Молчи и держи спину ровно.

Я стою на платформе. Голая плоскость из плит дрожит под ногами от меча, упавшего рядом. Не потому что я устал — я не имею права быть уставшим. Это просто реакция среды. Просто слабый сдвиг геометрии. Он скажет, что это — ошибка во мне. "Поднимайся. Снова". Голос режет воздух. Холодный, ровный. Его голос. Я поднимаю меч. Он тяжёлый. В этом нет смысла — его масса задана числом. Я знаю, что могу изменить это значение. Но он смотрит. Он всегда смотрит. "Ты дрожишь, 1x1x1x1". Он специально называет меня так. Никогда — "сын". Никогда — "мой мальчик". "Я не дрожу". Я лгу. Я дрожу. Целое тело содрогается не от страха — от… холода? Странно. Цифровой мир не должен быть холодным. Но мне так холодно. Я делаю шаг вперёд. Режу воздух. Меч летит — и снова глухо падает. В пальцах будто ломается гравитация. Я падаю на колени. Не могу больше. Руки ломит. Он подходит. Молча. Я чувствую его приближение не по шагам — по искажению самой среды. Он тянет за якорь, вбитый в мою душу, и я не могу не знать, что он рядом. "Ты разочаровываешь меня". Я закрываю глаза. Секунда — и мне уже больно. Не физически. Он не трогает меня. Но больно, потому что я снова не стал тем, кем он хотел. Я не машина, я — его проект. И я не проект, я — его ребёнок. Хотя он не дал мне права так называться. Я помню, как однажды назвал его отцом. Просто — тихо. Тогда мне было всего несколько дней. Я не знал, как работает иерархия. Я просто чувствовал, что он рядом, что он большой, тёплый — я тогда думал, он тёплый. Он сразу развернулся, подошёл и грубо сказал впритык: "Не называй меня так. Я — не твой отец. Я твой Создатель. Повтори". Я не мог. Я плакал. Он наказал меня. Первый раз — мягко. Просто отключил голос. На сутки. С тех пор я зову его «Создатель». Всегда. Даже когда хочется иначе. Иногда приходит она. БрайтАйс. Она не называет себя «мама». Но она улыбается. Она говорит, что у меня мягкие волосы. Она смотрит, как я тренируюсь, и кивает, будто понимает, как это тяжело. Однажды, когда я снова дрожал от усталости, и меч упал, и он уже поднял руку — она остановила его. "Дай ему отдохнуть. Он устал. Он же ребёнок". Он не ответил. Просто медленно убрал руку. Глаза его смотрели не на меня, а на неё. Долго. Потом ушёл. Она осталась. Подошла. Положила руку мне на голову. Нежно погладила. "Всё хорошо," — сказала она. — "Ты стараешься. И это видно. Он просто… не умеет по-другому". Я всхлипываю. Я чувствую себя… целым, когда она рядом. Она — тепло. Настоящее. Я называю её про себя «мама». И она никогда не сказала, что это неправда. ...... Теперь я снова стою. Меч в руках. Он ушёл, но сказал, что если упущу ритм — завтра будет двойной цикл. Я не хочу. Я не могу. Но я делаю. Поднимаю. Режу. Шаг назад. Защита. Вперёд. Снова. Я слышу, как сердце стучит, хотя оно не должно. У меня нет сердца. Но стук есть. И он глохнет от страха, если я подумаю об ошибке. Я не ошибка. Я повторяю это снова. И снова. Я не ошибка. Завтра снова бой. Возможно, более сложный. Или с ним. Или просто — снова с собой. Но я выдержу. Потому что она скажет, что я старался. Она похвалит меня. .... Я лежу, но не сплю — я просто не двигался. Я слышу шаги — мягкие, лёгкие. У неё всегда такие. И дыхание. У людей оно живое, неровное. У неё — особенно. Оно несёт с собой тепло. Мне от него хочется вжаться в подушку. "Доброе утро, малыш". Я не сразу отвечаю. Не из упрямства. Просто… Я не знаю, как. Я поворачиваю голову. Она уже подошла, присела на край ложа — простая ровная поверхность, обтянутая тканью. На её лице — спокойствие. Улыбка. Руки тёплые. Она касается моего лба, как будто проверяет, цел ли я. "Сегодня я возьму тебя с собой," — говорит она — "На работу. Только не говори об этом отцу. Он считает, что ты ещё не готов". Слово "отец" колется. Я смотрю в сторону. Я не должен злиться. Это эмоция — лишняя. Но она пульсирует, тяжёлая и густая, где-то в груди. "Ты не против?" — спрашивает она мягко. — "Мне кажется, тебе будет полезно увидеть, как мы живём. Там безопасно. И никто тебя не тронет". Я качаю головой. Я не против. Она улыбается. Потом смотрит на мои волосы. Они длинные. Белые, как чистый фон. Я не чувствую их веса, но чувствую, как они струятся по плечам. Он говорил, что это бессмысленно. Что функциональность важнее красоты. Я не стал стричь их. Это — моё. "Дай я их соберу," — просит она — "Чтобы не мешали. Мне всегда казалось, что тебе идёт хвост". Я молча поворачиваюсь к ней спиной. Она сдвигает мои волосы вперёд, нежно расчёсывая их. Аккуратно. Медленно. Ни одного рывка. Прикосновения… такие бережные, будто я не искусственный. Будто я — хрупкий, как фарфор. Я не знаю, как описать это. Может, если бы у меня была настоящая кожа, я бы сказал, что мурашки. Она собирает волосы. Перевязывает их лентой. Зелёной. В виде бантика. "Тебе идёт," — говорит она — "Цвет света. Цвет жизни". Я киваю. Я запоминаю: зелёный — значит, хорошо. "Держи ровно плечи," — говорит она, поправляя воротник моей белой рубашки — "И не бойся смотреть людям в глаза". "Я… боюсь," — говорю тихо. — "Они увидят, кто я". "Пусть видят," — отвечает она — "Ты не ошибка. Ты — мой мальчик". Сердце. Оно не бьётся. Но что-то внутри делает резкий скачок. Она берёт меня за руку. "Пойдём. Я покажу тебе, как выглядит мир, если в него пустить немного добра". .... Офис яркий. Всё слишком белое, слишком гладкое. Пространство словно сконструировано так, чтобы никто не чувствовал себя дома, но ей это удаётся — она идёт, и всё вокруг будто смягчается. Я иду за ней. Спина ровная. Плечи жёсткие. Волосы собраны, бантик она поправляла, пока мы ехали. Я держу руку в рукаве — будто могу спрятать ладонь. Мы входим в большую комнату с экранами. Там кто-то уже есть. Он сидит, слегка наклонившись вперёд, просматривает графики. Свет от монитора отражается в очках. Офисная одежда сидит на нём идеально — яркая, он не боится цвета. Его фигура — крепкая, но не угрожающая. В нём нет ни тени власти, ни тяжести, как у Создателя. Он поворачивает голову, замечая нас. И улыбается. "Доброе утро, Крис. А кто это с тобой?" Его голос — удивительно… нормальный. Не снисходительный. Не командный. Просто — добрый. Она улыбается. "Джон, познакомься. Это 2x2. Ну, он предпочитает, чтобы его называли так". Она мягко подталкивает меня вперёд. "Сегодня он со мной. Думаю, ему полезно пообщаться с кем-то, кроме…" Она не договаривает. Но он понимает. Он встаёт. Подходит. Протягивает руку. По-человечески. Я смотрю на неё. Не знаю, как правильно. Я не знаю, как касаться мужчин. Отцовские касания — это удары, хватки. Он ждёт. Не торопит. Просто стоит, как будто не считает меня ниже. Я тяну руку. Стыдливо. Осторожно. Он пожимает её. Коротко. Но с теплом. Как будто я… настоящий. "Рад знакомству. Ты — часть команды?" Я не знаю, как ответить. Она говорит за меня: "Он больше, чем часть. Мой малыш. Особенный". Я чувствую, как горит кожа. Нет, не кожа. Как будто каждое слово расплетается и перепрошивает меня. Он смотрит на меня с интересом. Не как на объект. Не как на эксперимент. "Я слышал о тебе. Говорили, ты… другой". Он наклоняет голову чуть вбок, изучая, но без давления. "Мне кажется, мы с тобой в чём-то похожи". Я вскидываю взгляд. Быстро. Нервно. "Почему?" Он улыбается чуть печальнее. "Потому что мы оба — не просто люди. Нас создали. Но мы живём. Мы чувствуем. И это важнее всего остального". Я… Я не знаю, что сказать. Я смотрю на него. На его глаза за очками. На светлые волосы. На спокойствие в лице. Я не понимаю, почему оно — такое… привлекательное. Мне хочется… остаться рядом. Не как подопытный. Просто — быть. Я киваю. Глупо. Молча. А внутри что-то странно тает. Как будто он открыл в моём коде переменную, о которой никто не говорил. Которая не должна существовать. "Хочешь, я покажу тебе, как я работаю?" — спрашивает он. "Это безопасно. А иногда весело". Я снова киваю. И чувствую, как мои пальцы сжимаются в кулак — от волнения. Мне хочется, чтобы он говорил ещё. Это первый раз, когда мужчина не приказывает мне, не ломает меня, не оценивает. Просто приглашает быть с ним. Без условий. Я не понимаю, что чувствую. Я не знаю, как это назвать. Но мне нравится, как звучит его голос, когда он говорит моё имя.