О чём болтают кошки

Лёгкий холод покалывал молочную кожу сквозь вязаный свитер, принуждая юношу слегка нахмурить брови. Поезда с раскатистым визгом ускользали из поля зрения за считанные секунды, оставляя глухое эхо в покрасневших ушах. Лёгкий бриз колыхал слабые ветви — казалось, что они вот-вот обломаются, как только ветер дунет сильнее. Бумажный стаканчик с кофе был единственным источником тепла, который Ким ощущал на данный момент. Волосы, что были схожи с солёной карамелью вздымались в воздух, карие очи уставились на порезанные колёсами рельсы, а из уст доносились томные вздохи, в которых можно было прочитать лишь вечную усталость. Напечатанный билет б уже давно улетел, если бы не пальцы, которые крепко удерживали мраморную бумагу на месте. Мысли о родном городе топили молодого парня в глубокий, ностальгический омут, из-за чего по телу пробегали табуны невидимых насекомых. «от Йокогамы до Осаки всего два часа езды на поезде, это мало, но для меня будет целой бесконечностью" Чонсу печатал медленно, слабо устремляя взгляд в ранние сообщения от себя. В груди всё сжалось, сердце на миг перестало бить ритм. — Прости, Суми, знаю, что ты давно мёртв, — дрожащим голосом проговорил Ким, всё ещё пусто глядя в сверкающий экран телефона. Станция практически пустовала, лишь рвущая слух тишина и гудок электричек где-то очень-очень далеко. — Ты замёрз? — глубокий голос незнакомца заставил Чонсу вскрикнуть и шумно упасть со скамьи, а затем уронить недопитый, сахарный кофе. Ладно, есть и плюсы, младший по крайней мере отошёл от тревожных рассуждений. — Оу, ну... — тот хихикнул, бросив взгляд на недовольного, злющего Кима, что весь выглядел по-кошачьи: казалось, он вот-вот зашипит, а острые когти разорвут кожу, проложив кровавую тропу к хранимому сердцу — чтобы вырвать его, сжать в ладони и жадно пожрать, не оставив ни единого нерва в живых. — я просто хотел предложить вам шарф. Вы наверняка замёрзли, верно? — да, — холодно бросил Чонсу, приподнимаясь с колен и отряхивая себя от грязи. На лице застыло чистое негодование вперемешку с едва заметным страхом. Он принял шарф, будто протянутую через бездну руку, что не сулила спасения, но всё равно манила своей невозможной теплотой. Шарф был шерстяным, цвета затухающего заката, с редкими нитями золотистого — словно в него были вплетены последние солнечные лучи умершего дня. Чонсу замер, чувствуя, как инородный запах — терпкий, древесный, чуть обугленный — ложится на его плечи вместе с тканью, и волна непрошеного трепета проходит по позвоночнику. Незнакомец стоял всё так же — с небрежно засунутыми в карманы руками, в чёрном пальто, которое напоминало плащ безымянного странника, сошедшего с пожухлой страницы романа. Под глазами красовались неяркие синяки, скорее всего от вечной бессонницы, ведь Чонсу не смог бы предположить другие варианты. Оба парня не находили подходящих слов друг другу — неловкость нарастала с каждым глубоким вздохом. Чонсу в последний раз томно выдохнул, а затем обвил тёплый шарф вокруг шеи, что успела приобрести красноватый от холода оттенок. Парень, стоящий рядом, слегка приподнял уголки губ вверх, и, чёрт возьми, Чонсу бы поклялся, что она была ангельской — словно не из этого мира. Ухмылка незнакомца была вопиющим диссонансом в мрачной симфонии их встречи: слишком светлая, слишком живая. — вы... Спасибо вам за шарф, я... — это что, заколки? — юноша перебил его. В глазах промелькнул живой блеск, а затем он совсем по-детски ткнул в кремовое украшение пальцем, теряя в себе былую стеснительность. Чонсу слабо улыбнулся, мёртво кивая головой, а затем шмыгая носом. — обычно мне говорят, что они сливаются с волосами, поэтому заметить их невозможно. — я просто обожаю искать в людях мельчайшие детали. — Парень напротив кивнул, не отрывая взгляда, в котором таилось что-то болезненно-честное, а затем вновь скользнул глазами по Чонсу — медленно, с той же сосредоточенностью, с какой художник вглядывается в неоконченный набросок, высматривая тонкие трещины в линиях, которые могут рассказать больше, чем слова. — как тебя зовут то? — наконец муркнул он, исправляя интонацию на более умиротворённую. Гониль скрестил руки на груди, а затем драматически, с каплей гордости ахнул, приподнимая нос повыше к негреющему солнцу. — Ку Гониль! — оптимистически вскрикнул парень, поглядывая на тусклого, безцветного Кима, который мог лишь неохотно заставлять себя улыбаться парню, — а ты? Как тебя зовут? — а вот и не скажу, — с лёгкой хрипотцой в голосе выдохнул Чонсу, усмехнувшись так, будто он вот-вот развалится на части, а затем его придётся снова сшивать. Он лениво перевёл взгляд — тяжёлый, с ленцой театральной насмешки — на лицо Ку, что сейчас напоминало скульптурную гримасу раздражения, выточенную из камня недовольства и обвитую тенью уязвлённого самолюбия. — хорошо, как скажешь, — с наигранной тоской буркнул Гониль, присаживаясь на лавочку. Чонсу посмотрел на чужой билет, а затем тихо простонал, улавливая там надпись "Осака". Поезд вполз на станцию с глухим, утробным гулом — словно предвестие чего-то древнего, железного и вечно усталого. Механизм двери взвизгнул, будто в последний раз просил тишины, и вагон раскрыл пасть, словно хотел проглотить весь перрон — с его ветрами, одиночеством и двоими мальчишками, застывшими в неуверенности. — Это твой? — не глядя, пробормотал Чонсу, взглядом продолжая сверлить каждый вагон, практически не вслушиваясь в чужие разговоры. — Наш, — ответил он негромко, отряхивая чёрное пальто от воображаемой пыли. Ким хмыкнул, в последний раз окидывая взглядом разлитый напиток. Колёса с глухим постукиванием начали отсчитывать расстояние, и каждый удар эхом отзывался в груди Чонсу, словно пародируя ритм сердца. Ким не хотел смотреть на Гониля и на его чересчур добрую ухмылку, она бесит, и больше Чонсу никак не аргументирует свои слова, ведь он — слабый трус, который вечно находится в бегах от счастья. Тьфу. Гониль медленно повернулся к нему и тихо, без ухмылки, без дерзости, почти ласково спросил: — А всё-таки... хоть шепни, как тебя зовут, чтобы не звать тебя просто "чудик". Чонсу медленно перевёл взгляд — карие глаза, уставшие, но всё ещё живые, задержались на лице рядом. И на какой-то миг — короткий, как вдох перед сном — он позволил себе слабость. — можешь звать меня как хочешь. Поезд мчался в сторону Осаки, а между двух сидений впервые возникло нечто настоящее — необъяснимое, такое тёплое, но и в другое время пробирающее до костей. Ничего, мистер чудик, мы обязательно встретимся вновь. Где-то в Осаке, либо в Йокогаме, я уверен, судьба вновь свяжет нас алой нитью. Холодно.