Счастье по-своему

      Джисон отвел дочку в сад. Он рад, что Иён растет спокойным ребенком, и списывает ее тихий характер на свои гены. Единственный вспыльчивый в их семье — Минхо. Его муж, Иенин отец. И то дома он словно впитывает все спокойствие и невозмутимость, поэтому становится таким же.              Дома всегда витает нежность. Ласка, забота друг о друге. Даже Иен, будучи трехлетним ребенком, откуда-то понабралась этих жестов добра: гладит своих отцов, делится вкусняшками, даже когда ее не просят, и любит обниматься вместе, втроем. Джисон с гордостью считает их с Минхо идеальными родителями, вырастившими идеального ребенка.              В их совместной жизни почти никогда не бывает проблем, а если они и возникают, то решаются хоть и не быстро, но эффективно и без ругани. Разве не прелесть?              На обратном пути домой Джисон пишет Минхо, что привел дочку в детский садик, намеревается зайти в продуктовый и засесть в их спальне. С недавнего времени он решил заняться хоть чем-то помимо быта. Иен почти весь день в саду, как и Минхо — на работе, поэтому Джисон решил поработать во фрилансе — копейки никогда не помешают.              Минхо отвечает ему, когда он заходит в магазин: признанием в любви с сердечками. Джисон с милой улыбкой отвечает такими же смайликами и берет в руки корзину. Он проходит вдоль стеллажей, выбирает фрукты и овощи, а за поворотом в отдел напитков чувствует это.              Запах.              Сладковато-пряный, от которого тело застывает, а голова идет кругом. Джисон прикрывает глаза и идет туда, куда ведет его нос. И натыкается на парня.              Парень выше его, с растрепанными волосами красивого рыжего оттенка, плечистый, но видно, что худой. Он стоит с прикрытыми глазами, а когда чувствует тепло от Джисона, раскрывает глаза. Небольшие, узкие, словно у хищника. Джисона ведет от его запаха, он с выдохом, чуть ли не стоном, утыкается в шею этого альфы, а тот с радостью обнимает его и ведет носом по его волосам.              — Боже, как ты пахнешь, — выдыхает парень, срываясь на рык. Внезапно он сильнее прижимается к Джисону, и тот с легкостью поддается. Поскуливает.              Пахнет действительно по-божески. Джисон чувствует, как он намокает и спереди, и сзади, он дергает бедрами вперед, отчего проезжается по чужому стояку своим.              Альфа заглушает стон, прикусив его мочку уха, а Джисон целует его в шею, но не перестает хныкать. Он словно повис на парне, доверив ему свое тело. И тот начинает его куда-то вести.              Корзина остается стоять посередине прохода.              Открывается комната для персонала, подсобка. Альфа с силой закрывает дверь и прижимает Джисона к стене. Они тонут в их общем запахе, всех мыслей как не бывало, когда они упиваются друг другом. Парень судорожно расцеловывает шею Джисона, не замечая метки — а она жжется, но посылает только лучики удовольствия прямо к низу живота. Джисон несдержанно стонет, хватается руками куда достанет, словно пытаясь заземлиться.              Но мыслей нет. Никаких. Только наслаждение, вот-вот взорвущееся.              — Омега, — рычит парень, случайно царапнув клыком ключицу. Джисон шипит, бесится от прилипшей и такой ненужной одежды, расправляет футболку и обнажает свой торс с грудью. Альфа тут же пускается поцелуями по голой коже, по не сошедшим после беременности растяжкам, спускается на колени и принимается расстегивать джинсы.              Он тоже взбешен — нужно и ремень снять, и молнию с пуговицей расстегнуть.              Джисон откидывает голову назад, нос задирается кверху. Он вдыхает немного свежего воздуха, поступающего благодаря вентиляции.              — Альфа, — шепчет он, и парень сразу откликается на его зов: не успев снять джинсы, снова встает и целует в губы.              Поцелуй хлюпающий, жадный, они чувствуют вкус друг друга и не могут оторваться. Пряность оседает на языке Джисона, он еле поспевает за прытью этого незнакомца. Они причмокивают, раскрывают рот шире, будто намереваясь сожрать друг друга, слюни начинают течь по уголкам их ртов. Руки альфы шарят по полураздетому Джисону, давят на особо чувствительные точки, отчего тот мычит в поцелуй и сам старается приласкать альфу.              Парень отрывается от его покрасневших, гладких от слюны губ и давит рукой на шею — Джисон снова откидывает голову назад. Ему начинают вылизывать шею и посасывать запаховые железы, одной рукой спускаются к его паху, намереваясь наконец снять джинсы.              Он вдыхает свежего воздуха, которого практически не осталось в небольшой комнатушке.              — Альфа, — зовет он громче.              В затуманенных глазах проскальзывает трезвость. Вмиг он вспоминает о муже, о дочери, о доме — раскрывает в панике глаза и упирается руками в плечи ласкающего его альфы.              Тот рычит.              — Омега, — может только выговорить он, принимаясь посасывать вставшие соски. Рука вжикает молнией, и в груди Джисона расплывается тревога.              — Хватит, — говорит он негромко, пытается одернуть футболку вниз, скрестить ноги, но альфа сильнее. Тот наступает, видимо, совсем потерявшись в похотливом угаре.              Джисон толкает его снова, переминается резкими движениями, уворачивается от поцелуев, которые все равно до него достают.              — Послушай… Не надо, пожалуйста! — в голове всплывает знак «стоп», знак помощи, и он вертится между стеной и горячим сильным телом. — Я… Я буду кричать!              Альфа не слушает. Он стягивает с Джисона джинсы вместе с трусами под вот-вот начинающиеся рыдания, уже хочет коснуться истекающего маленького члена, так и просящего о разрядке.              И его оглушает.              Джисон стоит, трясется, с поднятой, пульсирующей от удара рукой.              Влепил пощечину со всего размаху.              И парня словно осенило: он тряхнул головой туда-сюда и взглянул на Джисона с просиявшими глазами.              — О боже… — шепчет он, внимательно сканирует дрожащее тело и, наткнувшись на оголенный пах, сразу отворачивается. — Я… Я не понимаю…              Джисон не может сдержать рыданий. Он опускается вниз по стенке, прикрывая рот ладонью. Альфа снова поворачивается и резко садится рядом — Джисон крупно вздрагивает, отсаживается подальше, а парень только поднимает руки.              — Я не буду трогать, — говорит он тихо, смотрит четко в напуганные глаза. — Прости, я могу помочь?              — Кха-а… — Джисон не может выдать никакое из слов, словно его словарный запас опустел. Он чувствует, как его горло забилось огромным комом отчаяния, стыда и обиды — на самого себя.              — Я… Я правда не понимаю, — парень выглядит сдавшимся. Он опускает голову и закрывает ладонью глаза.              Джисону плевать на его слова. Голова уносит на воспоминания с Иен и Минхо. Как они втроем гуляли по парку аттракционов, как они ездили к родителям в деревню, как провели небольшой отпуск в Греции. Как они с Минхо поженились, как провели медовый месяц, как ходили по врачам, перед тем как зачать ребенка. Как Джисон ждет Минхо с работы, приготовив ужин. Как тот возвращается — всегда вовремя — и они едят вкусную кисло-сладкую пряную утку.              Джисон вздыхает, и пряный запах снова бьет по ноздрям — но разум остается на месте. Запах не вспенивает кровь и не сводит с ума — успокаивает.              Он поднимает заплаканные глаза, хватает воздух ртом — запах снова оседает у него во рту, до мурашек приятный, — и осматривает уже усевшегося к стене напротив альфу. Тот сидит так же, согнув колени и опустив между ними голову. Раскаявшийся?              — Ч-что это? — с надломом спрашивает Джисон.              — Я… не знаю, — бормочут ему в ответ.              Джисон просто в шоке. Он горько усмехается и возводит глаза к потолку.              Он не верит.              Такого вообще не могло произойти.              Чтобы он, рассудительный, рациональный, спокойный и, главное, верный омега… Что с ним стало?              — Может, мы… — парень кидает взгляд на метку, осторожничает. — Может, мы истинные?              Джисон застывает на мгновение и неверяще зажмуривается. Это самая логичная догадка, которая по сути единственная. Так одурманивают только феромоны истинных. Из его головы словно выбили все, что у него было: мысли о семье, непробиваемую броню, железные принципы. Он качает головой и бьется затылком о стену. Этого слишком мало, этой боли за такое слишком мало, он хочет понести большее наказание.              — Как тебя зовут? — продолжает парень. Джисон даже не открывает глаза. Он надеется, что все это глупый кошмар, от которого он проснется, и все в жизни окажется таким же, каким было.              — Джисон.              — Меня Чонин. Ты… У тебя уже есть половинка?              — Муж.              — Ого… Сколько тебе?              — Двадцать семь.              — Ого, — повторяет он, и это начинает Джисона раздражать. Он заталкивает всю злость поглубже, ведь она сейчас все только испортит. — А мне двадцать два.              Молодой. Наверняка только выпустился из университета. И, по-видимому, все еще не держащий себя в руках.              Хотя и Джисон не сдержал. Они оба хороши.              — Пойдем-ка поболтаем в другое место, — хрипит Джисон. Чонин кивает, встает и пялится на него, и тот произносит немного резко: — Отвернись, ты меня почти раздел.              Чонин, немного теряясь, вовсе выходит за дверь. Джисон устало втягивает последние пряные нотки, кружащие в воздухе, и приятно расслабляется.              В пекарне тепло, Джисон настоял на том, чтобы сесть вдали от кондиционера. Они сидят друг напротив друга. Чонин прожигает Джисона взглядом, а тот смотрит в окно, как медленно расхаживают по улице пожилые, как спешат молодые и как неспешно гуляют с колясками. За окном словно представлена жизнь, на которую надеялся Джисон и половину из которой он прошел: он был и в коляске, и ходил в школу и в вуз, и бегал на работу, и дышал воздухом вместе с Иен в коляске. Ему осталось только вырастить Иен, может, заделать еще ребенка или даже детей, вырастить и их — и наконец состариться. Гулять медленно, с Минхо под ручку, потому что тот тоже скукожится и поседеет. Даже раньше Джисона.              Он прикрывает глаза. Переводит взгляд на ждущего Чонина. На только вылупившегося во взрослую жизнь птенца — у него даже волосы растрепаны, подобно перьям.              — Итак, — вздыхает Чонин, — мы истинные. Но у тебя уже есть муж…              — И ребенок.              — Ох, — тушуется. Джисон даже хочет обронить смешок, но знает, что это только накалит обстановку с молодым обидчивым альфой. Это заденет. — Но мы истинные…              — Мне попросить прощения, что не дождался тебя? — он спрашивает серьезно, но сам вопрос вызывает усмешку. Это глупый вопрос, по мнению Джисона.              — Да нет, — комкает Чонин слова. — Просто… Сложно это. Что делать будем?              Джисон вздыхает и снова пялится в окно.              — Чем ты занимаешься?              — Э-э… Ну, я только выпустился, ищу работу.              — Не хочешь переехать в другой город?              — Чего? — кажется, вопрос сбил Чонина с толку. — Зачем это?              — Нам не стоит видеться, даже случайно. Сам знаешь, к чему это снова приведет…              — Ты думаешь, переехать так легко?..              — Я могу помочь финансово, — говорит Джисон и сразу исправляется: — Первое время смогу помогать. Чтобы ты встал на ноги, а там уже начнешь сам зарабатывать. Я просто не буду приезжать туда, где живешь ты, и ты не будешь приезжать сюда. Даже на пару дней. Это…              — Думаешь, ты все решил, да? — вскипает Чонин, и Джисон уже начинает жалеть, что завел этот разговор.              — Я просто хочу найти решение нашей… проблемы.              — Проблема — это то, что ты женился на неистинном! Как твой муж вообще…              — Он был вдовцом, — перебивает его Джисон.              — Да пошел он к чертям собачьим! — продолжает Чонин. — Я всегда мечтал об истинном, ждал его, а им оказался уже занятый омега! Ты понимаешь, что я чувствую? Ты вообще хочешь это понять?!              Джисон устал. Он мягко выпускает феромоны, на которые реагирует и Чонин: его дыхание устаканивается, краснота сходит в розовизну, и сам он, приподнявшись над столом, ищет источник успокаивающего запаха.              — Садись рядом, — говорит Джисон, и Чонин быстро слушается. Ставит стул рядом с ним, вплотную садится, бедро к бедру, и, развернувшись корпусом, утыкается Джисону в шею. Дышит часто-часто и глубоко. Руки оборачиваются вокруг талии, а Джисон…              Джисон втягивает усилившуюся пряность и пытается прогнать ее из легких — но она лишь сильнее окучивает его голову. Он снова плывет и прижимается к Чонину ближе, и тот водит покатым носом по железам, растирает их. Джисон содрогается, вспоминая острый нос Минхо.              И все равно сидят.              — Давай ты подумаешь над моим предложением, а потом напишешь, хорошо? Я оставлю тебе свой телефон, — предлагает Джисон несколько минут спустя. Он ласково гладит гнездо на Чониновой голове.              Тот, соглашаясь, мычит.              Так и расходятся. Джисон по приходе домой смывает с себя все запахи. Он натирается мочалкой так, словно хочет снять кожу наждачкой. Все происходит как-то неосознанно: без соблазняющего запаха под носом Джисона бьет наковальней, он чувствует себя грязно, он чувствует предательство своего собственного тела и нависший чугунным мечом над головой стыд. Как он мог? Неужели связь истинных настолько сильна, что она кладет хер на мораль? На долг? На обязанность? На верность?              Он принимает душ дольше обычного, иногда зависая на одной точке.              Как ты мог? Как ты мог? Как ты мог? Как ты мог? Как ты мог?              И возвращается в привычную рутину. Дом, ребенок, муж.              Когда он ложится спать, Минхо обнимает его сзади, прижимается грудью к спине, целует заднюю сторону шеи и проводит. Острым. Носом. По коже. У Джисона мурашки и внезапные слезы в глазах.              Минхо засыпает. Джисон заснуть не может.              Он чувствует, будто все тело покрылось иглами, будто он делает Минхо больно этими объятиями. Обронив слезы, он старается забыться и отбросить сжирающие изнутри чувства — засыпает.              Чонин пишет через три дня. Просит о встрече. Джисон хмуро смотрит на такое предложение, но все же соглашается.              Они встречаются таким же утром, когда Джисон отвел дочку в сад. Они медленным прогулочным шагом огибают улицу и переходят на другую. Джисону мозгом неуютно, а тело жмется ближе ко вкуснопахнущему альфе.              — Ну так, — начинает разговор Джисон, встряхнув плечи, — ты подумал?              — М-хм, — мычит Чонин. — Не хочешь куда-нибудь? Посидим и поговорим.              Джисон хочет отказаться, хочет, чтобы этот подарок судьбы наконец сказал о своих намерениях и оставил Джисона таким же, каким встретил, — занятым омегой с уже построившейся семьей. Но он вздыхает поглубже и невольно соглашается, заслышав пряный запах.              Они садятся в какое-то небольшое кафе.              — Что будешь брать? — спрашивает Чонин, рассматривая меню.              — М-м… Двойной эспрессо и круассан.              — Любишь круассаны?              — Э-э… — вопрос кажется Джисону странным и неуместным. — Ну да.              — Ванильный или шоколадный?              — Послушай, я сам…              — Доброе утро, что желаете заказать? — прерывает Джисона официант, и прежде чем тот ответит, Чонин говорит за двоих:              — Здравствуйте, нам, пожалуйста, двойной эспрессо, айс-американо и два круассана. Один шоколадный, а второй… — он неловко поворачивает голову на Джисона.              — Ванильный, — отвечает тот с натянутой улыбкой.              Официант принимает заказ и уходит.              — Ты…              — Я думаю, нам стоит узнать друг друга получше. Что скажешь? — перебивает Чонин.              Джисон удивленно хлопает глазами и отводит их в окно. Он оглядывает здания и пустую улицу и снова смотрит на Чонина — не верит.              — Ты что, подружиться хочешь?              — Ну… — тянет Чонин.              — Погоди, — Джисон выставляет руку вперед, останавливая его. — Я предложил тебе деньги, переезд в другой город, новые возможности, а ты… Что ты подумал?              — Деньги и переезд — это так мелочно, — выплевывает он. — Ты хочешь купить у меня любовь всей моей жизни?              — Чего… О какой ты, блять, любви говоришь?              — Даже если не о любви… Ты мой истинный! У нас было бы идеальное будущее, мы же идеально друг другу подходим! И ты хочешь забрать у меня шанс на прекрасную жизнь в любви и понимании?              — Ты понимаешь, что у меня будущее с другим?              — И ты это будущее…              — Стой ты, я говорю! — Джисон чувствует, как вот-вот перейдет на повышенные тона. — Я уже построил свое будущее со своим мужем и со своим ребенком…              — Ты поступил эгоистично! Как ты мог не дождаться своего истинного, чтобы построить жизнь с ним!              — Нигде в законах не прописано, что жить нужно только с истинными! Я ведь мог тебя и не встретить! Ты мог умереть до нашей встречи, и что, я должен был быть одиноким всю жизнь?              — Послушай, — зачем-то тихо говорит Чонин и кладет руку поверх Джисоновой. Чуть сжимает ее в ладони и потрясывает, видимо, для убедительности следующих слов: — Давай попробуем… Повстречаться?              У Джисона все увеличиваются и увеличиваются глаза.              — Походим вместе, привыкнем друг к другу, и ты поймешь, как нам вдвоем хорошо. И потом уже… примешь решение: я или он.              — Ты…              Джисона накрывает ступор. Чонин смотрит на него с такой надеждой в глазах, что ему хочется смеяться. Он не верит, что по сути незнакомец предлагает ему бросить все и уйти к нему. К неизвестности. К неопределенности. К опасности.              — Ты вообще в своем уме? — шепчет Джисон, и надежда потухает в глазах Чонина. Тот открывает рот, чтобы что-то сказать, но Джисон опережает: — Ты думаешь, о чем говоришь?              — Ты сам меня вынудил…              — Не трогай меня! — Джисон вырывает свою руку и вскакивает с места. Чонин встает за ним, одновременно с этим на них поворачиваются некоторые посетители и сотрудники зала. — Я сказал, не трогай…              — Милый, — шепчет Чонин и… обнимает.              Джисона накрывает феромонами, тело горячеет, слова теряются глубоко внутри. Он обнимает Чонина в ответ и чувствует, как они садятся обратно.              Чонин на стул, а он — к нему на колени.              Он слышит все вокруг как под толщей воды: к ним подходит официант, Чонин говорит ему, что «его омеге поплохело, все нормально», и воркует над Джисоном, словно действительно над своей парой.              Феромоны сгущаются в самом носу, Джисон плывет. Он чувствует на шее чужие поцелуи, такие сладкие и мягкие, до мурашек приятные, отчего он сильнее раскрывает шею и позволяет губам Чонина дойти до его губ. Они целуются медленно, соблазнительно, с языком, и все вокруг них плавится. Их запахи смешиваются, обрушиваются на их тела, Джисон чувствует легкое возбуждение и жар от тела под собой. Он неловко ерзает, и Чонин тихо стонет ему в рот.              Среди чмоков и приглушенных стонов альфы он различает еще один звук — похныкивание. Ребенка. Чей-то ребенок капризничает, и Джисон сосредотачивается на этом.              И выныривает.              Он с выдохом отталкивает от себя Чонина и чуть ли не сваливается задницей на пол, успев устоять на ногах. Он оборачивается на нытье ребенка, а затем вытаращенными глазами оглядывает взмокшего Чонина. Тот, красный, тяжело дышащий, уже хочет притянуть Джисона обратно.              — Нет! — вскрикивает Джисон. Позади него останавливается официант с подносом их заказа. — Ты просто урод!              И с этими словами вылетает из кафе.              Он быстро добирается до дома, запирается на все замки и оседает прямо в прихожей. Снова грязь. Она ползет по его телу, расползается к каждой клетке, он чувствует каждый след, что оставил на его теле Чонин. Тот специально одурманил его феромонами в публичном месте. Специально их выпустил, показав, насколько Джисон жалок.              Джисон ревет. Он не считает, сколько проходит времени. Только когда первая волна уступает, он поднимается и идет под горячий душ. В нем он снова дает волю рыданиям: скребет кожу мочалкой, падающая сверху вода маскирует его слезы, он моется три раза — как тело, так и голову.              Выходит опухшим, но свежим. Совсем не пахнущим. Приступает к обычным делам.              Вечером Минхо возвращается с Иен. К ночи они снова ложатся на кровать, и тут Джисон наконец замечает, что муж сегодня крайне отстраненный. Как и Джисон — оттого он изначально этого не увидел. Он списывает это на тяжелый день и засыпает не в объятьях.              Утром все как обычно. У Джисона все крутится в голове Чонин, его действия… Как он насильно заставил Джисона…              Он не хочет об этом вспоминать. Но Чонин написывал ему всю ночь сообщения и с извинениями, и с обвинениями, и с компромиссами, и с торгом. Как будто тот решил пройти все стадии принятия.              Он не замечает, как Минхо уходит на работу, кинув простое «пока». Оборачивается на кухню — обеденный стол стоит нетронутым, с остывшим завтраком.              Джисон трясет головой и старается не надумывать. И так голова раскалывается от навалившихся проблем, которые, по-видимому, решатся нескоро.              Он отводит Иен в детсад. Решает не заходить в магазин, а заказать доставку продуктов на дом. Солнце сегодня по-необычному яркое, чуть ли не слепящее. На улице людей меньше, чем обычно, легкий ветерок дует в лицо и доносит приятные запахи еды из кафе и пекарен. Джисон идет не спеша, старается развеять свои мысли и не углубляться в приносящие стресс переживания. Он так хочет, чтобы кто-то облегчил его боль.              — Джисон! — внезапно раздается сзади. Джисон оборачивается и почти сразу пускается в бег.              Чонин.              Как он тут оказался?! Он что, следил за Джисоном?!              Джисон не может об этом долго думать, все его мысли сузились до самой главной цели — добежать до дома. Он заворачивает за угол и бежит. Он слышит, как Чонин еще зовет его и бежит следом.              Сердце стучит в груди, желает выскочить из горла, и Джисон усердно сглатывает ком, набухающий в глотке. Добежать. Добежать. Спрятаться. В безопасность. Он на ходу достает ключи и быстро добирается до нужного участка.              Времени, чтобы закрыть ворота, нет, поэтому он оставляет их раскрытыми, но зато успевает открыть входную дверь в дом и закрыть ее на замок. Когда он это делает, за дверью слышится глухой стук.              — Джисон, открой дверь, — голос Чонина звучит приглушенно, Джисон все равно распознает в нем рычащие нотки. Он сразу отходит от двери на несколько шагов, переводит дыхание, смотрит испуганно на дверь. В нее снова стучат, уже яростнее: — Открой, блять!              В глазах набираются слезы, а тело потряхивает — не то от неожиданной пробежки, не то от начинающейся паники.              Чонин продолжает тарабанить в дверь, его возгласы смешиваются в кашу, которую невозможно пережевать тревожащимся сознанием. Джисон оседает на пол и сжимается в комочек, надеясь, что шум прекратится, а напугавший его альфа уйдет.              Стук. Стук. Крики. Брань.              Лицо горит. Оно мокрое от слез, старые слезы высыхают, оставаясь неприятной жженой пленкой, а новые текут к подбородку и падают на грудь.              Невозможно дышать. Пространство уменьшается, оборачиваясь коконом, в котором Джисон должен чувствовать себя в безопасности. Но кокон нещадно терроризируют.              Стук.              Крик.              Стук.              Тишина.              Джисон прислушивается: за дверью теперь два голоса. Он только хочет встать, чтобы подойти к глазку и взглянуть, кто еще пришел, как слышит удар и вскрик. Он испуганно садится обратно и таращится на дверь. За ней раздаются еще удары и приглушенный голос.              Рык.              Он узнает его: это Минхо.              В теле по-новой нарастает паника.              И тогда дверь открывается. Минхо один, никого рядом нет. Он зло смотрит на Джисона, а тот, словив этот взгляд, деревенеет.              Джисон не знает, как реагировать. Что думает Минхо? Он зол на него? Он избил Чонина? Теперь очередь?..              — Пошли в спальню, — от резкого голоса Джисон вздрагивает. Он мельком замечает покрасневшие костяшки. Минхо не двигается, как и Джисон. Тогда тот повторяет: — Просто пойдем в спальню.              Джисон кивает кротко и, медленно поднявшись, направляется в спальню. Он не слышит шагов позади, и это вызывает недоумение.              Он заходит в их совместную спальню как в чужую комнату. Все вокруг ощущается странным, он не знает, что ему делать. Он стоит на пороге, оглядывает комнату, словно первый раз видит. И затем вдыхает смешанный запах. Его и Минхо. Он расслабляет. Он навевает счастливые воспоминания.              Он чувствует тычок в поясницу и дергается, входя в спальню.              — Садись на кровать, — говорит Минхо, и Джисону остается только повиноваться. Он аккуратно присаживается на край, и перед лицом оказывается стакан воды. — Попей, успокойся.              Минхо садится на кресло напротив, а Джисон с неловкостью серпает воду (и благодарит вселенную, что он не подавился). Отставляет стакан на тумбочку и смотрит на Минхо в ответ. Тот глядит непрерывно, прямо в глаза, скрестив руки на груди и расставив широко ноги. Джисон боится. Ему стыдно смотреть на своего мужа, стыдно сидеть перед ним после всего того, что случилось за его спиной.              Тем не менее он набирается смелости. Выдохнув, он осторожно спрашивает:              — Мне рассказать?.. Все?              Минхо хмурится, но кивает.              — Я встретил истинного…              — Когда? — не выдержав, спрашивает Минхо.              — Четыре дня назад.              — У вас с ним что-то было? — у Минхо напряжена челюсть, желваки каменные, как и поджавшиеся губы.              Джисон зажмуривается. Перед глазами мелькают те пьяные от феромонов поцелуи и чужие прикосновения. Обжигающие. Необходимые омеге внутри. Грязные. Непростительные.              — Джисон, — строго повторяет Минхо, — было или нет?              Тот сглатывает и, смотря исподлобья, отвечает:              — Только поцелуи.              Шепотом.              Он видит, как Минхо закатывает глаза и закрывает их. Задерживает дыхание и грузно выдыхает носом через десять секунд. Поджимает губы и больше на Джисона не смотрит.              — И… Дальше?              — Нет, дальше никуда не заходило, нет! — судорожно произносит Джисон. — Минхо, давай я все расскажу…              — Давай.              — М-мы встретились случайно, в магазине. Я сначала и не понял, ч-что произошло: прос-сто вот… в магазине вкусно запахло… потом… Потом поцелуй, мы в подсобке… Он начал меня раздевать, но… голова такая тяжелая был-ла, я не мог ничего понять! А как понял, так… так и оттолкнул! Я так испугался, Минхо…              Его окутывает неожиданное тепло. Он невольно дергается и понимает: Минхо его обнял. Он ластится ближе к нему, прижимается, а затем и вовсе разворачивается в объятиях лицом к лицу и утыкается в шею. Пахнущую не так одуряюще, как шея Чонина. Но пахнущую домом. Безопасностью.              — Я подумал, что разберусь сам…              — Тише, тише, — шепчет Минхо, гладит его по голове и спине в попытке успокоить и разделить его боль. Джисон не видит его улыбки — но ее и нет.              — Он… он не хотел к-компромисса… Я еле убежал из кафе вчера… Он выпустил феромоны, я снова… Был в его руках… Минхо, — всхлипывает он и наконец заходится в рыданиях.              Он плачет, хватается за рубашку своего мужа, ищет комфорт — тот самый, который нашел еще четыре года назад, который поспособствовал его согласию на брак. Нос забивается соплями, он старается дышать через рот, но рыдания только мешают, вырываются несдержанно и тают в шее Минхо. Он пачкает ее и слюнями, и соплями, и слезами, но муж все гладит его и молча позволяет излить все переживания.              Через время он успокаивается, плач заменяется на неприятное икание, и Минхо подносит к Джисону недопитый стакан воды. Джисон пьет, проглатывает икание вместе с прохладной жидкостью и, уже затихнув, снова прижимается к мужу.              — Все? — тихо спрашивает Минхо.              Джисон кивает, искоса видит его покрасневшие нос и глаза и хочет заплакать заново.              — Я знаю про вашу встречу вчера, — выдыхает он, и Джисон напрягается. — Вас видел Сынмин. Когда он мне рассказал, я не поверил. Я сам никогда не думал об измене, поэтому верил, что и ты на такое не способен. Сынмин меня долго убеждал, и у меня появились сомнения… Вечером ты был тихим, меня это тоже насторожило. А сегодня решил отпроситься у начальника и прийти пораньше, чтобы все обсудить… А там этот…              — Вы говорили? — робко спрашивает Джисон, совсем тихо.              — Немного. Рычал на меня, что он твой истинный. Что вам хорошо вместе… — Минхо делает паузу, и Джисон не спешит оправдываться. — Ну я и надавал ему. Смылся. От него воняет за километр, озверел. В гоне, походу.              — О боже…              — Ага, поэтому, наверное, ты так на него и реагировал.              — Минхо, прости…              — Я не обижаюсь, дорогой. Только скажи… Тебе правда было с ним хорошо?              Джисон застывает. Он не знает, что сказать: правду или небольшую ложь? Выйдет ли его ответ боком, будучи истиной? Проглотит ли обман Минхо? Стоит заставлять его тревожиться?              Он закрывает глаза, сильнее утыкается в место между шеей и плечом, прямо в метку. Сильнее обнимает Минхо, что дарит ему спокойствие.              — Когда моя омега… моя омежья сущность дорывалась до его альфы… То да… Проводить время с ним казалось самым большим счастьем. Но, Минхо… — он поднимает голову, чтобы столкнуться глазами с мужем. Тот никак не реагирует, просто тоже смотрит в ответ. — Только казалось. Бóльшим счастьем было проводить жизнь с тобой. Потому что ты…              — Ты меня не любил? — внезапно задает он вопрос, перебивая.              — Если честно… — Джисон снова прячется в шею. Ему кажется, что руки практически не держат его и вот-вот отпустят (если и вовсе не оттолкнут). — Я не думал, что на любви можно построить хороший брак. И до сих пор не думаю. Мне нужен был обеспеченный альфа, целеустремленный, ответственный и который не боится брать ответственность за семью. За которым я бы чувствовал себя как за каменной стеной. Такой альфа, чтобы я не боялся за свое будущее. С которым я не боялся бы заводить детей. Который верен себе, своему выбору в партнере, верен партнеру. И ты был именно таким. Я не думал об истинности, для меня это были нелепые сказки, как Ромео и Джульетта. Они в конце погибли — наверняка погиб бы и я. Мне нужна была четкость, определенность, Минхо, и я нашел все это в тебе. И я не жалею. Спустя годы жизни с тобой я… наверное, я могу сказать, что люблю тебя, милый. Да, я не любил тебя тогда, но я полюбил. И когда я столкнулся со своим истинным…              Он переводит дыхание и выпрямляется, теперь сидя лицом к лицу.              — Я не хочу все спихивать на омегу… Но…              — Дорогой, я… понимаю.              — Нет, погоди, просто… Это действительно был не я. У меня стиралось все из головы, было очень хорошо, да, фейерверки взрывались. Но с тобой такие чувства рождаются и без феромонов. Моей омеге не противен твой альфа, хоть и не прям уж сводит с ума, но все же — ей тоже комфортно. А если не говорить о нашей сути: мне хорошо только с тобой. Только с тобой, Минхо.              Они крепко обнимаются, их тела гудят от того, насколько близко они хотят друг к другу прижаться — будто желают склеиться. Минхо целует Джисона в висок и снова обнимает.              — Я не злюсь на тебя, у меня не было даже мыслей… Я уже говорил: я бы не поверил, что ты можешь изменить. С моим истинным было так же, и я слишком быстро лишился того удовольствия — быть словно…              — Угашенными? — хихикает Джисон, и Минхо подхватывает его смешок.              — Ха-ха-х, да, верно. Когда Сехун умер, я думал, что моя жизнь закончилась. Что ничего дальше не будет, что мое сердце разорвалось, а душа покинула тело. Мои дни казались механическими, я все делал на автомате. И потом я познакомился с тобой… И… ты помнишь, какими глазами я на тебя смотрел?              — Папа всегда говорил мне об этом, — смущенно бормочет он.              — Я просто понял, что истинность как доза. И что наркомания — это не мое.              Они смеются вместе, их запахи сливаются в воздухе — такие неправильно правильные.              Они — два кусочка из разных наборов пазлов. И они подровнялись, чтобы сойтись.       — Минхо, — зовет Джисон шепотом, когда смех затих и он снова скрыл лицо в приятном запахе от шеи, — ты правда... Правда не грустишь?       Тот ждет несколько секунд и словно нехотя отвечает:       — Я грущу. Но я знаю, что это пройдет. Что у нас с тобой все по-прежнему. Все хорошо...       — Я думаю, — мягко перебивает его Джисон и смотрит ему в лицо. Он оглаживает глазами каждую морщинку, каждую точку и волосок. Останавливается на глазах, в которых отражается сам Джисон. — Я думаю, все не по-прежнему. Я думаю, мы стали ближе. Что эта ситуация... закалила нас. Я рад, что мы поговорили так, по душам.       И целует. Их губы еле прижимаются друг к другу, они дышат одним воздухом, а затем углубляют поцелуй. Джисон чувствует вкус Минхо — неповторимый и родной. Они переплетают языки, делятся теплом и нежностью. Минхо опускается крепкими чмоками вниз, к основанию шеи, и посасывает метку, которую оставил еще несколько лет назад. Метку, закрепившую их отношения — хоть и не любовь, но доверие.       — Приготовим что-нибудь вместе? — шепчет он, утыкаясь носом в яремную впадину.       — Чего ты так резко? — хихикнув, спрашивает Джисон. Он гладит широкие плечи своего мужа, иногда забредает пальцами в отросшие волосы и почесывает кожу.       — Так вымотался... Хочу есть.       Они готовят вместе лазанью, в любой свободный момент их губы находят друг друга: поцелуи проходятся по любому участку тела, до которого получится достать. Они не спеша передвигаются по кухне, и их движения со стороны выглядят как вальс — соединение их тел и душ в танце. Все плохие мысли рассеиваются.       Когда приходит время пообедать, Джисон садится не на стул, а на колени своего мужа. И едят они с одной вилки, по очереди кормят друг друга и целуют жирными губами в щеки.