There Are No Graves for the People We Used to Be

В доме стало шумнее. Было время, когда тихие утра бесконечно тянулись по комнатам — пыль в свете, гудящий чайник, скрип половиц, только когда ты проходила. Но эти утра давно позади, они сменились топотом ног, мелкими спорами о том, кому достанется большая ваза с фруктами, и редкими драматическими криками: «Он трогает мою сторону скамейки!» И всё же ты не променяла бы ни секунды. С крыльца ты наблюдала, как двор расстилается к пропитанным весенней водой холмам. Куры снова вырвались на свободу. Ты заметила Сашу посреди стада — босую, всю в сене, с потрепанным хвостом, руки уперлись в бёдра, словно миниатюрный солдатик, собирающийся прочитать козам лекцию. На плече у неё лежала палка, словно самодельный меч. По щеке размазалась грязь. В выражении её лица было что-то, напоминавшее тебе Ханджи — широко раскрытые глаза, полные энергии, всегда готовые броситься в любую сторону, куда бы ни вела её мысль. — Она похожа на тебя, — пробормотала ты, когда Ханджи подошла к тебе, отпивая из кружки. Она проследила за твоим взглядом, нежно улыбаясь. — Она ведёт себя как я. Выглядит как ты. Ты приподняла бровь. — Ну… я десять лет назад. Теперь я более знатная, — Ханджи насмешливо поклонилась. — Но у неё твоя храбрость. Это бесстрашие, которое гласит: «Сначала делай, потом думай». И она разговаривает с животными, как с людьми. — Она единственный человек, которого я видела, кто подружился с дикой козой, просто отругав её. — Возможно, она волшебница. — Она точно ты. Вы обе рассмеялись, и ваши взгляды упали на маленькую фигурку, сидящую на краю теплицы. Эрвин. Четыре года. Более спокойный по сравнению с Сашей. Маленький солнечный лучик с мягкими светлыми волосами, которые постоянно приходилось расчесывать, чтобы они не падали обратно. Он сидел, скрестив ноги, рядом с рядом вазонов, держа в руке небольшой совок, и осторожно ковырял землю, словно она могла что-то прошептать. За ухом у него была заткнута веточка чего-то — наверное, базилика — и он задумчиво нахмурил лоб, как всегда, когда его окружали растения. — Я поняла это на прошлой неделе. Он прямо как Армин, — тихо сказала ты. — Тихий. Нежный. Всегда наблюдает. — На днях я застала его разговаривающим с малиновкой, — добавила Ханджи. — Отдал ей половину печенья. Сказал, чтобы поделилась с семьёй. Ты тихо вздохнула. — Боже, какой он хороший. — И ты тоже, — сказала Ханджи, толкая тебя в бок. — Терпение? Уравновешенность? Ты просто лучше умеешь притворяться устрашающей. Ты ухмыльнулась. — И всё же они оба разделяют твоё любопытство. Саша вчера вечером чуть не разобрала чайник, чтобы проверить, «дышит ли он паром, как титан», а Эрвин только что спросил меня, снятся ли грибам сны. — Я вырастила гениев, — заявила Ханджи. — Мы вырастили хаос. — То же самое. В этот момент подул ветерок, донося аромат земли и клевера. Ты смотрела, как Саша наконец загнала кур обратно в курятник — хотя двое из них явно добровольно последовали за ней — и Эрвин встал, держа в руках крошечный саженец, словно это была какая-то святыня. Саша побежала к крыльцу, зовя тебя по имени и глубоко вздыхая. Её хвостик подпрыгивал при каждом шаге, а очки были слегка перекошены — как всегда. Ты наклонилась, чтобы поймать её, когда она бросилась тебе в объятия. — Я научила петуха сидеть! — гордо объявила она. Ханджи подняла бровь. — Я думала, петух тебя ненавидит. — Только потому, что я всё пыталась его поцеловать. Теперь он понял. Эрвин шёл чуть позади, более робкий, всё ещё держа саженец в ладонях. — Это мята? — тихо спросил он, протягивая её тебе. Ты опустилась рядом с ним на колени, нежно поглаживая листья. — Верно. Ты снова нашел её растущей у шезлонга? Он кивнул. — Это малыш. — Мы посадим его вместе с остальными позже, — пообещала ты. — Не хочешь помочь мне полить их? Его лицо озарилось той мягкой, медленной радостью, которая была свойственна только Эрвину — его радость расцветала, как весна, не спеша, просто раскрываясь. Ты посмотрела на них. Эти два маленьких человека. Эти частички тебя и Ханджи, выросшие в мире, который ты и представить себе не могла, что увидишь. Смелые, любопытные, добрые. Саша и Эрвин. Одна, дикая и шумная, правит садом, как королева коз и кур. Другой, задумчивый и тихий, находит магию в корнях, листьях и крылатых существах. — Думаю, у нас всё хорошо, — прошептала ты, когда Ханджи снова прижалась к тебе. Ханджи улыбнулась. — Они немного неряшливые. Немного шумные. — И немного упрямые. — Очень упрямые, на самом деле, — согласилась она. — Но они наши. И это было всё, что имело значение.

***

Парадиз изменился, но не полностью. Улицы по-прежнему были мощёными, хотя теперь чище. Дома стали выше, ярче, окрашенные в пастельные тона, которые ловили нежное золотое сияние солнца. Воздух был наполнен ароматом свежего хлеба и жареных каштанов, разносимым ветерком, полным мирной болтовни людей. Флаги развевались из окон. Смех эхом разносился по переулкам. Фонари качались над главной дорогой, словно звёзды, готовые спуститься. И посреди всего этого — Саша. Твоя Саша. Она бежала впереди, платье развевалось, словно маленькое знамя, её каштановый хвостик дико подпрыгивал при каждом прыжке. Её туфли уже были грязными. Очки немного перекосились. Она держала небольшую корзинку, наполовину наполненную цветами, которые она собрала в палатках, и останавливалась почти у каждого продавца, чтобы улыбнуться, сделать реверанс и вежливо сказать: «Добрый день, мэм» или «Спасибо, сэр, это прекрасно!» Горожане любили её. Она была словно солнце, заключённое в ребёнке. Дерзкая, но не грубая. Дружелюбная, но не навязчивая. Она обняла старого пекаря, погладила по голове собаку мясника и вежливо отказалась от второго печенья от пожилой женщины, которая всегда говорила, что та напоминает ей кого-то. Все знали её имя. Все улыбались, когда она проходила мимо. — Она как маленькая королева, — пробормотала ты. — Она как наша Саша, — сказал Жан рядом с тобой, его взгляд был мягким. Конни молча кивнул, и в его улыбке промелькнуло что-то грустное и задумчивое. — Она даже похожа на неё, — добавил он. — Она и ведёт себя как она, — сказала Микаса сзади, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением лица, но голосом, полным эмоций. — Громкая. Добрая. Жадная до внимания. Но добрая. — И всегда умудряется собрать всю троицу вместе, — пробормотал Жан. Это была правда. Видеть, как эти трое — Жан, Конни, Микаса — идут за твоей дочерью, словно её королевская гвардия, было слишком привычно. Слишком похоже на былые времена. И всё же из этого прошлого расцвело что-то новое. Что-то прекрасное. — Ей повезло, что у тебя есть ты, — раздался голос Хистории, когда она появилась рядом с тобой. Ее дочь крепко держала её за руку, обе они были увенчаны цветочными гирляндами из детского уголка площади. — И нам повезло, что у нас есть она. — Спасибо, — тихо сказала ты. Неподалёку от цветочных киосков Эрвин прижался к Ханджи. Толпа была слишком шумной для него — слишком много лиц, слишком много запахов и звуков. Он был спокоен, но чувствовалось напряжение в его маленьких пальчиках, сжимающих рукав Ханджи. Он не плакал, не кричал. Но держался рядом, тенью окутывая человека, который дарил ему ощущение самой полной безопасности на свете. — Хочешь вернуться в оранжерею? — прошептала Ханджи, присев рядом с ним. Он тут же покачал головой. — Хочешь найти Сашу? Пауза. Затем ещё раз покачал головой. — А как насчёт… — Армин, — вдруг сказал Эрвин, повернув голову, словно внутри него щёлкнул магнит. И вот он. Армин болтал с Леви у киоска неподалеку, где продавались редкие книги и миниатюрные карты-свитки. Как только Эрвин заметил его, нерешительность рассеялась. Он с ещё большей силой потянул Ханджи за руку, потянув её к блондину, словно росток, тянущийся к солнцу. — Наверное, мы — рубленая печень, — пробормотала Ханджи. — Он любит Армина, — поддразнила ты. — Всё в порядке. Армин заметил это и тут же присел. — Вот ты где, наш маленький ботаник, — поприветствовал он, раскрыв объятия. Эрвин шёл прямо на них. С расстояния нескольких шагов ты наблюдала, как Армин осторожно подхватил Эрвина на руки, поднимая его с привычной лёгкостью. Мальчик лучезарно улыбнулся и уткнулся лицом в шарф Армина, словно это было самое безопасное место на свете. Леви, обернувшись, чтобы стать свидетелем этого момента, скрестил руки на груди и одобрительно кивнул. — Лучше, чем позволить ему сражаться на мечах с мебелью. — Да ладно тебе, — усмехнулась Ханджи. — Тебе понравилась эта война с мебелью. Ты даже выиграл. — Я же говорил, что больше так делать не буду, — пробормотал Леви. Тем временем из-за твоей спины появилась Энни с маленьким чайным сервизом в руке. — Я нашла миниатюрные и фарфоровые, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, и уже поставила его на ближайшую скамейку. Эрвин поднял голову. — Чай? — Конечно, — ответила Энни, улыбаясь мягче, чем кто-либо мог себе представить несколько лет назад. — Мы заняли тебе место. И вот так Эрвин снова исчез — погнался за Энни, его шаги стали увереннее, он был в хорошей компании. Ты прислонилась к Ханджи. — Мы создали двух совершенно разных детей, — сказала ты. — Мы создали нас, разделив пополам, — ответила она. Ты улыбнулась с переполненным сердцем. Праздник продолжался. Мерцали огни. Играла музыка. Друзья задерживались у киосков с едой. Солдаты проходили мимо, вежливо отдавая честь, увидев вас обоих — уже не командиров, но никогда не забытых. Саша теперь была на руках у Жана и ела жареную кукурузу, болтая без умолку, пока Конни пытался вплести ей в волосы полевые цветы. Эрвин осторожно чокался своей чашкой с чашкой Энни, следуя манерам, которым ты его научила, пусть даже его мизинец был повернут не в ту сторону. Вот за эту тихую радость ты и боролась. И ты ничего не стала бы менять. Дом затих под дыханием ночи, когда вы вернулись домой. Та тишина, которая наступала только после того, как радость пронеслась по его коридорам, оставив после себя затишье блаженства. Лунный свет струился сквозь открытое окно длинными серебряными полосами, скользя по одеялу, где Саша и Эрвин втиснулись между тобой и Ханджи. Ни один из них не просился спать с вами сегодня ночью. Они просто… появились. Эрвин первым, тихонько волоча подушку и книжку с картинками в одной руке. Саша последовала вскоре за ними, к её коленям всё ещё прилипла грязь от погони за курицей, которая никак не хотела быть пойманной. Ты не задавала вопросов — просто освободила место. Теперь Ханджи устроилась позади тебя, руки свободно обнимали тебя за талию, её тёплое дыхание согревало твою шею. Эрвин лежал, свернувшись между тобой и ней, маленький и неподвижный, но с широко раскрытыми глазами, которые всегда смотрели так, будто пытались постичь мир. Саша лежала, раскинувшись у тебя на боку и положив голову тебе на живот, и несколько перьев всё ещё торчали из её хвоста. —Расскажи нам историю, — пробормотала она. Ты улыбнулась. — Разве я не рассказала уже четыре по дороге домой? — Не считается, — сказала она, зевая. — Ты торопилась. — О чём вы хотите услышать на этот раз? — тихо спросила Ханджи. — О чем угодно, — прошептал Эрвин. — Что-нибудь из прошлого. Когда вы ещё были солдатами. Ты замерла. То время не было твоим по-настоящему. Ты пришла после Гула — после выжженной земли, разрушенных стен и тишины, которая окутывала Парадиз, как дым. Ты знала эти истории только по рукам, которые их несли. По голосу Ханджи. По дрожанию пальцев Жана, когда он говорил о своих друзьях. По тому, как Армин замолкал, когда кто-то упоминал море. Ты всё же попыталась. — Ну… — начала ты, нежно откидывая чёлку Саши со лба. — Была одна история про океан. Когда ваш дядя Армин увидел его впервые. Он говорил, что это самое прекрасное, что он когда-либо видел. — Он сверкал? — спросил Эрвин. — Да. Как растаявшие звёзды. Он мне рассказывал, — пробормотала ты. — А ваш дядя Жан не признался бы в этом, но плакал, когда увидел его. Сказал, что он большой. Слишком большой. — Ты когда-нибудь его видела? — спросила Саша. Ты кивнула. — Конечно, и вы тоже увидите. Когда-нибудь. Наступила тишина, задумчивая и мягкая. Затем её нарушил голос Ханджи, ровный и низкий: — Жил-был мальчик, который носил на спине целую армию. Его звали Эрвин. Эрвин оживился, его глаза заблестели. — Он был умён, тверд, добр и полон сомнений, — продолжила Ханджи. — Он умел заставить тебя поверить во что-то большее, чем ты сам. Даже если сам в это не верил. — Вы назвали меня в его честь, — прошептал Эрвин. Ты слегка повернула голову, чтобы взглянуть на Ханджи. Она слабо улыбнулась. — Да. — Что с ним случилось? — Он бросался на врага с улыбкой на лице, — мягко сказала Ханджи. — Потому что думал, что это, возможно, последний рывок, который когда-либо был нужен человечеству. В ее голосе не было печали. Только благоговение. — А как же Леви? — спросила Саша, взглянув на тебя. — Почему он никогда не играет с нами в догонялки? Ты попыталась не рассмеяться. — Он немного староват для этого. — Он всегда ворчит, — сказала она, заговорщицки шепча в ладонь. — Но я однажды видела, как он подарил Эрвину цветок. Леви одинаково любил ваших двоих детей, хотя никогда не говорил об этом вслух. Он осыпал их подарками и всей той лаской, которую мог дать такой человек, как он. Но все знали, что он питает к Эрвину особую слабость. Вы с Ханджи позаботились о том, чтобы он первым узнал, что вы назовёте своего второго ребёнка в честь его бывшего возлюбленного — в честь человека, которого вы видели, и который до сих пор его преследовал. — Не говори никому, — сказала ты, подмигнув. — Он будет вечно это отрицать. — Ты знала их всех? — спросил Эрвин, глядя на тебя. Ты помедлила. — Я познакомилась с ними, когда всё закончилось, — призналась ты. — Я приехала сюда, когда начались мирные переговоры. Но я знаю их по рассказам. По тому, как Жан до сих пор смотрит на закат — словно ждёт, когда он погаснет. По Микасе, которая всё ещё носит шарф, подаренный ей в детстве. По Армину, который ходит так, будто всё ещё несёт на себе тяжесть мира. — А я? — сонно спросила Саша. Ты наклонилась и поцеловала её в макушку. — Ты сделана из лучших качеств тех, кого мы потеряли. — И худших качеств меня, — добавила Ханджи с ухмылкой. — Она разговаривает с курами, — прошептала ты, ухмыляясь. — Она не просто разговаривает, — пробормотала Ханджи. — Она командует. Вы обе тихонько рассмеялись, стараясь не разбудить Эрвина, который наконец-то заснул, его лёгкое дыхание согревало твою грудь. Пальцы Саши нашли твои под одеялом. — Расскажи мне ещё одну. Ты рассказала. О девочке, которая когда-то была рядом с Хисторией, словно её вторая половинка. О парне, который указывал на хорошие стороны в ком-то, о существовании которого она даже не подозревала. О тех, кто выжил, и тех, кто не выжил, но никогда не был забыт. Ханджи не перебивала. Она лишь прижимала тебя ближе, прижимаясь щекой к твоему плечу, и подсказывала время от времени, когда твоя память давала сбой. А ты… ты говорила так, словно сам акт воспоминаний был священен. Потому что так оно и было. К тому времени, как твое имя слетело с твоих губ, глаза Саши закрылись. Ее дыхание стало глубже. И ее рука оставалась в твоей — скованной, словно обещание. Ты снова оглянулась через плечо. Ханджи все еще наблюдала за тобой. — Спасибо, — тихо сказала она. — За что? — За то, что помнишь даже то, что тебе не принадлежало. Ты повернулась к своим детям. — Теперь принадлежит, — прошептала ты. Ханджи поцеловала тебя в плечо. И впервые за этот день тишина дома по-настоящему воцарилась — уже не просто ночная тишина, а тишина надежной семьи в объятиях друг друга.

***

Годы спустя. Луна висела низко в небе, отбрасывая серебряные ленты на сад, где полевые цветы росли, не заботясь ни о опрятности, ни о симметрии. Воздух был тёплым и пронизан лёгким ветерком, который бывает только в начале лета, а где-то рядом в свете фонаря играл струнный квартет — ноты летели по воздуху, словно опавшие лепестки. Ты сидела на деревянной скамье, которую Ханджи построила несколько десятилетий назад, теперь ставшей гладкой от времени и использования, пальцы небрежно обхватывали ножку бокала, к которому ты не прикасалась несколько минут. Суставы ныли чуть сильнее, чем раньше. Позвоночник не выпрямлялся так легко. Но тяжесть прожитых лет не давила на тебя — она окутывала, словно любимый плащ. А рядом с тобой — Ханджи. Седина проглядывала сквозь лохматые волосы, которые она всё ещё отказывалась как следует подстричь. Повязка на глазу была всё той же, хотя она сменила ремешок на кожаный, когда старый стал слишком сильно изношен. На ее лице появились глубокие морщины — у уголков рта и между бровей, — но ты любила каждую из них. Каждая морщинка хранила в себе следы старого смеха, старой печали, старого воспоминания, которое вы пережили вместе. Ее рука лежала на твоём бедре. Пальцы были скрючены от возраста и старых боевых ран, но всё ещё тёплые. Всё ещё нежные. —Она сегодня выглядела прекрасно, — пробормотала Ханджи, кивая в сторону замка, где всё ещё слабо отдавалось эхо вечернего празднества. — Совсем взрослая. В этой бело-золотой форме. Как будто родилась для этого. — Саша всегда хорошо смотрелась с мечом, — сказала ты, мягко улыбаясь. — Ты плакала. — Я прослезилась, — возразила она. Ты посмотрела на нее. — Ладно, я плакала как дура, — призналась Ханджи. — Знаешь, что меня тронуло? Когда она присягнула принцессе. Она выглядела такой гордой. Такой уверенной. — Она теперь сама по себе храбрая, — сказала ты. — Она выбрала этот путь. Как и мы. Но чтобы защищать лучший мир. Ханджи промычала. — И Эрвин с его растениями. Ты слышала, что он сказал Хистории? Ты кивнула, посмеиваясь. — Фотосинтез — это дар солнца, как и доброта вашей дочери, — передразнила ты его серьёзный тон. — Кажется, он чуть не довёл её до слёз. — Он всё ещё прячется за волосами, когда люди слишком долго на него смотрят, — нежно сказала Ханджи. — Но он так много сделал. Ты видела, как Армин посмотрел на него? Как будто он гордится каждую секунду. Ты снова кивнула. Наступила тишина. А потом, как только музыка из замка изменилась — стала нежной и тихой, медленной и тяжёлой от воспоминаний, — Ханджи повернулась к тебе. В ее глазах была мягкость, не потускневшая с возрастом, и она протянула руку с юной улыбкой, которая все еще не соответствовала морщинам на ее лице. — Можно пригласить тебя на танец? Ты моргнула, и сердце замерло, словно ты была до невозможности юной. — Вот так просто? — прошептала ты. — После всех этих лет? Она пожала плечами. — Ты никогда раньше не говорила «нет». Ты вложила свою руку в ее. Она помогла тебе встать — теперь вы обе были медленнее, стараясь не подвернуть не то колено и не задеть старые раны, которые так и не зажили как следует. Но как только ты встала, ее другая рука обняла тебя за талию, а твоя легла ей на плечо, как ты делала это уже сотню раз. Мир померк. Свет фонаря замерцал золотом. Сад мерцал росой. Где-то вдали раздался смех, но это не имело значения. Не здесь. Не с ее грудью, которая поднималась и опускалась рядом с твоей. Не с музыкой, которая уносила вас обоих в ритм, казавшийся вечным. Ты медленно покачивалась — никаких сложных движений. Лишь лёгкое покачивание, словно ветер колышет деревья или море омывает знакомый берег. Ханджи наклонилась. — Ты всё ещё прекрасна, — прошептала она. — Какие бы морщины ни были. Ты ухмыльнулась. — Ты так говоришь, потому что я ещё не наступила тебе на ногу. — Нет, — сказала она, целуя тебя в висок, — Я говорю это, потому что это правда. Ты всё ещё та девушка, в которую я влюбилась. Та, которая разрушила мою жизнь и в одночасье спасла её. Ты выдохнула сквозь смех, эмоции подступили к горлу. —Я думала, мы умрём молодыми, — прошептала ты. — Я никогда не позволяла себе этого представлять. — Да, — пробормотала Ханджи. — Не всегда. Но иногда, когда небо было спокойным и никто не смотрел… я представляла тебя такой. Старой. Невредимой. Смеющейся надо мной, пока я пытаюсь работать в саду. Ты отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. — И это ты тоже вообразил? — спросила ты, наклоняясь ближе. — Последний танец? — Нет, — тихо ответила она. — Но надеялась. Музыка продолжалась, и вы двое двигались под неё — медленно, осторожно и полные всего того, что вам никогда не хватало слов сказать. Вы больше не были солдатом и шифтером. Больше не были оружием, больше не были лидерами, больше не были теми, кто прокладывал себе путь сквозь пепел, кровь и горе. Теперь вы были просто двумя старыми влюбленными идиотками. Ваши тела стали мягче, руки — медленнее, но сердца — ровнее. Они бьются в унисон. Несут в себе отголоски жизней, которые вы пережили. Имена, на которые вы откликались. Огонь, который вы когда-то прожигали. А этот танец? Это было не прощание. Это было завещание. Каждой версии вас самих, которая когда-то верила, что не доживёт до мира. Тем, кто похоронил друзей и мечты во имя долга. Тем, кто вырезал надежду из руин и сшивал будущее дрожащими руками. Ты не забыла их. Ты несла их. Каждый шаг, каждый шрам, каждый смех, каждую боль. И, может быть, поэтому этот последний вальс не был похож на траур. Он был похож на доказательство. Что даже в конце, с сединой в волосах, когда мир наконец-то затих… Для тех, кем вы были раньше, нет могил. Просто любовь. Просто танец.