ. Чёрные чернила — острые, как вдох — скользят по бумаге, повторяя черты, которые она видела лишь на фотографии: мужчина с платиново-белыми волосами, словно из другого мира. У него строгая чёлка, обрамляющая высокий лоб, скулы, будто выточенные из мрамора, и тени под глазами — тяжёлые, драматичные, как у актёра из трагедии, которую уже никто не ставит. Его взгляд — странный, ускользающий, словно он слушает музыку, слышимую только ему. Она прорисовывает каждый штрих бережно, с трепетом — особенно глаза. Ей хочется передать в них нечто, чего, возможно, не было на фото, — свою собственную эмоцию. Её пальцы дрожат, когда она добирается до мягких усов, словно из светлого песка, и она чувствует, как румянец поднимается к щекам, тёплый, предательский. В этом мужчине было что-то странное, вызывающее, но не отталкивающее — будто он был забытым героем из сна, который остался после пробуждения в запахе подушки и отблеске на стекле. Она смотрит на результат. Он всё ещё не достроен, не завершён, и оттого — особенно жив. В каждом мазке — её дыхание, её невысказанное. В каждом изгибе — её скрытая нежность, её робкое восхищение. Пока преподаватель рассказывает о восстаниях XVII века, она переживает своё собственное — тихое, внутреннее. Революцию взгляда. И рисует. Но вдруг этот злосчастный звонок резко и беспощадно рассек воздух, отразившись болезненным эхом в ушах юной девушки. Девятнадцатилетняя Мэри вздрогнула — не от звука, а скорее от грубой реальности, что вновь напомнила о себе. Пока остальные студенты торопливо собирали вещи, спеша покинуть душную аудиторию, словно опаздывали на последний поезд из этого мира знаний, она оставалась недвижима. Казалось, её вовсе не касалась та нервозная суета, что охватила аудиторию. Мэри медленно, почти ритуально, начала складывать тетради, затем аккуратно уложила пенал и скомканные листки, где, возможно, прятались подсказки к предстоящему экзамену по истории. И, наконец, последний штрих — тот самый листок, на котором тонкими, будто живыми, линиями были выведены черты мужчины с загадочным, тревожащим сознание взглядом. Узкий, длинный коридор университета встретил её тягучей тишиной. Его стены, выкрашенные в тускло-серый, будто выцветший цвет, давили на плечи студенческой тоской — глухой, вязкой, чуждой. Мэри шла, не разбирая пути, растворённая в своих мыслях, будто убегая от мира, что жил и бурлил вокруг. От тревожных взглядов, чужих голосов, от собственных мыслей, что терзали душу всё сильнее: о том, как страшно быть одинокой в этом огромном, равнодушном и холодном городе, что так и не стал ей домом. Ровно год назад Мэри Ван Дер Хиден оставила за спиной родной Харлинген — крошечный город на севере Нидерландов, вписанный в географию её сердца самыми тёплыми красками. Всё, что было в её жизни по-настоящему светлого, дышало атмосферой этого места: узкие средневековые улочки, выстроившиеся в причудливую мозаику времени; уютные домики с черепичными крышами; старинная пристань, где рыбаки с рассвета бросали сети в тихую воду; и, конечно, их родовой дом — тёплый, деревянный, на берегу кристального озера, у подножия высокой, почти мифической горы. Эта гора с самого детства была для Мэри источником вдохновения. Она могла часами сидеть напротив неё, забравшись на крышу отцовской машины, с красками и кисточкой в руках, стараясь уловить её неповторимую силу, очертания, свет и воздух. Её первая любовь была не к человеку, а к этому пейзажу. Он врос в неё, как корни в почву. Комната Мэри была усыпана её картинами — наивными, возможно не слишком профессиональными, но пронизанными искренностью и детским восторгом. Отец был рыбаком — крепким, выносливым, со шрамами от снастей и временем потрескавшимися ладонями. Он зарабатывал тем, что добывал рыбу и морепродукты в холодных водах. А мать… мать медленно угасала. Болезнь — сердечная недостаточность — пожирала её изнутри. Она часто задыхалась, едва поднималась с постели, мучительно кашляла, жаловалась на боль в груди. Тело её отекало, вес уходил, кожа бледнела, как бумага. Иногда она теряла сознание, и Мэри, тогда ещё совсем ребёнок, судорожно бегала за нашатырём, звала соседку, молилась в уголке комнаты. Из-за болезни мать не могла работать, и лишь изредка, с надрывом и мужеством, пыталась делать простейшие вещи: приготовить суп, протереть пыль. Даже это отнимало у неё все силы. После таких "подвигов" она часто падала в кресло, не в силах даже говорить. Мэри наблюдала, как день за днём таяла её мама — как свеча на сквозняке. Она сжимала в себе слёзы, когда видела, как женщина, когда-то такая красивая и живущая в своём мягком ритме, превращалась в безжизненную тень. Это медленно убивало и её саму. И вот однажды, весной, после школы, она шла домой. Тёплое солнце ласкало лицо, сухая земля приятно хрустела под ногами. Увидев отцовскую машину у крыльца, Мэри радостно всплеснула руками. "Папа вернулся!" — мелькнуло в голове. Она побежала. Её худенькие ножки с детской стремительностью семенили по тропинке. Но стоило ей распахнуть тяжёлую дубовую дверь, как всё в ней оборвалось. Улыбка исчезла мгновенно, словно стерта грубой рукой. Глаза остановились. Рюкзак с глухим стуком упал на пол. В комнате стояла тишина, тяжёлая, как саван. У кровати, сгорбившись, сидел отец. Он держал её маму за руку — холодную, безжизненную. Его плечи сотрясались в рыданиях, слёзы крупно падали на пол, впитываясь в древесину. Она больше не дышала. Такой солнечный и, казалось бы, обыкновенный майский день стал для семьи Ван Дер Хиден самым мрачным, самым пустым и необратимо холодным. После всех пережитых потрясений время потекло стремительно, будто дни сливались в недели, а недели — в годы. Мэри окончила школу и, оставив за спиной отчий дом с его призраками прошлого, отправилась в столицу. Она поступила в университет, надеясь, что новая жизнь принесёт облегчение и, быть может, забвение. Смерть матери стала для отца тяжелым ударом. Он начал подолгу исчезать на работе, почти перестал появляться дома, словно пытаясь убежать от боли, что осталась жить между стен их некогда тёплого, а теперь пустого жилища. Мэри чувствовала себя заброшенной, оставленной наедине с тенью былой семьи. Однако со временем выяснилось: все эти недели, месяцы, даже годы его отсутствия — были не бегством, а жертвой. Он копил деньги, каждый рубль складывал с маниакальной бережливостью, чтобы дать ей шанс на лучшее будущее. Всё — ради неё. Но сегодня Мэри шагала по длинному, казённо-сумрачному коридору университета, больше напоминавшему гулкую галерею в заброшенном замке. Сгорбленная под тяжестью мыслей, она едва чувствовала собственное тело — оно двигалось автоматически, ведомое инерцией. Шаг за шагом, как по инерции судьбы. Из задумчивости её вырвал чей-то голос и прикосновение — крупная ладонь мягко легла ей на плечо. Она вздрогнула и обернулась, уже готовая выдать резкое "осторожнее", но тут же заметила, как близко она подошла к почти невидимой стеклянной двери. — Ван Дер Хиден! Осторожнее! А то потом зубы по полу собирать придётся, — с лёгкой насмешкой и самодовольством произнёс парень. Он был рыжеволос, его волосы кудрявыми кольцами торчали в разные стороны, словно огоньки свечей. Лицо усыпано веснушками, глаза — яркие, янтарные, как мёд на солнце. Его голос прозвучал неожиданно живо, контрастируя с безжизненной тишиной коридора. — Спасибо, я действительно... не заметила. А ты... — она замялась, — ты откуда меня знаешь? Смущение обожгло её щеки. Как странно — когда кто-то помнит тебя, а ты его — нет. — Ну как же! Я — Зак Миллер. Мы на истории живописи вместе, сидим рядом. Неужели ты совсем не помнишь? Он слегка поник, заметив в её взгляде пустоту и лёгкую неловкость. Но тут же встрепенулся: — Ладно, плевать! Считай, что только что познакомились! Слушай, я хотел тебя пригласить на вечеринку. Мелани устраивает сбор у себя дома, и... ну, я подумал — почему бы не позвать тебя? — Прости, а Мелани — это кто? — осторожно спросила Мэри, чувствуя, как социальная бездна под её ногами начинает трещать. — Да ты из какого леса, Ван Дер Хиден? — рассмеялся он. — Мелани Мартинес! Самая крутая девчонка в универе. У неё постоянно крутятся какие-то музыканты, актёры, художники. Богема, понимаешь? В общем, будет весело. Я бы хотел, чтобы ты пошла со мной. Мэри расширила глаза, немного приоткрыв рот, — она не ожидала такого поворота. Её голос прозвучал глуше, чем хотелось бы: — А когда и где? — У неё дома. Адрес скину в личку. Всё начнётся в субботу, ну то есть завтра, часов в восемь, может, чуть позже. Ну так как? Идёшь? — он смотрел на неё с такой неподдельной надеждой, что напоминал щенка, впервые приглашающего кого-то в свою будку. — Я... даже не знаю. Мне совсем нечего надеть, — пробормотала она, опуская взгляд на пол. — Ну пошли, глянем, что у тебя там в гардеробе! — не дожидаясь согласия, он ловко взял её под руку, потянув к выходу. — Эм, нет-нет! — Мэри выдернулась и остановилась, словно вкопанная. — Прости, но ты для меня пока что почти незнакомец. Я не могу просто так пустить тебя к себе домой. — Эй, да ладно тебе! Мы уже почти друзья! — рассмеялся Зак, заметив, как она напряглась, и быстро добавил, — и если ты боишься, что я какой-то маньяк... то не переживай. Я — гей. Он подмигнул, усмехнувшись, и Мэри, несмотря на внутреннюю неловкость, невольно выдавила улыбку. — Я... даже не об этом думала. Просто... это всё странно. Ты — незнакомец, и вдруг... — Ох, Ван Дер Хиден, ты будто с другой планеты, честное слово! — захохотал он, и, крепче сжав её локоть, уверенно повёл к выходу, как будто она уже согласилась.

***

В переулке, где Амстердам раскладывал свои зеркальные каналы, будто карты памяти, и где дома вырастали один к одному, как стихи без пауз, стояли двое. Девушка — зелёные глаза, будто вырезанные из янтарной травы, с мягкими, слегка вьющимися каштановыми волосами, растрёпанными ветром, словно страницы недописанной книги. И рядом с ней — юноша с рыжими кудрями, медными, живыми, как пламя костра, над которым когда-то рассказывались сказки. Они оба были студентами, оба искали в мире нечто своё — знание, себя, друг друга. Они остановились у дома. Он был высоким, стройным, как старая балерина, не потерявшая грации с годами. Фасад его был кирпично-терракотовым, с тонкими резными карнизами, с широкими окнами, в которых отражались медленные облака и спешащие прохожие. По стенам вились тонкие тени плюща, а черепичная крыша покоилась, будто шляпа на голове пожилого эстета. Дом был красив — утончённо, молчаливо, с достоинством. Красота его была в деталях: в латунной ручке на двери, в старом фонаре, повисшем над входом, в лёгком изгибе чёрного балкона с коваными завитками, словно отголосок викторианской эпохи среди голландской сдержанности. — Вот он, — произнесла она почти шёпотом, будто опасалась нарушить чары. Юноша, впервые увидев его, замер. В его глазах зажглось то особое любопытство, с которым смотрят на произведение искусства или на человека, которого хочется узнать глубже, чем позволяет первое впечатление. Он молча всматривался — в фасад, в двери, в оконные рамы, и одновременно — в неё. Дом не был её родовым гнездом, не знал её детских шагов, забытых игрушек или старых рисунков. Но именно это делало его ещё более загадочным. Ей он тоже был подарен — внезапно, неожиданно, будто рукопись, найденная в заброшенной библиотеке. От дальней родственницы, чьё имя звучало почти вымышлено, он достался ей как наследие, не как память, а как предчувствие новой главы. — Ты живёшь здесь одна? — спросил наконец Зак, не отводя взгляда от массивной двери с витражным стеклом. — Да, — она чуть улыбнулась, глядя на дом почти так же, как он. — Переехала год назад. Это… пришло ко мне внезапно. Я даже толком не знала, кем она была для меня. Но ключ — вот он. И дом теперь мой. И в этих словах было что-то необъяснимо поэтичное. Как будто дом сам её выбрал. Как будто, устав стоять в одиночестве, он захотел в себе новую историю, новый голос, новые шаги в утренней тишине. Рыжий студент провёл ладонью по кованому периллу, словно касаясь чего-то почти сакрального. Ему казалось, этот дом живёт — не просто стоит, а дышит. Смотрит на них с лёгким прищуром старинных ставень, слушает — ветром в каминной трубе, вспоминает — скрипом пола. Ему вдруг захотелось остаться здесь дольше. Не просто в этом месте — а частью этой странной, нарождающейся симфонии из кирпичей, листвы, окон и её мягкого голоса, в котором звучал город. — Он тебе идёт, — сказал он, не вполне понимая, о доме ли или о ней. Она снова улыбнулась — немного грустно, немного мечтательно. И в этом выражении было всё: одиночество первого года вдали от дома, шёпот улиц, к которым она ещё не привыкла, и внутреннее ощущение, что здесь, в этом странном, вычурно красивом амстердамском доме, её ждёт нечто большее, чем просто учёба. — Идём? — спросила она. Он кивнул. И шагнул за ней — в тень двери, в глубину новой жизни, которая пахла книгами, кофе и старым деревом. Перед ними возвышалась массивная, ослепительно белая входная дверь — молчаливая и торжественная, словно страж у границы двух миров: привычной реальности и чего-то сокровенно личного. Она открылась с тихим, но глубоким вздохом — будто сама давно ждала этого момента, и впустила их внутрь, мягко растворив границу между улицей и пространством, где живёт память. Как только они переступили порог, Зака окутало ощущение, будто квартира жила своей, независимой жизнью. Здесь витало нечто неуловимое — словно само тепло поселилось внутри и стало полноправным обитателем. Воздух был почти невесом — с лёгким, уютным ароматом старой бумаги, дерева и едва уловимых специй. Просторная прихожая встречала не напоказ, а по-домашнему: овальное зеркало в тёплой деревянной раме отражало мягкий полумрак, разбавленный светом из глубины квартиры. Под стеной стояла скамья — простая, крепкая, будто ждущая, когда кто-то наконец присядет, снимет обувь и выдохнет. Половицы под ногами скрипели небрежно, но ласково — как старый друг, радующийся возвращению. Первой на их пути была кухня — сердце этого дома. Простая и тёплая, без притязательности, но с явной любовью к деталям. Стены были украшены плиткой цвета сливочного молока, мебель — в пастельных, умиротворяющих серых и песочных оттенках. Круглый деревянный стол в углу, будто вырезанный из детских воспоминаний, был накрыт без особой подготовки, но в этом и таилась искренность: кофейная чашка, надкусанная булочка, остывшая миска каши. Через приоткрытую дверь на балкон струился свежий осенний воздух, принося с собой шорох листвы и дальний гул города. Занавеска легонько трепетала, будто поддакивая ветру: останься, не спеши… Над головой начиналась винтовая лестница, узкая и деревянная, ведущая в мансарду — туда, где скрывался личный уголок Мэри. Комната под самой крышей — её убежище, её тихий мир. Это было не просто помещение — это была тишина, воплощённая в древесине. Стол из орехового дерева стоял напротив окна, и за стеклом в утренней дымке вырисовывался шпиль старой церкви. Ветви дерева, колышась на ветру, будто пытались дотянуться до стекла, прикоснуться к её уединённости. На столе — старинная лампа с бронзовым основанием, стопка книг, блокнот с едва заметными карандашными набросками. Здесь она писала то, о чём не говорила вслух, и слушала, как дом нашёптывает забытые истории — тихо, будто сквозь сон. И вдруг взгляд Зака привлёк тонкий силуэт двери бежевого цвета — хрупкой и почти невидимой, как сон на рассвете. — Там ты прячешь свой гардероб? — без тени неловкости спросил он. Мэри молча кивнула. — Ну, чего ты ждёшь?! Пошли скорее туда! Я уверен — твоя спальня ничуть не уступает всей квартире. Он оказался прав. Спальня была как глоток тёплого молока в холодную ночь — простая, обволакивающая, искренняя. Потолочные балки, потемневшие от времени, словно хранили память о прошлом, о разговорах, о зимах, что давно ушли. Кровать у окна — широкая, утопающая в подушках — напоминала облако, в которое хотелось провалиться. Через распахнутое внутрь окно в комнату проникал последний золотистый свет заката и запах влажной листвы. Мэри любила сидеть на подоконнике, поджав ноги, смотреть на крыши соседних домов и думать — о себе, о мире, о странных поворотах жизни, которые принесли её в эту точку. — Так, я так понимаю, вот он — шкаф. Ну что, посмотрим, с чем нам предстоит работать, — весело сказал Зак, потирая руки. Он распахнул дверцы, и перед ним открылся гардероб — не пышный, но и не аскетичный. Вещи висели аккуратно, в продуманном беспорядке. Янтарные глаза парня пробегали по вешалкам, пока не остановились на одном предмете — черном платье на тонких бретелях, облегающем, как обещание. Он снял его, поднял на уровень её плеч и будто мысленно «примерил» на Мэри. — Ты его вообще носила хоть раз? — прищурился Зак. Девушка мотнула головой. — Ну тогда пришло его время. Быстро в ванную — и возвращайся в нём! Мэри неуверенно взяла платье в руки и скрылась за дверью ванной. Там царила минималистичная чистота: белоснежная плитка, деревянные полочки, зеркало в раме, пара свечей и стеклянный флакон с маслом. Здесь она растворялась в вечерах, словно в музыке, оставляя за собой дневную суету. Сняв одежду, она взглянула в зеркало. Обнажённое отражение смотрело на неё неуверенно, с тихим сомнением. Острые ключицы, немного торчащие рёбра. Она не была ни излишне худой, ни полной — просто хрупкой, тонкой, почти воздушной. Комплексы, как тени, всегда сопровождали её. Казалось, она недостаточно… красива, недостаточно эффектна. Вещи размера XXS висели бы на ней, как на манекене, но в этом было и что-то своё, нежное, ускользающее. И всё же, превозмогая внутреннюю неуверенность, Мэри надела платье. Оно легло по телу точно и тонко, будто создано именно для неё. Чёрная ткань обтянула фигуру, подчеркнув талию, хрупкость плеч и изящные изгибы. Она сделала глубокий вдох и, открыв дверь ванной, вернулась в спальню. Но там её ждал неожиданный поворот: Зак сидел на кровати с её рисунком в руках — тем самым, что она едва закончила на лекции по истории. — Зак! — вспыхнув, крикнула она и метнулась к нему. — Ой, прости! Просто увидел, как он выглядывает из сумки. Не сдержался. Послушай, кого-то он мне очень напоминает… — он задумался, почесал затылок, и вдруг просиял. — Точно! Я видел его на фото у Мелани! Они, кажется, знакомы. Он протянул ей телефон с фото. Зак же уже смотрел не на экран, а на неё — оценивая, как сидит на ней платье. — Это... как же его зовут? — нахмурился он. — Йост Кляйн, — тихо произнесла она. — Во-о-от! Точно! Кстати, он будет завтра у Мелани, — улыбнулся Зак. — И, между прочим… платье — бомба. Ты — бомба. Мэри опустила взгляд. Йост. Она давно восхищалась его творчеством, но быть рядом с ним вживую — казалось, это из другой жизни, в которую она не была готова войти. В голове зашумели сомнения: может, не идти, может, остаться в тишине этой квартиры… Но Зак заметил всё. Он встал, подошёл, обнял её крепко и уверенно, словно знал, как развеять страхи. — Даже не думай ничего отменять. Всё будет идеально. Я же с тобой — твой рыцарь, твой напарник! — с игривой серьёзностью проговорил он, отбивая поклон. Мэри тихо улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.

***

В огромной квартире с панорамными окнами на высотке в центре города, где каждый штрих интерьера дышал деньгами и капризом вкуса, гремела ночь, забывшая про сон. Хозяйкой этой бурной вакханалии была Мелони — та самая Мелони, чья фамилия на слуху в деканате, среди тусовщиков, и даже у преподавателей, что злятся, но приглушённо улыбаются, когда слышат её имя. Она была роскошна, как дорогой коктейль, не предназначенный для утоления жажды, а скорее для демонстрации статуса. Из колонок, вмонтированных прямо в стены, лился плотный, насыщенный бас, трясший хрустальные люстры, словно те тоже хотели танцевать. Саундтрек был бешеный — от рейв-ремиксов до бессмертного хауса. Музыка то вспыхивала, как спичка, то заливала пространство, как вино — густо и щедро. В воздухе пахло кальяном, парфюмом и чем-то сладким и пьяным одновременно. Квартира была наполнена смехом, хлопками пробок, звонким «чокнемся!», и шелестом разговоров, в которых путались имена, идеи и обещания встретиться снова. Здесь были студенты со всех факультетов — с модных, творческих, технических и даже медицинских. Кто-то курил на балконе, откуда открывался захватывающий вид на ночной город, кто-то валялся на дизайнерском диване, роняя в бокал лед, кто-то импровизировал танец в кругу светомузыки, будто на сцене. Алкоголя было море — бутылки на столах, в руках, в раковине и даже в вазе для цветов. Вино, шампанское, текила, какие-то авторские коктейли от Мелони, смешанные так, что могли бы свалить с ног даже уверенного в себе экономиста с третьего курса. Мелони, в коротком атласном платье цвета алого вина, двигалась по квартире, как хозяйка бала из золотого века — улыбающаяся, ослепительная, чуть неуловимая. Она не пила — она командовала ритмом, как дирижёр оркестром, и каждый, кто ловил её взгляд, чувствовал себя важным, особенным, избранным на миг. Эта ночь была не просто тусовкой — она была манифестом юности, бессмертия и дерзости. Никто не думал о завтрашнем дне. Никто не вспоминал про зачёты. Все были здесь и сейчас — пьяные, живые, оглушённые счастьем и гулом баса. Дверь мягко приоткрылась, и в щёлке показались две макушки: одна — рыжая, немного повыше, другая — каштановая, пониже, будто две ступени волн. Зак, самодовольно расправив плечи, шагнул внутрь, словно возвращался в своё королевство, и уверенной походкой направился к хозяйке вечера. Следом, почти прилипая к стене, неуверенно семенила Мэри — прижав руки к себе, будто прикрываясь от невидимого ветра, смущённо озираясь по сторонам. — Мелони! Золотце, ты как всегда — сногсшибательна! — с восторгом воскликнул Зак, расплываясь в широкой улыбке и бросаясь обнимать высокую блондинку. — Зак! — вскрикнула та, едва не подпрыгнув от радости. Она по-европейски поцеловала его в обе щеки, — Я так рада тебя видеть! А это кто с тобой? Хм… Не скажу, что в твоём вкусе. На девушку похожа — а ты, вроде бы, не по ним? — Ха-ха! Очень смешно, сучка, — расхохотался он, — Это Мэри Ван Дер Хиден. Мы с ней вместе учимся — история искусств, одна группа, сидим рядом. Она клёвая, просто не раскрутилась пока. Музыка гремела, как гроза на вечеринке богов. Бас бил в грудную клетку, вибрации расходились по телу, как эхом страха. В голове Мэри начинался хаос — тревожный, липкий. Её взгляд метался, потерянный и испуганный, среди пёстрого моря тел. Казалось, весь университет, все курсы и факультеты, слились здесь в пульсирующее месиво света, алкоголя и танца. Но среди множества лиц её взор выискивал лишь одно — с пепельно-белыми волосами и глазами цвета льда, такими холодными и манящими, что внутри всё сжималось. Увлечённая поисками, Мэри не заметила, как её рыжий провожатый бесследно исчез, растворившись в толпе, словно сон на рассвете. Паника охватила её. Она шагнула вглубь зала, пробираясь сквозь танцующие тела, которые порой резко сталкивались с её хрупкой фигурой, не замечая или не заботясь о последствиях. Музыка гремела всё ярче, басы колотили по ушам, будто молоты. Сердце колотилось в бешеном ритме. Её захлёстывало желание сбежать, исчезнуть, раствориться в воздухе. И вдруг — столкновение. Она врезалась во что-то твёрдое, как скала. Обернувшись, увидела белую майку, натянутую на широкие плечи. Подняла глаза — и замерла. Перед ней стоял он. Йост... С неким страхом и волнением пронеслось у неё в голове. Его волосы, светлые, как ледяная пыль, взъерошены. Он повернулся, и в глазах вспыхнуло раздражение — колючее, ледяное. Он перевёл взгляд на испачканную майку, где раскинулось ярко-розовое пятно пунша. — Просто охуенно, — прорычал он, отбросив стакан с такой силой, что его остатки брызнули на пол. Не оборачиваясь, он пошёл сквозь толпу, раздвигая людей, как вода расступается перед носом корабля. Мэри, всё ещё дрожа, метнулась за ним — ведомая страхом и надеждой. Но его шаги были быстры и решительны, а её — лёгкие, будто ступала по стеклу. Вскоре дверь ванной захлопнулась прямо перед её носом. Она застыла, потом стала стучать, почти крича сквозь музыку его имя. Внезапно дверь распахнулась — и сильная рука втянула её внутрь, защёлкнув замок. — Ты чего прицепилась? Автограф хочешь? — Йост скривился, будто слова у него на зубах застряли. — Что?.. — пролепетала Мэри, сбитая с толку. — Или решила отсосать в туалете? — с наглой ухмылкой бросил он, словно плюнул в её мечту. Секунда — и всё её представление о нём, все иллюзии, как карточный домик, рухнули в пыль. — Если не за этим, вали. Мне тут ещё за тобой убирать, кривоногая! — бросил он, повернувшись к зеркалу и начиная оттирать майку. — Эй! Не смей так со мной разговаривать, белобрысый ублюдок! — голос её дрожал, но гнев наполнял грудь. — Я хотела извиниться, придурок! Она уже потянулась к двери, но рука схватила её за запястье и резко развернула обратно. — Если извиниться — тогда стирай, — Йост стянул майку, обнажив торс. Его кожа — ровная, контуры мышц словно вырезаны светом. У Мэри перехватило дыхание. — Ты… ты что творишь?! Я буду кричать! — зажмурившись, выкрикнула она. — Да тише ты, истеричка, — с раздражённым спокойствием ответил он. Когда она осмелилась открыть глаза, перед ней был он — почти мифический, с телом, которое невозможно было не рассматривать. Румянец вспыхнул на её щеках, разливаясь жаром. Он снова поднёс ей майку. — Ну? Что застыла? Она не могла ответить. Застыла, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Хотелось ударить — но расчётливый голос в голове быстро отговорил. Он был больше. Сильнее. И злой. С достоинством, как кошка, взмахнув волосами — задевая его лицо, она прошла к двери, открыла её и, обернувшись, показала язык. Йост остался стоять, на мгновение опешив, а потом усмехнулся — глупо, растерянно, почти по-детски. Музыка не стихала. Наоборот — будто кричала. Сначала было вино. Тёмное, терпкое, обволакивающее язык бархатом — оно скользило в горло, как поздний поцелуй, невпопад, но такой желанный. Девушка, чьё имя казалось ей уже чужим, смеялась, будто пыталась заглушить внутреннюю дрожь. Её голос растворялся в чужих — крикливых, охрипших, обрывочных. Музыка выла, как зверь, вырвавшийся из клетки, и каждый удар баса рвал время на куски. В квартире царила феерия света — то фиолетовый, то зелёный, неоновые волны, словно кто-то окунул её в аквариум с кислотой. Люди сновали вокруг — размазанные, мерцающие, как мазки кисти на мокром холсте. Кто-то шептал в ухо, кто-то дёргал за руку, кто-то просто смеялся — слишком громко, слишком близко. Она пила. То ли за свободу, то ли от боли, то ли просто чтобы не чувствовать. Алкоголь растекался по венам, словно тёплый шелк. Реальность отступала. Мир становился мягким, вязким. Она касалась чужих лиц, словно хотела убедиться, что всё это — правда. Но лица текли, скользили, исчезали. Смех вырывался из её груди, как бабочка из ладони. Она танцевала. То ли с кем-то, то ли одна. Тело двигалось в такт музыке, сердце — в такт хаосу. Пол плыл, стены дышали, потолок казался небом. А потом — провал. Мягкий, как шерсть. Не страшный. Успокаивающий. Она села, прижавшись к стене. Кто-то спросил: «Ты в порядке?» — голос прозвучал, как из подушки. Она хотела кивнуть. Но шея не слушалась. Последнее, что она помнила, — слабый свет гирлянды. И тишину, которая вдруг проросла сквозь адскую какофонию. Она хотела сказать что-то — может, имя, может, прощание. Но губы онемели. Мир плавно накренился и распался на кусочки. Мэри отключилась.

***

Солнечный луч, дерзкий и тёплый, пробился сквозь занавеску и упал на её лицо — сначала ласково коснувшись щеки, потом прошёлся по ресницам, заставив их дрогнуть. Мэри медленно распахнула глаза, и в полутени комнаты засверкали её ярко-зелёные зрачки — глубокие, как весенние листья после дождя, удивлённо и немного растерянно оглядывающие пространство. Всё вокруг было пугающе знакомо — стены, покрытые лёгкими мазками утреннего света, полка с её любимыми книгами, мягкий плед, небрежно свисавший с кресла… Это была словно её квартира, но с лёгким налётом чужого сна, будто реальность отзеркалилась и чуть изменилась в отражении. Она приподнялась на локтях — движение было медленным, осторожным, как будто каждое движение могло спугнуть эту зыбкую утреннюю иллюзию. Рядом, на смятых простынях, лежал парень. Удивление накрыло её, как внезапный порыв ветра — остро, прохладно, с лёгким привкусом тревоги. Её сердце, только что безмятежное, внезапно учащённо забилось, словно птица, затрепетавшая в груди, а солнечный свет, который минуту назад казался ласковым, теперь стал почти болезненно ярким, обнажающим детали, которые она не была готова видеть. Она медленно повернула голову — взгляд наткнулся на его спину, на обнажённую кожу, на пепельные волосы, растрёпанные на подушке. Он спал спокойно, даже безмятежно, в полной неосведомлённости о буре, зарождающейся в её груди. Её дыхание сбилось. На языке появился сухой привкус вина и сигарет, а в голове, как рваная плёнка, начали всплывать кадры ночи: музыка, удары баса, смех, бокалы, хмельная лёгкость… и его глаза. Он был на той вечеринке. Они столкнулись, ситуация в туалете. Потом — обрывки. Коснулся её руки. Она смеялась? Всё сливалось в размытое пятно. Что же произошло? Внутри всё боролось — разум пытался найти объяснение, но эмоции были быстрее: неловкость, уязвимость, смятение и капля стыда. Ей было страшно. Не потому, что он был рядом, а потому что она не могла вспомнить, почему. Она села, укутав себя простынёй, как защитным коконом. Сердце стучало, пальцы дрожали. Девушка не чувствовала боли, но ощущение уязвимости, словно стоишь на краю чего-то опасного и непознанного, наполнило её тело. Хрупкая, как стебель под порывом ветра, она ощутила, как ей хочется повернуть время вспять — к тому моменту, когда она ещё не проснулась, когда её разум не столкнулся с этим ошеломляющим фактом. А он всё ещё спал. Безмятежный, красивый, чужой. Её взгляд метнулся по комнате: знакомая, но не своя — как будто кто-то аккуратно скопировал интерьер её квартиры, но вложил в него иное дыхание. Это усиливало тревогу: в знакомом — чуждое, в тепле — страх. — Господи… — выдохнула она, едва слышно, как будто сама себе.