Путь домой

Парадоксально, но в этом мерзком, низменном месте, где царит беззаконие, обезумевшая толпа восторгается именно им. Он редко пропускает удары - может, и не пропускал бы совсем, не висни над ним угроза вылететь из бизнеса - только по просьбе босса, но даже эти просьбы довольно редки. Здесь, в подполье боев без правил, где люди готовы отдать последние деньги только ради того, чтобы подрочить на вид крови, разлетающейся по рингу, обычно зрители предпочитают грязь эстетике - но только не когда он выходит на бой. В этом есть его вина, пожалуй. Он слишком горделив, чтобы позволять мразям ставить синяки на своем теле; даже падение на самое дно не может отнять у него чувство собственного достоинства. Но синяки не самое худшее, гораздо хуже - это отлеживаться одному во мраке тесной квартиры и пытаться уговаривать себя не брать телефон в руки. Не листать старые залежи переписок и чатов, не смотреть на древний список контактов, которые, наверняка, уже давно канули в небытие. Жить в этой тишине, отсчитывать часы, минуты, секунды - слишком болезненно. Он предпочитает горячку боя, свист ветра в ушах, тело, выгибающееся на изломе, полную концентрацию на враге. Когда голова пуста, когда воспоминания меркнут под напором момента, когда он - просто движущийся, незначимый винтик в великом механизме под названием Жизнь - только в эти опасные мгновения балансирования по лезвию, он вспоминает, как это - свободно дышать. В эти мгновения он снова - Суоу Хаято - а не безликий никто. Быть может, зрителям хватает того, как коварно он отправляет бойцов в нокаут, неторопливо играется с ними, создавая на ринге иллюзию их превосходства, а потом швыряет их лицом в собственное дерьмо. Здесь, в подполье, он не испытывает жалости к противникам. Неважно как и почему, но большинство выходит на ринг осознанно; каждый из них готов к «убей или будешь убит», и далеко не каждый проявляет милосердие, как он. Очень часто с арены выносят уже изуродованные, бездыханные тела. На его счету, наверняка, тоже есть парочка. Это не школьные бои, в которых можно удовлетворить эго, вырубив неприятеля парой ударов, или же пообщаться на языке кулаков, чтобы узнать друг друга лучше. Бесконечный смрад зрелости быстро вытесняет детство; оно остается далеко позади вместе с аттестатом об окончании школы. В холл залетает эхо возбужденной толпы. Сегодня он снова на ринге; сегодня снова бой. Славно, что его не просят поддаться. Плохо, что на улице идет дождь. Даже здесь, в подвальных катакомбах подпольного клуба, воздух отвратительно-влажный, и черная майка неприятно липнет к телу. До боя лишь несколько минут, и он ждет объявления своей схватки, разминаясь за прикрытым занавеской проемом, ведущим в огромный зал. На ногах - удобные брюки, не сковывающие движения, и простые мокасины; на руках - перчатки без пальцев. Он не очень любит перчатки, но при том количестве боев, которые он ведет, он предпочитает хоть чуть-чуть смягчить нагрузку на костяшки. За спиной внезапно скрипит дверь. Это неожиданно, поскольку даже босс знает, что он не любит, когда его беспокоят перед боем. С тем количеством денег, которые он приносит клубу, немудрено, что даже сам босс готов потакать его прихотям. На самом деле, это гнилое место, но только здесь он умеет выживать и быть собой - если что-то еще от него еще осталось, конечно. Он выпрямляется, заканчивая разминку, и поворачивается к неведомым гостям. Их, кажется, двое. В полумраке холла их лица видно плохо, пока один из них не ступает под скудный свет лампы, свисающей с потолка. Дыхание застревает где-то в глотке, а под ребрами расползается фантомная боль. Последний, кого он ожидает увидеть спустя почти десять лет - это Сакура. Сакура Харука. Единственный человек, чье превосходство над собой он легко признает. Не в бою, ведь умение драться - это дело по большей части наживное. Но - в умении вести за собой других. Сейчас, годы спустя, Сакура выглядит возмужавшим. Он - выше, чем в воспоминаниях о последнем годе учебы; плечи - шире; тело - явно крепче. Но в его необычных глазах - все тот же свет, то же лихое упрямство, готовность идти до конца. То самое знание - как остаться собой и не сорваться во тьму. То самое знание, которое, как ни крути, ему не познать даже сейчас. - О, командир! Какими судьбами? - улыбается он, пряча руки за спиной и впиваясь ногтями в локоть поверх перчатки. Его улыбка лжива, наигранна; он сам чувствует, как от собственной позы, от голоса, разит фальшью. Ведь Сакура уже не тот невинный мальчик, над неосознанностью и невинностью которого можно безнаказанно посмеяться, чтобы потом схватить за шиворот и пнуть на правильную тропу. Сакура - тот, кого он сам вел на вершину, кому отдал лучшее время, и об этом выборе он не жалеет. Сакура - прекрасный лидер, как распустившееся дерево, которому не страшны ни ветра, ни дожди. Однажды выпрямив ветви, это дерево больше никогда не гнется, мужественно защищая молодые и слабые побеги от натиска мира вокруг. О, нет, проблема не в Сакуре, не в его появлении. Еще не успев переброситься с ним словами, он догадывается, зачем Сакура сейчас тут. Проблема в человеке, который молча стоит за его спиной. В свои двадцать шесть Нирэи Акихико едва ли походит на себя прошлого. Как и Сакура - он выше и выглядит крепче, а лицо совсем лишено той милой, легкой полноты, которая теплится в его памяти. Этот Нирэи совершенно другой - в кожаных штанах в обтяжку и тяжелых сапогах, в кожаной куртке, под которой прячется желтая футболка с принтом увядшего дерева. Разве что россыпь веснушек остается неизменной, да ворох солнечных волос. Только вот в его медовых глазах плещется не радость от встречи, а всепоглощающая решимость. И от этого взгляда по спине ползут мурашки. - Тебя было очень сложно найти, знаешь? - выдыхает Сакура, треплет свои волосы, будто он снова школьник под гнетом юношеской застенчивости. Но вот он расправляет плечи, и в глазах сверкает сталь - отражение не обиды и не злости, а твердой цели - выяснить, что произошло, понять, достучаться. Его голос спокоен, когда он говорит. - Какого черта, Суоу? Исчезаешь в никуда на годы, обрываешь контакты, ничего не сказав, словно мы не друзья. Мы думали, ты умер. Тоска расползается по груди, но он давит ее горечью и не пускает на волю, душит, не позволяя себе ни вдоха. Иначе губы задрожат, а вслед за ними и руки. Нельзя ломаться, нельзя. Он юлит, встряхивая головой и улыбаясь уже широкой, открытой улыбкой. Чувствует, как кисточки сережек чиркают по щекам. - Так соскучился по мне, Сакура? Я рад это слышать. - Эй! - на лицо Сакуры набегает тень. Он упирается ладонями в бедра, очевидно опасается того, что не сдержится, и в ход пойдут кулаки. - Не нарывайся. Можно ведь просто поговорить, как люди? Обманчивая тишина взрывается какофонией голосов и предвкушающих визгов. Толпа скандирует его имя, и, кажется, даже пол под ногами вибрирует. Ведущий приглашает его на арену. Похоже, что его проклятие становится спасением, и он впервые благодарен этому паскудному месту за возможность позорно сбежать. - Я был бы счастлив поговорить с вами, мальчики, но мне пора на ринг, - чирикает он, машет на прощанье рукой. - Стой, ублюдок! - Сакура предсказуемо рвется вперед, но Нирэи хватает его за край джинсовой куртки. - Сакура, погоди. Выйдем пока. В непривычно-тихом, сдержанном голосе Нирэи нет досады. Вместо нее - жуткая непоколебимость. Она забирается к нему под кожу удушающим страхом, и он, не оборачиваясь, ныряет за преграду ширмы, выходит на арену - или ринг, кому как нравится называть широкую площадку, окруженную металлической сеткой, где проходят бои - что угодно, лишь бы скрыться от обладателя этого голоса. Сегодня его противник и гроша выеденного не стоит. Это видно по его самоуверенности, по тому, как он тратит последние секунды перед боем на то, чтобы насладиться вниманием толпы, а не изучением оппонента. Он понятия не имеет, откуда босс привозит этих идиотов, но, наверно, сегодня - это к лучшему. Он замирает посреди ринга, складывает руки за спиной, делает глубокий вдох. Он знает, что Нирэи смотрит. Этот взгляд - восхищенный, пристальный, осуждающий, горький - он не спутает ни с чем. Он чует его на уровне инстинктов, и кровь, что бежит у него в венах, неизбежно отзывается на призыв. Он позволяет уголкам губ дернуться - на одно жалкое мгновение, потому что ведь Нирэи - ему не все равно, верно? И он благодарен, искренне. А затем он давит улыбку и выпускает на волю зверя. Сегодня он не милосерден, не терпелив, не великодушен. Он не дает противнику и шанса на выпад в свою сторону. Удары прилетают по нему один за другим - по лицу, в живот, по колену, по шее, по пояснице. После пятого - тот, хрипя, падает на ринг. Но он не останавливается, чтобы дать ему передышку, избивает ногами его по хребту, переворачивает ногой на спину, чтобы, присев над ним, превратить его лицо в кровавое месиво. Он - словно машина для убийств. Брызги крови летят в стороны, пачкают перчатки, марают его серьги, но он не отпускает противника, пока тот не затихает на грани смерти. Еще один удар - и он никогда уже не откроет глаз. Толпа ликует. Ей, вечно жадной до чужих страданий, по нраву та жестокость, которую он дарит им сегодня. Он услужливо кланяется собравшимся отродьям. В конце концов, он - их отражение, не так ли? Пока есть спрос - всегда будет и предложение. Людские пороки неискоренимы, и он не имеет привычки лгать себе. Он - такой же, как и все. И нынешнее представление лучший тому показатель. Босс отпускает его лишь в середине ночи; он слушает его красноречивые восхваления, утопая в пустоте безразличия. К выпивке он не притрагивается, а еда на вкус, словно пепел. Холл пуст, как пуста и арена, и ряды зала вокруг нее. Никто не ждет его на выходе из клуба, и он выдыхает с облегчением. Пусть мир и меркнет, истекает красками на асфальт вместе с проливным дождем, так все же - лучше. Так - оно и должно быть. Звери всегда доживают свой век в одиночестве, скрытые от глаз тех, у кого впереди еще вся жизнь. Он бредет вперед неспешно и не возвращается, даже когда осознает, что оставил в клубе пальто. Ледяной дождь неплохо прочищает мозги, смывает с него грязь затянувшегося дня, оставляя лишь довлеющее чувство вины. Но к вине он привык; от нее можно скрыться за завесой самообладания или в лихорадке боя. Узкие улочки сменяют друг друга, сплетаясь в лабиринт, ведущий его к опостылевшей квартире. Он не ждет нападения, не ждет встреч, не ждет, что в его убогую жизнь снова ворвется шторм, имя которому - Нирэи Акихико. Но именно это происходит тогда, когда он к этому совершенно не готов. Вымокшая майка сминается под напором чужой хватки, и он - обезоруженный происходящим, растерянный - встречает спиной бетонную стену. Боль стирается под напором отчаянного, разъяренного взгляда. Этот взгляд приковывает, лишает воздуха куда лучше, чем сила в кулаках, упирающихся ему в грудь и вжимающих его в твердь стены. Нирэи слишком близко - почти нос к носу; он слышит его хриплое дыхание и скрип стиснутых зубов. Кончики пока еще сухих светлых волос щекочут его по щеке. Раскрытый желтый зонт разбрызгивает воду, приземляясь в глубокую яму у их ног. Тело невольно дергается - паника на секунду прорывается наружу - но он складывает губы в улыбке, давится собственной фальшью и выплевывает смешок, задирая подбородок. Хорошая мина при плохой игре - кажется, так это называется? - Нирэи, нельзя же так обращаться с бывшим наставником. Неужели за прошедшие годы ты всю вежливость растерял? - Поговори мне тут еще! - выкрикивает Нирэи в злости, прожигая его взглядом, как будто хочет выжечь в его душе клеймо. - Оу, кажется, ты и манеры речи от Сакуры понабрался? Я прав? - отмечает он с едва скрытой досадой. По глади дрянной мути, что покоится на дне его сгнившей совести, идет рябь. - Грозный птенец, наконец, покинул гнездо? - Если ты сейчас же не заткнешься, Суоу, я из тебя всю дурь выбью, - рычит Нирэи, шипит, но будто бы на себя, словно эти слова - совершенно не те, которые он хочет произнести. Ему бы воспользоваться этой непредвиденной заминкой, но теперь, когда они почти одного роста, он распят у стены, а Нирэи нависает над ним, он не ощущает преимущества. Голос Нирэи срывается - в те самые знакомые ему по прошлому напряженные нотки, предшествующие слезам, - Зачем? Зачем ты это сделал сегодня? Думал, что я действительно не пойму? Ужаснусь и убегу на край света? - Ах, не сработало! - произносит он извиняющимся тоном, сглатывает навязчивую тошноту. Ему самому от себя тошно, и то, что Нирэи в ярости - из-за него - только добавляет желчи в удушающее месиво, которое он бы и рад выблевать себе под ноги, но разве можно исторгнуть собственную поганую душу? Все идет наперекосяк, все неправильно. Нирэи не должно быть тут, и они не должны разговаривать; он ведь принял решение и сделал все, чтобы вытравить эту боль с корнем - эту изматывающую, опустошающую, по-собачьи верную безответную любовь. Он не ждет удара. Потому что Нирэи, каким он его помнит - не будет бить первым. Он будет кричать, неистовствовать, умолять, пытаться открыть противнику глаза на ошибки, пока сам не получит по лицу. Но кулак прилетает ему в челюсть - снизу, выбивая из него уверенность и вынуждая нервные окончания взорваться болью. Удар второй руки он блокирует, перехватывая ребром ладони запястье Нирэи и посылая его кулак лететь в никуда по касательной. Он не стоит на месте; тело уходит от нападения по привычке, змеей выворачивается на свободу, и мгновение спустя он уже не прижат к стене дома, а стоит напротив Нирэи в узком переулке. Она оба замирают в боевой стойке, он - приглашающе выставив ладонь вперед, Нирэи - держа кулаки близко к лицу. В глазах Нирэи - ни капли сомнения или страха. Он смотрит прямо на него - четко, в глаза, в его душу - именно так, как он когда-то учил его. В его позе чувствуется опыт. Наверно, жизнь рядом с Сакурой Харукой полна событий, в которых драки превращаются в рутину, позволяя ему оттачивать навыки боя. Он приближается первым - в смутной надежде, что Нирэи передумает схлестываться с ним и уйдет, оставит его в покое, чтобы он мог навсегда похоронить эту застарелую боль. Но тщетно. Нирэи ловко уходит даже от самых быстрых его выпадов, и - может, это усталость, или проклятый ледяной дождь, или явное нежелание ранить его, ворочающееся болью под сердцем - он огребает в ответ. Пропускает быстрый удар в плечо, а затем и ногой в бок. Это отчасти восхищает, ведь он еще помнит то время, когда Нирэи боялся малейшего удара и смешно зажмуривал глаза. Но даже тогда мужество в нем и упрямство, вечный огонь, живущий для того, чтобы защищать то, что ему дорого - все это было в нем, и бушует в нем и сейчас. Неведомый свет, который он жаждал всю жизнь, без которого существовать невозможно, без которого каждый вдох - бессмысленная мука - все это Нирэи Акихико. Человек, которого он полюбил. Вспоминать о прошлом - это последнее, что стоит делать во время поединка, ведь самое главное правило - защитить себя, прежде чем наносить удар. Он честно пытается проявить уважение к Нирэи, к тем навыкам, изучение которых, наверняка, далось ему нелегко, но глубоко внутри он не хочет биться с ним. Пропускать удары легко, когда тело не двигается как надо. Только вот, кажется, Нирэи из-за этого злится еще больше. Они снова замирают друг напротив друга; с них обоих ручьями течет вода. Он держится за бок, на котором позже расцветет синяк; Нирэи вытирает кровь из-под носа. Он глотает капли дождя, опуская взгляд под ноги; он просто хочет, чтобы этот безжалостный день закончился. - Смотри мне в глаза, Хаято! Прямо на меня! Разве не этому ты меня учил? - надрывно кричит Нирэи, возвращая его в невыносимую реальность. И эта фраза становится спусковым крючком. Ведь как можно объяснить человеку, которого хочешь видеть каждый день, которому хочешь улыбаться по утрам и дарить поцелуи, которому хочешь выплакать все скопившиеся слезы в плечо, которому хочешь открыться, смело показать все свои шрамы и уродливые стороны, которого хочешь любить и - жить, дышать этой любовью до смертного одра - что собственное имя, столь требовательно слетающее с губ - это хуже удара под дых, это сродни предательству. Как можно объяснить человеку, отказавшему ему, что даже сейчас, спустя столько лет, боль до сих пор не уходит, не разжимает хватку, что каждый новый день - это борьба за собственные остатки человечности - потому что без путеводного света, без тепла вечного огня - он просто сломленная тварь, отравляющая своим бытием землю. - Чего ты хочешь от меня? Что тебе, черт подери, нужно? - кричит он в ответ, впиваясь пальцами в мокрую майку поверх сердца. - Ты выбрал его! Ты сам мне сказал, что хочешь идти за ним. Я принял твой выбор! Так какого черта ты заявляешься годы спустя и требуешь смотреть на тебя? Вместо ответа Нирэи уверенно идет в его сторону - неумолимой походкой, разрывая завесу дождя. И с каждым шагом он - ломается. Тело отказывается согнуть пальцы в кулаки, отступить, атаковать. Он позволяет Нирэи подойти вплотную, снова схватить себя за грудки, послушно наклоняется вперед, чувствуя как подкашиваются колени. - Суоу, я забираю тебя. - Что...? - звуки застревают в горле, когда земля резко уходит из-под ног. Он теряет равновесие, ощущая, как тело взмывает в воздух. Вот так вот запросто, за жалкое мгновение растерянности, которое он позволяет себе, Нирэи перекидывает его через плечо. Капли дождя бьют по шее, пока он беспомощно висит вниз головой. - Нирэи? Нирэи! Он знает, как можно вывернуться, однако тело подводит - не слушается, словно воли в нем больше нет. Поэтому он продолжает висеть вниз головой, опустив руки, а Нирэи несет его как мешок, и он даже не знает куда. Мир сужается до неторопливых, тяжелых шагов, которые Нирэи явно даются непросто, до шума дождя, поливающего асфальт, до мерного покачивания. От безысходности он цепляется пальцами за кожаный ремень на поясе Нирэи; с губ слетает истерический смешок. Жар рождается где-то в солнечном сплетении, спускается в грудь, сдавливает горло и опаляет глаза. Он не сразу понимает, что это - слезы. Они душат его - так, что он почти пропускает тот момент, когда Нирэи заносит его в здание, и едва слышит, как щелкает замок на входной двери. Только когда Нирэи опускает его у стены незнакомой прихожей, он вспоминает о том, что у него есть конечности. Впрочем, ноги тут же подкашиваются, и он скользит спиной по стене вниз, не в силах бороться со слабостью. Нирэи приседает на колени рядом, и в полумраке прихожей, освещаемой лишь огнями улицы, льющимися из небольшого окна, он выглядит сломленным ничуть не меньше, чем он сам. - Суоу, - шепчет он с болью. - Не смотри, - просит он на выдохе, закрывая лицо рукой в перемазанной кровью перчатке. Но, вопреки просьбе, Нирэи подбирается ближе, зарывается пальцами в его мокрые волосы и прижимает его лицо к своему плечу. И - он падает. Падает в эти объятия, сдается, расслабляясь, цепляется за руку Нирэи, обвивается вокруг нее, будто без этого щедро предоставленного дара он просто задохнется, умрет. Слезы рождаются бесконечным штормовым потоком, изливаются из него дрожью зубов и тремором тела, цепкой хваткой пальцев, раз за разом скребущих по надежной спине. Впервые, впервые в жизни, он позволяет увидеть свою слабость, сбрасывает маски, снимает щиты, вжимается в другого человека, оголяя изодранную душу. Проходит много времени прежде, чем он успокаивается. Когда его дыхание перестает быть рваным, Нирэи осторожно гладит его по волосам и, наконец, говорит, отстраняясь и глядя ему в глаза, - Суоу, понимаешь, мне было всего восемнадцать. Мне казалось, я вижу так ясно, что все лежит у меня на ладони, что путь, по которому я должен идти - он один. Я ведь был просто тупым домашним мальчишкой, который пришел в школу за мечтой, а огреб по полной - до того, как научился драться. Но ты всегда был другим, верно? Ты повзрослел гораздо раньше; ты научился понимать себя; ты знал, чего хотел. Нирэи захлебывается словами, едва сдерживает слезы, держит его за волосы, как будто боится, что он может сбежать. - Ты, правда, думаешь, что я понимал в восемнадцать, что такое любовь? Моя любовь к Сакуре оказалась всего лишь обманкой, иллюзией. Мне было так страшно тогда, после выпуска, так страшно терять то, что мы вместе выстроили, выстрадали за все три года. Я убедил себя, что не могу без него, что хочу быть рядом с ним, ведь он первым признал меня. Я и правда любил его и до сих пор люблю, но как семью, как брата. Но я не осознавал этого тогда. Но когда ты исчез, когда замолчал телефон, когда тебя не стало нигде, куда бы я ни пошел. Когда половина меня умерла, только тогда я понял, что потерял. Тишина звенит в ушах, пока глупое сердце рвется из груди. - Хаято, я был глупым ребенком, и я ранил тебя. Прости, - Нирэи опускает голову, прижимается лбом к его груди, плачет, бьет его кулаком в плечо. - Но, пожалуйста, пожалуйста, давай вернемся домой вместе. Давай начнем с чистого листа, давай узнаем друг друга заново. Я не хочу больше терять тебя, слышишь? Дышать без тебя слишком больно. Он делает судорожный вдох, тянется к кожаной повязке на глазу, отбрасывает ее прочь, позволяя Нирэи увидеть свой слепой глаз. В это безумное мгновение откровений он ненавидит себя с таким остервенением, что впору выдрать себе и второй. Как же просто, на самом деле - проявить чуточку терпения, любить тихо, мягко и неспешно, дождаться нужного момента и, в конце концов, помочь осознать. Смог бы он? Да смог бы, конечно. Но предпочел убежать, дав волю боли. Предпочел сдаться еще тогда, когда ничего не было решено. Струсил. Сам виноват. - Я слышу тебя, - хрипит он, обнимая Нирэи за спину обеими руками. - Я услышал. Сил хватает лишь на то, чтобы завалиться на бок, прижать к себе Нирэи и самому вжаться в него. Они так и остаются лежать в прихожей - в холоде, в луже стекающей с них дождевой воды, с набухающими синяками и ссадинами. Но ему плевать - потому что самое драгоценное сокровище на свете льнет к нему, ищет его тепла и держит его крепко в ответ. И больше можно не убегать и не прятаться, можно уткнуться носом в светлую макушку, и просто быть собой. Где-то под утро Нирэи будит его, заставляет принять душ. Он перемещается по незнакомой квартире как сквозь туман, все еще не веря в происходящее. Но лежать под теплым одеялом - гораздо удобнее. Особенно сейчас, когда их с Нирэи больше не разделяет одежда. Впрочем, в их близости нет ни крохи похоти - не сейчас, когда кажется, что малейшее движение разобьет тонкую поверхность льда, по которому они неуверенно шагают в завтрашний день. - Ты не ответил, - бурчит Нирэи, вжимаясь щекой в подушку. - Не только я хочу, чтобы ты вернулся, Суоу, ты же понимаешь? Все ребята ждут тебя. Даже думая, что тебя нет в живых, мы все рыли землю носом в надежде на лучшее. Он знает, что подвел многих, а в первую очередь - себя. Знает, что путь назад не будет легок. Знает, что та темная часть его души, которую он с лихвой кормил почти десять лет, не отпустит его так просто. Но в это мгновение, когда можно вытянуть руку, ласково скользнуть пальцами по щеке Нирэи, щелкнуть его по лбу - по старой памяти - у него есть лишь один ответ. - Ты проведешь меня? - вкрадчиво шепчет он, улыбаясь. - До самой вершины? Кажется, что в медовых глазах Нирэи плещется само солнце. - Да!