Больше всего на свете

Холодный зимний ветер грубыми порывами развевал полы чёрной одежды, украшенной позолотой. Но казалось, человека, сидевшего в беседке Павильона Алого Лотоса, даже ни капли не смущал ни мороз, ни холод. Он лишь лениво наблюдал за тем, как на головном уборе от каждого движения, друг о друга бились девять жемчужных нитей, которые словно вели ожесточённую схватку, свидетельством которой был лишь тихий стук. Пусть в ней, очевидно, не могло быть никакого смысла. Как и в словах, звучавших тогда… -Чу Ваньнин, просыпайся уже наконец. Хватит притворяться. - Тасянь-Цзюнь медленно, как будто бы ему абсолютно всё равно, развернулся к телу, тонувшему среди сотен алых лотосов - Этот достопочтенный понял свою ошибку и больше не притронется ни к Сюэ Мэну, ни ко Дворцу Тасюэ…только прошу, поговори со мной… - но ответом ему была лишь тишина, которой он до ужаса боялся. Тасянь-Цзюнь понимал, что кроме неё в этом мире его больше ничего не ждёт. Он своими руками погубил всех, кто мог бы хотя бы немного скрасить его одиночество. В его жизни не осталось ни Ши Мэя, ни родных. И даже не было того, кого он ненавидел до глубины своей души. ЕГО Учителя. Его Чу Ваньнина. Мо Вэйюй плавно наклонил голову вправо, будто бы надеясь, что от угла обзора изменится и труп, который он сохранил здесь своими руками. Но как бы он не смотрел, ничего не менялось. Глаза не открывались, а грудь не вздымалась. Всё и так понятно-Бэйдоу Ночного Неба, Старейшина Юйхэн уже как два года был мёртв, вот только Мо Жань не мог с этим смириться. Он просто не мог признать своё поражение в том, что этот ужасный, этот чёрствый человек просто взял и ускользнул от него в Призрачное Царство. Он знал, что проиграл. Но ценой, казалось, была его собственная жизнь. Пусть он и невыносимо сильно ненавидел Чу Ваньнина, но тот был всем, что у него осталось… Мо Жань, тяжело вздохнув, поднял с деревянного столика фарфоровый кувшин вина «Белые цветы груши» и сделал несколько глотков. -Чу Ваньнин, даже сейчас ты не можешь поступиться своими принципами? Просто открой глаза… - вдруг он вскочил со скамьи и подошёл ближе к бездыханному телу - Смотри, это же твоё любимое вино… Давай я просто посчитаю до трёх, хорошо? - Мо Жань опустился на корточки - Я начинаю, слушай внимательно. Раз…Два…Три… - но чужие глаза так и остались закрытыми навеки…Впрочем, Тасянь-Цзюнь уже давно привык к этому. И для него это стало своеобразной игрой с предрешённым концом. Он считал и до двадцати, и до ста…но всё заканчивалось одинаково. Только вот, надежда и сумасшествие вносили в это азарт. Он вновь припал к кувшину и вгляделся в строгие черты лица своего Учителя. Такой красивый…Но такой холодный, схоже с неприступными вершинами Куньлунь-шань. Мо Вэйюю до ужаса хотелось вновь услышать этот голос, лишённый эмоций. Может быть, даже послушно подставил бы свою спину под удары Тяньвэнь, если бы это вернуло Чу Ваньнина к жизни. Да, он бы потом наказал его за каждый след, но главное видеть и слышать его так близко, чтобы весь мир вокруг перестал существовать. Это ведь и есть ненависть?… Мо Жань хотел, чтобы его Учитель страдал, страдал от его рук, но не умирал, он должен быть рядом. Просто обязан! Чтобы достопочтенный мог мстить, а потом зализывать каждую нанесённую им рану. Ему хотелось унизить этого человека, лишить достоинства, но при этом каждое утро просыпаться в его тёплых объятиях и чувствовать аромат цветущей яблони. Он знал, что всю жизнь Наступающий на бессмертных Император противоречил сам себе. Но без этой странной, жгучей и тягучей ненависти, он будто бы уже не мог существовать. Въевшись в его кости, ей удалось стать с ним одним целым…Тасянь-Цзюнь вновь тягостно вздохнул… -Знаешь, Ваньнин… -он протянул руку и мягко провёл по щеке трупа-А ведь…После того, как я упустил тебя, у меня и вправду не осталось никого…Может ты слышишь мой голос в Преисподней?…Я уверен, что слышишь..!-вмиг, ладонь, которая, казалось бы, была исполнена нежности, сжалась в кулак. Да так, что костяшки пальцев побелели от напряжения, а запястье угрожающе задрожало…На лице Мо Вэйюя не осталось и капли прежней скорби, в глазах заиграл огонёк, и губы украсила абсолютно безумная улыбка. Хлопок. Вдруг он влепил хлесткую пощёчину холодному телу-Даже в Аду ты принадлежишь этому достопочтенному! Ты никогда не сможешь сбежать от меня…И в жизни, и в смерти…-по всей территории Павильона алого лотоса раздался низкий хохот, отдаваясь во всём теле дрожащими вибрациями. Казалось, что всё живое спешило сбежать от него, лишь бы не сойти с ума вместе с ним. Вот только сам Император никогда бы не смог сбежать от себя… Мо Жань вновь выпил вина. Пусть и не пьянел, но после каждого глотка становился безумнее. Прикрыв глаза, он пытался унять зверя, рвущегося изнутри, ведь от каждого взгляда на человека, одетого в белые одежды, тьма поглощала его сердце с ещё более жадным напором. Чу Ваньнин-рыбная кость, застрявшая в его горле, но всю жизнь, как бы не пытался, у него не получалось откашляться и забыть. Тасянь-Цзюнь по началу и сам пугался своих мыслей, ведь, безусловно, Учитель презирал его, но при этом все его мысли заполнял именно он. Наверное, даже Ши Мэй не занимал столько места в его безутешном разуме, но Мо Вэйюй оправдывал это тем, что его сердце-для любви, а мозг-исключительно для ненависти и мести. Пусть и выглядело такое распределение до ужаса по-детски. В темноте собственных век, он видел проплывающие воспоминания, связанные с этим человеком. Они были особенно яркими. Император помнил каждую жаркую ночь, проведённую вместе с ним, как прижимал этого человека к кровати и ожесточённо присваивал себе, больше всего ему нравились ночи под действием афродизиаков, когда его возвышенный Учитель остервенело стонал под ним и выкрикивал пошлости, которые сводили его с ума. Чу Ваньнин признавал, что является человеком Мо Вэйюя. Именно в такие моменты он чувствовал себя главным победителем. Но вдруг все влажные мысли сменились ароматом яблони и детским голосом, который, кажется, был его собственным. -Когда этот достопочтенный впервые увидел вас… - Мо Жань вспомнил день, когда только появился на Пике Сышен. Тогда, под пагодой Тунтянь собралось множество старейшин, которые проявляли к нему неудержимый интерес, ведь он был племянником самого Главы ордена. Но среди этих фальшивых любезностей, его взгляд зацепился именно за самого отстранённого из них. Он захотел, чтобы именно Чу Ваньнин стал его Учителем. Только вот, в свои тридцать два года уже и сам не мог вспомнить почему. Чем мог зацепить этот высокомерный человек с каменным сердцем? У него ведь прямо на лице было написано, что он не от мира сего, небожитель, который смотрит с высока на всё происходящее. Хотя за время своего правления Мо Вэйюй осознал, что не помнил многое. Благодаря Чу Ваньнину он узнал, что не помнил даже те три сотни писем, которые писал своей мёртвой матери. И не понимал, как подобное можно забыть. Ему хотелось расспросить его об этом, но, к сожалению, вспомнил эту не состыковку гораздо позже. Когда спрашивать было уже некого. На самом деле, Мо Жаню хотелось поговорить с этим человеком о многом, и он говорил, но не получал слов в ответ. Вдруг перед глазами вновь сверкнуло. Он знал, что увидит потом. Он знал, что это конец. Над озером Тяньчэн взметнулись белые одежды, освещая собой тёмные небеса. А дальше… Звук гуцинь. Все марионетки Вэйци вмиг вышли из строя, но Тасянь-Цзюня это ни капли не беспокоило. Его взор был прикован к Чу Ваньнину. Этот безумный человек пожертвовал своей жизнью, чтобы призвать своё духовное оружие. И всё ради чего? Только чтобы спасти Сюэ Мэна и его двух беловолосых прихвостней? Что за вздор! Мелодия, которую наигрывал его Учитель, казалось, сотрясала собой всю снежную вершину. Она рушила и одновременно умиротворяла. Мо Вэйюй, даже потеряв память, мог бы вспомнить её. Руки похолодели ещё больше. Ведь он будто бы вновь держал Чу Ваньнина в своих объятиях, не осознавая, что вот-вот останется совсем один. Звук в ушах то был чужим тихим голосом, то музыкой. Тасянь-Цзюнь закрыл уши руками. Дыхание сбилось, а сердце сменило свой умеренный стук на лошадиный бег. Это был страх. Животный ужас. -Нет…нет. Хватит… Я прошу… Прекрати играть! – он вскочил и отшатнулся от человека, мирно лежавшего на глади из лотосов. – Мать твою! Да что значит «Отпусти себя» ?! – диким взглядом он впился в чужие черты. И долго молчал, пытаясь справиться с какофонией в своей голове. Но с каждой секундой звуки становились всё громче. Прежде чем выпалить… - Я даже тебя отпустить так и не смог… - Голос стих. Мо Жань подумал, что мучения закончились. Но он ошибся. Стало только хуже. Чу Ваньнина уже не было слышно, но вместо этого всё заполнилось искажённым и ужасно громким звуком гуцинь. Голова была готова разорваться от боли. Схватившись, Мо Вэйюй будто бы хотел от неё избавиться, предпочитая это единственным выходом. Он рухнул на колени и сгорбился, пытаясь спрятаться. Головной убор очень быстро оказался в воде, а причёска пришла в негодность. Волосы безупречным мятым шёлком расплылись по трясущейся спине, сливаясь с чёрными одеждами и свисая где-то с плеч. -Чу Ваньнин! Ты продолжаешь мстить этому достопочтенному даже после смерти? – пусть и сам знал, что всё это лишь его необоснованные домыслы, он всё равно надеялся, что это так. Ведь тогда бы всё это можно было прекратить. Мо Жань подполз немного ближе, хватаясь за белую ткань, словно за спасительный круг – Хватит, Чу Ваньнин! Это правда больно! – ему хотелось быть таким же спокойным, как его Учитель. Он мечтал о том, чтобы точно также лежать лицом к небу и не испытывать ничего. Этот мир ему надоел. Несмотря на его масштабы, Мо Вэйюю никогда не удавалось найти в нём своего места. Он всегда был бродягой, что скитался по жизни лишь в поисках дома и тепла. Хотя, возможно, последнее в нём умерло уже как много лет… Но первого лишиться свезло только два года назад. Только тогда ему стало по-настоящему тягостно и одиноко, только тогда он стал бездомным. Жизнь и каждый её день заполнились фальшью. Он и сам терялся в этой лжи. -Чу Ваньнин… - терпение было совсем на исходе. Силы иссякли. Мо Жань упал на бок и свернулся калачиком возле бездыханного тела, всё ещё не выпуская из рук чужую одежду. И закрыл глаза… Он вновь почувствовал себя ребёнком, лежащим в могиле рядом со своей мамой. Это был второй раз, когда всё настолько потеряло свою ценность, что смерть казалась лучше жизни. Ему захотелось лечь и тоже умереть. Если бы помимо них в Павильоне Алого Лотоса был кто-то ещё, то он наверняка бы попросил сохранить его тело рядом. Даже после смерти его учитель пах цветущей яблоней. Мо Жань вдыхал этот аромат, будто успокаивающие разум, благовония. Звуки гуцинь, постепенно становились тише и возвращали себе правильное звучание, в конце совсем отступив. -Ваньнин… - Мо Вэйюй наконец смог отбросить стыд и гордость, чтобы сделать то, что так давно хотел. Будто бы оставаясь пятилетним малышом, он подлез под руку своего Учителя и неуверенно обнял его за талию, словно боясь навредить. Тело было ледяным, но он согрелся. Ему больше не было страшно. Это был будто бы свет свечи в непроглядной тьме, будто бы остров спасения в бесконечном океане страданий… Вдруг на нос Мо Жаня упало что-то холодное и мокрое. Он поднял свой уставший взгляд и увидел… Пошёл снег. Ему показалось, что, потеряв, удалось обрести вновь. Но Тасянь-Цзюнь не привык тешить себя зыбкими надеждами. Хотя всё равно протянул два пальца к бледной шее. И нащупав сонную артерию, конечно же, ничего не почувствовал. Но тем не менее, в его сердце наконец-то наступила тишина, так ему было спокойнее. Штиль отмёл все тёмные щупальца зла, что тянулись к его душе, грозясь поглотить полностью. Мо Вэйюй совершенно точно скучал, но никогда бы не признал этого. Хотелось думать, что человек в его объятиях всё-также жив и внимательно слушает его бред. -Знаешь, Ваньнин… Я так сильно тебя ненавижу… Ты всегда относился ко мне хуже всех… - он и сам не заметил, как начал говорить от первого лица – Но всё же… Если ответишь, я прощу тебе всё. – Мо Жань задумчиво перебирал белый халат Чу Ваньнина – В моей жизни есть всего три вещи, которых я боюсь. – сделав многозначительную паузу, он будто бы сомневался в своих словах - … Первое- это вновь видеть умирающую от голода маму… Второе- никогда больше не встретить Ши Мэя… Третье… - Тасянь-Цзюнь снова замолчал. Его брови болезненно сошлись над переносицей, а губы сжались в тонкую полоску… - Третье… - его голос стал совсем тихим, словно он боялся, что кто-то услышит, ведь слова были предназначены лишь для человека рядом… - Больше всего на свете я боюсь вновь услышать Цзюгэ…