Ресентимент

- Ресентимент, - Каору поднимает плечи и буднично разводит руками, - Ресентимент, Аска. Ебучий педик. Повторил слово он, наверняка, с чётким намерением жалкое и проигрышное - как минимум в интеллектуальном плане - положение Аски утвердить. Вколотить со всем нахальством и бурлящим в крови превосходством второй гвоздь. Сразу после первого дневного, флегматичного контраргумента в ответ на Аскины вопли о наличие смысла в её жизни, Каору также безучастно вогнал в дерево второй, такой же отождествляющий и бесповоротный контраргумент. Аска редко понимала с первого раза то, что ей не нравилось. - Это состояние такое… - он мурлыкал. Размеренно, снисходительно почти. Ему же совсем-совсем всё равно. Пальцы его запутались в волосах, и к пылающему в груди жаром «ресентименту» - Аска всё ещё не до конца была уверена, что этот «ресентимент» значит, но зато была окончательно уверена, что значит жар в груди - добавилось разъедающее желание с Каору эти волосы вместе со скальпом содрать. - А, принципиальный нашёлся, - перед глазами затрепыхались очертания бетонной комнаты, слились в яростной тряске с полом стелящиеся по нему клочья бывших матрасов и футонов, а светящиеся головки фонарей за окнами, вторя Аскиному безумию, взвизгнули, заискрились и погасли.

· · ─── ·𖥸· ─── · ·

Аска никогда бы не подумала, что от ярости можно плакать. Истерить в приливы злости подобалось только в формате колючих гневных монологов, причём обязательно сухих. Желательно про включённых в представление зрителей, чьё горло першить от этой иссушающей ярости начнёт спустя пару предложений. Но оплакивать злость – нет. Не потому, что это слабость – слабость - это агрессию подавлять. Слабость – сжирать себя в угоду бережливой заботы о психике окружающих. Слабость – искренне надеяться, что тебя полюбят, только когда ты станешь покладистой. А быть покладистой – это уметь охлаждать свой пыл самостоятельно. Или, когда, наконец, в тебе не будет этой червивой дырки, пышущей ненавистью к миру и собственному «я». Просто злость и расстройство – полярности. Как радость и грусть, как тревога и покой, как боль и наслаждение. Раз уж накатило всё и сразу – распланируй, рассредоточься, но задуши каждое из состояний по отдельности. Аска так и делала. Душила. Лишала жизни всё живое в себе, пока не оставалась только ярость. А ярость душить было противопоказано – она уже проверяла. Ярость - надёжный способ заявить о себе, протоптанная дорожка к отладке отношений. С Икари сработало (он влюблён), с Кацураги сработало (она признаёт), с Акаги сработало (она уважает), даже с треклятой Аянами сработало, на худой конец (она считается). Однажды в голову ударил чужеродный интерес, который Аска определила как «исследование в целях самоанализа ». Ярость была задушена не самой Аской, а «ресентиментом» - столь интенсивным и явным, что вернуть управление не получилось. Тогда она намочила всё вокруг – и подушку, и волосы, и футболку (которую незамедлительно пришлось снять и застирать, как только до Аски дошло, что она в соплях). Самое омерзительное, что слёзы заполнили неприкосновенный, стратегический важный сосуд, который накануне высушился ввиду отсутствия в нём жизнеобеспечивающего гнева. Солёные, липнущие к коже, оседающие в глотке, слёзы, тошнотворным солевым осадком украсили предназначенный для резервного запаса энергии сосуд. Осели, остужая и пыл Аски, и её жаркое стремление жить. Ни за что бы ей не подумалось, что захочется этот провальный опыт повторять. А сейчас захотелось. Захотелось разрыдаться, искупаться в ядовитом море собственных злостных слёз. И утопить в этих слезах ебучего Каору с его ебаной сколько-то-там-процентной синхронизацией.

· · ─── ·𖥸· ─── · ·

Прошлым вечером Синдзи наворачивал круги по комнате, вопя бессвязную ересь, и единственное различимое слово, выцепленное Аской из ну чересчур эмоционального потока сумятицы (это при том, как бы ни хотелось избавить себя от монологов этого взвинченного придурка, и заодно от него самого) – Каору. Когда счётчик количества произнесённого вслух имени забраковал очередной взвизг Икари, напоследок мельтеша числами, Аска заставила себя вслушаться, тут же пожалев. - Он… И я сидел… А тут он… На статуе… Аска, у него такая улыбка… Он так всё понимает… Я… Я… - Синдзи задохнулся, поперхнувшись, видимо, визуализацией. - Да замолчи ты уже, идиот, - выплюнула Сорью, прикладывая ладонь к чужому затылку. Чудодейственный, при том почти сочувственный удар под зад втолкнул в Икари порцию отрезвляющего кислорода. Он согнулся пополам, отхаркивая слюну, чтобы в следующий миг вскинуть голову, предоставляя Аске возможность практически расхохотаться при виде блестящих слезинок в уголках его глаз. Она и рассмеялась, практически до влаги на ресницах, до рези в желудке. Синдзи был тут же вышвырнут из гостиной, едва Аске хватило воли оторвать руку от пульсирующего нелепым истеричным смехом живота. - Он так всё понимает, - вцепившиеся в дверной косяк тощие пальцы Икари со всей дури были огреты хлопнувшей дверью. Она опять сорвалась на гогот, услышав протяжный слезливый вой за стенкой. - У него такая улыбка, Аска…, - голос хрипел, нехотя пропуская сквозь истерику писклявые передразнивающие интонации. Аску затошнило. Помещение провоняло жалким восхищением Икари, и такими же жалкими попытками оного убедить Аску в достоверности его восхищения. Окно пришлось открывать. Ветер обдал разгорячённые щёки, мокрой прохладцей облизывая-таки выступившие бусинки влаги в уголках глаз.

· · ─── ·𖥸· ─── · ·

Ублюдок ждал её возле гермодвери в полигон. Не ждал даже, а поджидал, скучающе водя языком по зубному ряду, чуть приоткрыв пасть и сливаясь с серостью бетонных стен и стерильной спёртой атмосферой центра. Вместо лица – маска непоколебимого спокойствия. До того притворная и не вписывающаяся в ряд перекошенных от гнева, страха, непонимания и стресса гримас, которые Аска привыкла наблюдать, что с момента их этой первой встречи в ней цвело и пахло стремление расцарапать алебастр его физиономии. Просто хотя бы потому, что он раздражал. Потому, что, как ни крути, не мог быть вписан в контекст таких живых человеческих лиц. Стоял и ждал он ради одного – сообщить ей об успешной «узурпации Евангелиона Второго Номера» - Аска истерически захохотала – Каору выглядел слишком безобидно для слова «узурпация», слетевшего с этих прелестно-розовых губ. Цепочка фактов – или не совсем – сцепляться не хотела. Педиковатый, очаровавший Синдзи, придурок, его отскакивающий попрыгунчиком от холодных стен лелейный голосок, и такие серьёзные слова. Аска снисходительно оглядела его, кивнув. В груди всё ещё клокотал нелепый смех. Сцепилась цепочка по приходе в квартиру Мисато. Синдзи фрустрировал (впрочем, как и всегда): «Аска, мне… Мне очень жаль, правда» Замкнулась сцепленная цепочка слетевшей с петель дверью в потёмках брошенных апартаментов. Аске впервые в жизни хотелось спрятаться. Хотелось спрятаться, а заодно и забыть, что в десяти минутах ходьбы от развалин бывших многоэтажек спрятана в ангаре Ева. «Узурпированная-блядским-Каору» Ева.

· · ─── ·𖥸· ─── · ·

- Какой-то иммерсивный театр, - не двинувшийся с места Каору оголил зубы, пропевая «иммерсивный» и «театр» с ублюдской блаженной сатирой, намекая на треск фонарных головок. Глаза блеснули кровавым торжеством. Она, кажется, уже услышала то, ради чего он напоследок клацнул флюорисцентными клыками. - Ресентимент - это состояние, при котором человек – то есть ты, Аска – склонен винить в своей неудаче кого-то другого. Это защитный механизм… Психики, я полагаю, - он потёр большим пальцем подбородок, нарочито въедливо рассматривая осыпающийся потолок. - Ты не можешь справиться с чувством собственной никчёмности, пока тем временем зависть, смешивающаяся с ревностью и таким страшным для тебя пониманием того, что тебя заменили, просто разъедают твою волю и стойкость, - раздражающий глаза даже в полумраке белоснежный кроссовок обогнул измятый матрас, неумолимо приближаясь к начищенной до блеска туфле. – Тебе проще сделать меня врагом, чем признать, что в сравнении со мной ты небоеспособна. В том, что теперь пилотирую я, нет моей вины, как и заслуги – вернее сказать, я не считаю феноменально точное «соитие» с Евой собственным достижением. Но я могу сделать вывод о том, что я полезен лишь по факту того, сколько раз меня похвалили, - Каору продолжал улыбаться, добавляя, - И по тому, что тебя сиюминутно вывели в резерв, - он буднично убрал руки в карманы, подкравшись к Аске ровно настолько, чтобы она видела претенциозно задранную голову, - Увы, мне жаль. Аска перестала чувствовать удары. Перестала различать, в какое место её бьют. Перестала ощущать расплывающиеся под кожей гематомы, перестала пытаться приноровиться, чтобы подставить под очередную пощёчину щёку, которая меньше болит. Всё тело – сплошная боль. Сплошной ресентимент. Крышка гроба, обозначающая теперь её мертвенную беспомощность, сверкала теперь железными шапочками по кромке. - Ты… - с рваным вздохом она вдруг с удивлением обнаружила, что едва дышала. Крошево рёбер подхватила лимфа, разнося результат её хрупкости по организму. Теперь тело била агония, такая агония, что Аске хотелось выпрыгнуть из собственной оболочки. Перед глазами до рези чётко нарисовалась анимация обратного отсчёта. Волосы встали дыбом от мигающих повсюду дисплеев, оповещающих об оставшихся пяти минутах в стандартном режиме, и минуте – в интенсивном. У неё отобрали Еву. У неё отобрали Евангелион, отобрали возможность размозжать Ангелам головы, конечности и туловища. У неё отобрали Евангелион Второго Номера, отобрали то, что означает её полноценность, предписывает гарантию жить, определяет её саму. У неё отобрали её Евангелион Второго Номера. Ещё не отобрали. Перерезали кабельное питание. Перерезали, вопя регламентированный порядок действий. Как будто Аска не знает, что, несмотря на поджимающее теперь время, цель остаётся той же – убить противника. Уничтожить врага. Обезвредить гуманоидного паразита. Вырвать ядро. Подтвердить превосходство ценой собственной жизни. Паническая лихорадка за секунды добралась до мозга, фильтруя отдаваемые команды телу – вместо «ударить» было приказано «уничтожить». Дерево треснуло. Разошлись точно по прожилкам древесного узора трещины, вопреки силе трения отторгая и выталкивая из себя стержни гвоздей. - Каору, - связки натянуто звенели стальным отчаянным и абсолютно безумным хладнокровием, - Каору, могу я попросить тебя кое о чём, новоиспечённый талантливый пилот Второго Номера, - отчеканила, сходя на шёпот, Аска. Слюна всё норовилась как бы случайно украсить ангельски красивую мордашку Нагисы (Аска часто грезила о том, что вместо слюней на лице заслуживших её плевок окажется кислотная жижа, моментально разъедающая ткани. Впрочем, плюнуть в неотрывно пялящегося на неё Каору хотелось и просто слюнями). - Конечно, бывший пилот Второго Номера, - он склонил голову в бок, почти нежно вглядываясь в перекошенное гневом лицо. – Последнее желание, я полагаю. С такой идиотской и сострадательной нежностью Аска часто пялилась на безнадёжного Синдзи, обычно после того, как он сделает что-то ещё более безнадёжное, чем раньше. Это был удар ниже пояса. И Аска ответила соответствующе. - Да, может и так, - и без того обезумевшую физиономию украсила зубастая щель улыбки, - она решительно шагнула навстречу, упираясь лбом в его горячую шею. Аска с восторгом отметила, что дышаться стало проще. По всей видимости, несмотря на фатальность, «последняя воля» внесла ясности в планирование дальнейших действий по иссечению опухоли на теле планеты – Каору Нагисы. Дрожащие пальцы вогнали кнопки в рукоять. Меха взвыл металлическим визгом. Воздух загустел. Кожа чужой шеи словно была щедро смазана малом – Аска виском чувствовала пульсирующую и клокочущую на периферии венку. Трясущиеся пальцы скользнули по льняной ткани рубашки, поддевая две верхние пуговицы и встречаясь с холодом пряжки ремня. Собираясь с воспалёнными гневом мыслями, Аска едва открыла рот, чтобы выпалить тлеющие на языке слова, как в открытую ладонь с характерным толчком врезалась ткань чужих джинсов. Панели вспыхнули прощальным алым. Тяга под обвившими манипуляторы ладонями ослабла, теперь пластмассовой невесомостью скользя по рельсам. Аска взвыла, дёрнувшись вперёд. - Я - весь внимание, - горячие губы мазнули по хрящику на ухе, изливаясь в раковину сладким скулежом. Аска застыла на секунду только затем, чтобы через мгновение наконец отпустить скрипящие безнадёжностью индукционные рычаги Евы. Никакого берсерка. Никакого пробуждения. Никакого отклика от груды биомеханической плоти. Только отчаянный скулёж, LCL, жгущий лёгкие, сковывающие движения ремни и чужая воля, резонирующая эхом в черепной коробке. Ебучий ангел.

У-Н-И-Ч-Т-О-Ж-И-Т-Ь

Тело дрожало. Аска вздёрнула голову, щекоча ресницами чужой подбородок. Внезапно прерванная импровизированная стимуляция позволила слизать с губ Каору короткий вдох. Потом она шагнула назад. Шагнула, роняя агонизирующее тело на подвернувшийся под спину полуцелый матрас с ворохом тряпья на нём. Каору рухнул сверху – так легко. Глаза. Её – полные решительного отчаяния, его – слегка развратного интереса. Её – блестят, его – тоже. - Это твоё последнее желание? – он перенёс вес тела на руки, вжимая ладони Аски свалявшиеся несвежие простыни, заставляя скулить от тупой боли, - Грязно, но так по-человечески, - и вздёрнул голову к окну. К лицу тут же прилип холодный свет. Она постаралась не смотреть – слишком отчётливо на гипсовой коже рисовались ссадины, кровоподтёки и струпья. И Аска врезала ему. Одним взмахом удалось и запястья освободить, и кулак сжать, и инертно – пробно – проехаться по скуле. Она сбросила с себя это лёгкое, почти воздушное тело. Его голова болванчиком стукается об пол – он даже не морщится, понимающе обмякая под ней. Аска сжала бёдра, стесняя и так не сопротивляющееся тело, насколько позволял адреналиновый запал. Его точно ещё ни разу не били, иначе знал бы, что нападающего успокаивать надо, а не раздраконивать ещё больше. Он ждал следующего удара. Впечатанный в кость кулак раскрылся пятернёй пальцев, раздирающих эпидермис. Его точно ещё ни разу не били, иначе знал бы, что нападающему отпор давать надо, а не смиренно проглатывать вместе с кровью чужую ярость. Под глазом царапина – свежая, вспоротая короткими ногтями – оттого и глубокая. Ссадина под верхней губой – чёткая, резкая, торопливо поставленная. Когда в спинку носа врезаются - уже неинертно и непробно – костяшки, - он воет. Сдавленно, гортанно, но воет. Аска в восторге. Аска думает, что зря тратила время на прелюдию – надо было ломать ему нос, не нежась. Она задвигает ещё раз – в переносицу. И ещё раз – по диагонали, намеренно промазывая. А он дёргается. Аска скалится, замечая влажные дорожки слёз, в которые так завораживающе вмешивается кровь – капли срываются с лица в районе ушей, впитываясь в лунные блики на волосах. Ей не нравится, что его нос всё ещё цел - она заводит руку за затылок, путая скользящие между пальцами волосы, оттягивая их вверх. Шея хрустит. А должен хрустеть нос. Аска в серьёз задумывается, почему лицо Каору – фарфоровое, алебастровое, гипсовое, керамическое – не раскололось с первым ударом, не рассыпалось и не потрескалось. Нос всё-таки начал кровоточить. Аска остановилась – скорее не намеренно, не думая о том, чтобы остановиться – просто растеряла на мгновение сноровку в приступе садистского наслаждения. Он рвано дышит и также рвано, стесняясь, всхлипывает. Прозрачные пальцы тянутся к верхней губе, собирают на кончиках указательного и среднего липкой жижи и медленно, тягуче поднимаются вверх. Каору пялится то ли тупо, то ли заворожённо – Аска понять не может. А потому, в накатившем с новой силой приступе гнева, вызванной исступлением придурка, намеревается добить его. Она решительно замахивается. Прозрачные пальцы вцепляются в запястье. Она раззевает рот в немом яростном вопле. Её затыкают чужие губы. Он поначалу едва касается и, не почувствовав в Аске и толики протеста, слишком медленно размыкает губы, вопросительно высовывая кончик языка и скользя им по ранкам на губах Аски. – Или я тебя неправильно понял? Копьё Лонгинья – в голову. Ещё одно – в тело. А потом ещё и ещё. В ответ она пялится лишь секунду, внезапно улыбаясь.

На языке – железо, соль и что-то сладкое.

Аска чем-то в теле – явно не головой – понимает, что этим «сладким» пах Каору. Тело под ней слишком энергично шевелится, заставляя сползать и елозить на его бёдрах. Лицо обхватывают холодные ладони, размазывая по щекам кровь. Теперь плачет Аска – слёзы невзначай смахиваются невесомыми касаниями. - Не, - поцелуй. - Смей, - поцелуй. - Отбирать у меня, - поцелуй. - Её, - поцелуй. - Ага, - Каору легко чмокает кончик её носа, соглашаясь, - Извини, - он вжимает её спину в матрас и, улыбаясь так искренне, без примесей этой надменности и торжества (его распухшие прелестно-розовые губы отпечатываются негативными линиями под потяжелевшими веками), что Аска вдруг, растворяясь в туманном мареве, начинает улыбаться тоже. Улыбаясь, она едва ли не мямлит поздравления, цепляясь за затылок и заново пробует его сладость. Улыбаясь, она чувствует вибрацию в задней стенке горла, чувствует её в носоглотке и на губах, запоздало слыша собственный стон. Улыбаясь, она нехотя переводит невидящий взгляд на скользящую по своей груди руку, обнаруживая юбку где-то между рёбрами и животом. Он тяжело дышит ей в шею – Аску снова одолевает недовольство. Она противится, пытается извернуться и поддеть носом его лицо, чтобы он вернулся влажным, таким успокаивающим теплом к её губам, которые саднят в его отсутствии жгучими ранками (как они вообще там оказались?). Он упрямо, ещё пуще зарывается в её волосы, игнорируя подначивания. Подбородком Аска чувствует свалявшиеся светлые пряди, щекочущие кожу. Рука Каору, потрясываясь, зависает над резинкой её нижнего белья. Аска отплёвывается от лезущих в рот волос, суетно кивая. Она приподнимает бёдра, не выдерживая более и секунды его аутичного замешательства – подушечки указательного и среднего пальцев отодвигают ткань в сторону, нерешительно касаясь клитора. Ощущения физической – такой явной - близости смешиваются с внутренним эмоциональным протестом. Аске почти больно - стимуляции слишком много, и она чересчур болезненная. И пусть он касается всё также робко – этого достаточно, чтобы стон, булькающий в рёбрах, поднялся вверх по трахее волной, царапая стенки слизистых камушками, и провибрировал на чужих распухших губах. Она кусает эти губы, то ли требуя немедленно убрать распустившиеся (всё ещё по-аутичному скромные) руки, то ли настоять на прекращении поддразниваний. Каору понимает по-своему, улыбаясь в колючий поцелуй. В ответ на переместившееся сначала ниже, а потом глубже два пальца, Аска рычит. Не хватает открыть глаза; Не хватает воли останавливать размеренные (всё ещё аутичные – уже по привычке думает она) толчки; Не хватает воли отцепить пальцы от смятой в кулаке ткани рубашки (почему она всё ещё на нём?); Не хватает воли всмотреться в пересыпающиеся разноцветным калейдоскопом мысли; Не хватает воли разлепить веки (приоткрытый рот с вырывающимися из него хрипами и закатанные глаза заставят выглядеть её совсем слабо (куда хуже)). А Каору хватает воли – чистой такой, свободной - ангельской воли, чтобы, незаметно для Аски, свести движение пальцев к минимуму. И опять улыбнуться. - К… Каору… - уголки его губ поползли вниз. - Почему… - Потому… - стягивая непослушными руками натирающую кожу юбку к щиколоткам, Аска рвано вдохнула, обрываясь на полуслове, и продолжила, - Потому, что такого, как ты, придурка, надо по имени называть. Воздух засвистел под рукой, что со звучным шлепком встретилась с чужой кожей. Аска было опять пожалела, что промахнулась, не попав в блядский нос, как мгновенно передумала, выцедив из плывущего марева подступающие к глазам слёзы – в таких же влажных и стеклянных глазах. Больше она в них не заглядывала. Вторая пощёчина надорвала едва начавшие затягиваться царапины. На ладонях – крошечные ошмётки чужой вымоченной кожи, что при попытках стряхивания скатываются в ещё более омерзительные комочки. Аску затошнило. Она простонала, лишённая последнего священного удовольствия на сегодня, спешно отдёргивая руку – почему-то поглаживающую его лицо, и впитывающую в себя новые ручейки слёз. С ремнём Аска справилась быстро – движения вышли рваными и грубыми, очевидно, причиняя обоим ещё большую боль. - В следующий раз я сломаю тебе нос, Каору, - огрызнулась она, сплёвывая себе на руку. Пальцы скоро оттянули мешающую ткань, почти аккуратно обхватывая член у самой головки. Всё-таки ей страшно. В ответ – хрип. - Боюсь, тебе от этого легче не станет, - в конце предложения слишком много воздуха. Он опускает потускневшие глаза на Аску, стирая краем футболки кровь с лица. Она порывается сдержать обещание сиюминутно, как Каору мягко, с едва уловимой плавностью толкается ей в руку. Её снова мутит. Каору слегка запрокидывает голову так, что красноватые бусинки слёз, до этого срывающиеся с подбородка, теперь обрисовывают венки на шее, жадно проглатывая плесневелую затхлость воздуха. На секунду кажется, что вместо слёз по коже бегут влажными дорожками рубиновыми стёклышками его радужки. Аска сжимает ладонь сильнее, о чём мгновенно жалеет – он врезается лбом в её плечо тупой болью, остервенело цепляясь зубами за тонкую косточку ключицы, выстанывая что-то совсем несуразное, чтобы вслушиваться. Пальцы свободной руки скоро зарываются в шелковистое серебро волос, сжимаясь в угрожающий кулак ещё пару раз, что клыки смыкаются гильотиной на коже с особым пристрастием. Она прикрывает глаза, окончательно смиряясь с происходящим сюром: её бёдра находят его, подхватывая без участия всё ещё слабо противящегося мозга сбивчивые движения Каору. Обнажённая кожа вспыхивает сухой болью, так что она отрывает порядком онемевшую ладонь от – о господи – члена, липнущего к пальцам вязким предэяулятом, и на ощупь освобождает разгорячённую кожу от ткани штанов. Ключицы опять пронзает стонущая пасть. - Ты забрал у меня её, - на внешней части его бедра поблёскивает её смазка, когда Аска вцепляется в его хрупкий торс, - Забери меня вместе с ней, - ногти пронзают нежную плёнку кожи, размазывая на ней красные отпечатки, - Иначе я сойду с ума, - голос бьётся хрусталём, вонзаяясь в слизистые, когда Аска, давя истерические рвотные позывы, придвигается ближе, чувствуя промежностью влажный жар, - Быстрее, - цедит она, прикусывая смятую кляпом рубашку. - Лучше бы нос сломала, - он ещё и дерзит. Аска задыхается, без промедления толкаясь навстречу. Таз ноет тягучей, зудящей болью. Расслабиться не получается – даже попытаться не получается. Каору наклоняется – зудеть начинает сильнее. Он так смотрит: этими ребристыми, многогранными, вишнёвыми глазами, блестящими от влаги. Она отбрасывает попытки разобраться, почему он плачет. Царапин не видно. Есть только глаза. И рука, бережливо тянущаяся к её лицу, и кончики пальцев, щекочущие за ухом. И губы на её губах. Зуд. Трепет. Аска расслабляется.

· · ─── ·𖥸· ─── · ·

Она вдруг ловит за распушённый кончик нитку, подтягивая клубок к себе. Каору не пытался дерзить – кончик тянется к одной из петель, с лёгкостью поддаваясь движению руки. Не пытался поставить её на место – спасённый из узелкового безумия кончик прибавляет в длине. Не пытался задеть – клубок совсем редеет, пропуская сквозь своё некогда плотное тело воздух. Он говорил правду – Аска вглядывается в собственную ладонь. Нитки режут кожу, смыкаясь на ней стяжками. Новый клубок. А распушённый кончик прячется под толщей нитяного хаоса.

· · ─── ·𖥸· ─── · ·

Он задаёт бесконечное множество вопросов. Она безвольно, совсем пошло стонет в его рот. Он согревает её грудную клетку своей. Она плачет. Он сцеловывает слёзы. Она шепчет скомканные «пожалуйста», не зная, о чём просит. Он двигается быстрее. Она чувствует спазмы в тазу.

· · ─── ·𖥸· ─── · ·

Он кончает ей на живот, теряя опору в трясущейся руке и безвольно, с хриплым выдохом сваливаясь вбок. Аску обдаёт последним потоком тепла – следом под кожу вгоняет иглы влажная, безучастная сырость. Она высвобождает из-под обессиленного тела ногу, отворачиваясь. Сперма мажет складки простыней и ткань юбки.

На языке – соль и сладость.

Аска слышит, как Каору лениво переворачивается, как садится и натягивает штаны, как звенит пряжкой ремня, как шуршит льном рубашки, как он устало зевает, постанывая выдыхая. Потом матрас проминается, расправляясь. Аска прикладывает все оставшиеся усилия, чтобы повернуть онемевшую шею, отрывая голову от ладоней. У него здорово разукрашено лицо. Рубашка смялась. Волосы тоже. Но взгляд – взгляд абсолютно ясный. Он одетый, взъерошенный, улыбающийся, пялится на неё – почти одетую, тоже взъерошенную и плачущую. Они в расчёте. - Пожалуйста, - Аска давится. Кажется, её сейчас стошнит. - Ресентимент, - как-то разочарованно выплёвывает он, разворачиваясь на пятках в сторону выбитой из петли дверь – они трахались в комнате без двери. Восторг. - Пожалуйста, - стонет сдавленно Аска в продуваемую ночным ветром темноту. - Пожалуйста, - её всё-таки тошнит. - Не забирай, - желудок сводит судорогой. - Её, - простыни теперь измазаны в сперме и рвоте. - У меня, - всхлип.

На языке – соль. И горечь.