Звёзды помнят

Он давно не брал в руки гитару. И если раньше пальцы легко бегали по струнам, и не нужно было ни на секунду задумываться, какие аккорды зажимать, то теперь мышечная память растерялась. Придётся учиться заново в надежде, что, если мелодию не помнят металлические пальцы, то хотя бы вспомнят дальние уголки сознания. Если понадобится — соберёт музыку по кусочкам. Бутхилл сидел на отшибе очередной всеми забытой планетки. Было тихо. Лишь ветер шелестел в невысокой траве на склоне холма, да гитара прорезала ночной покой. Как же игралась эта мелодия, которую Бутхилл слышал с детства? Он не любил возвращаться мыслями к прошлому. Оттуда у него не осталось ничего, кроме скорби и ненависти ко всему, что даже малейшим образом связано с КММ. Да только если позволять горю захлестнуть тебя с головой — можно и с ума сойти. Хотя какой нормальный человек позволил бы превратить своё тело в машину для убийств? И всё же музыку хотелось вспомнить. Он остался без семьи, друзей, родины, имени. Так пусть прозвучит хоть какой-то отголосок прекрасного прошлого. Пусть будет больно. Печаль — она как приправа для блюда ненависти. Когда чувства притупляются и начинаешь забывать, ради чего влачишь существование, приходится добавлять горьких слёз, чтобы вкус жизни не становился пресным. Он долго сидел на холодной земле, бренча струнами, пока не начали вновь вырисовываться очертания ещё оставшейся в памяти мелодии. Бутхилл пел её с отцом, когда был ребёнком. Потом научил ей покойную дочь. Его пальцы замерли и он закрыл глаза, морщась, ощущая боль в груди почти на физическом уровне. Он выругался, но брань как всегда была зацензурена худшим из возможных способов. Будь у него возможность выражаться самым грубым образом, возможно существование было бы менее невыносимым. Мир вокруг замер, словно боясь ещё больше разозлить или расстроить незванного гостя. Бутхилл взял себя в руки и снова коснулся грифа. Он сам не понимал, зачем так себя истязает. Бросить затею — и дело с концом. Но нет же. Продолжает сидеть, упрямо вспоминать родную музыку. Он — единственный, кто всё ещё может её сыграть. Если забудет о ней совсем, то никто не напомнит. Имел ли он право бежать от воспоминаний, чтобы не было так больно, когда с каждой секундой последние крупицы прошлого ускользают всё дальше? В ночной тишине снова заиграла музыка. Получалось всё лучше, проще. Наконец-то! Он вспоминает. Вспомнить бы ещё песню. Но это казалось почти невозможным. Бутхилл мог только негромко мычать мелодию, помогая себе вспомнить, как её играть. Когда он смог перебирать струны, не глядя на них, он запрокинул голову и посмотрел на небо. Звезды рассыпались по чёрному полотну. Где-то там, в вышине, скрываются тысячи планет и космических кораблей. А он сидит здесь, на земле какой-то захолустной планетки и бренчит давно забытую всеми мелодию. Иногда становилось так тоскливо от осознания, что он — меньше песчинки по сравнению с бескрайним простором космоса. Ему и раньше приходили в голову подобные мысли, когда он засиживался допоздна после изнурительного физического труда. Только тогда звёзды казались чем-то прекрасным, загадочным. Они словно по-доброму подмигивали издалека, пока он наслаждался обычной земной жизнью. А теперь… теперь их сияние стало издёвкой. Хотел бы Бутхилл продолжать жить в неведении о том, что есть и другие планеты. Есть другая жизнь, готовая разрушать судьбы ради выгоды. Есть этот далёкий, бескрайний, жестокий космос. Нет ничего хуже, чем прозябать здесь в одиночестве, без дома, без рода, без прошлого. Внезапно для самого себя он сфальшивил. От неприятного звука случайно дёрнул струну слишком сильно. Лопнула. Первые секунды он бездумно смотрел на то, что от неё осталось, после чего со злостью откинул гитару в сторону. — Ну и пошла ты к чёрту. Он встал и начал спускаться по склону, пиная камни под ногами. Ковбой больше не смотрел в небо, но был уверен, что звёзды над ним смеются. Они-то помнят всё. Быть может, звёзды над этой планетой совсем не те, на которые он смотрел с Арган-Апачи. Но он был уверен, что это были те самые звёзды, которые равнодушно наблюдали за смертью его родных людей и мест. И продолжают наблюдать, как он не может найти себе места. Так бы и пристрелил каждую, как назойливых мух. Бутхилл остановился, взглянув вверх. Одна рука придерживала шляпу, чтобы та не упала, а вторая покоилась на револьвере. Что эти звезды могут знать о нём и его мире? Что он был разрушен КММ ради ресурсов. А что знают они о полях, реках, лесах, холодных зимах и жарких летах? Разве слышали звёзды радостный смех, ржание лошадей, шелест листвы, весёлые песни, мычание коров и блеянье овец? Разве помнят звёзды о тихих ночах, наполненных стрекотанием сверчков? Разве знают звёзды, что это место… — «Самое лучшее место на свете». — пробормотал Бутхилл. Слова сами выскочили из груди, словно так и ждали, пока что-то подтолкнёт его вспомнить. Он стоял в раздумьях, неотрывно смотрел на небо, словно ища там ответы на все вопросы. Не услышав ничего кроме шороха травы, он опустил взгляд, развернулся и снова поднялся на склон. Взял небрежно отброшеную гитару. Надо просто заменить струны. Если бы и жизнь можно было исправить так же просто… Бутхилл вздохнул и поплёлся прочь из этого места. В ближайшее время он вряд ли решится вновь сыграть мелодию, которую вспомнил. Он не был уверен, когда этот момент настанет. Быть может, никогда. И шестерёнки в мозгу успеют покрыться пылью и заржаветь. И он снова всё забудет. Но это нестрашно. Всё равно звёзды всё помнят.