Northbound

      Рюджин не слышала шагов Юны. Даже когда та шла совсем рядом. Мир стал настолько тихим, что тишина теперь звучала громче всех голосов. Шаг. Скрип. Пауза. Они шли по улице, где когда-то были кафе. Там, где витрины украшали гирлянды и выносные меню — теперь обугленные занавески, распахнутые двери и красные мазки на стенах. На стекле кто-то написал пальцем: «Откройте» — и за этим словом всё обрывалось. Рюджин не смотрела по сторонам. Вначале смотрела — искала лица, тела, движение. А теперь просто шла вперёд, проверяя, дышит ли Юна сзади. Проверяла молча — одним взглядом через плечо. Один раз в пять минут. У Юны были синие кеды, совсем новые. Она говорила, что купила их за неделю до того. Теперь на одном — кровь. Не её.       — Тут ничего, — тихо, почти беззвучно, сказала Рюджин, заглядывая в дверной проём. Аптека. Уже пустая. Юна кивнула. Рюкзак за её спиной был почти лёгким. Осталось совсем немного: бинты, батарейки, два батончика и пистолет.       Пистолет. Рюджин снова почувствовала его вес в кармане куртки. Тяжёлый, старый, отцовский. Стрелял сильно вбок, отдача ломала запястье. Ей хватило двух выстрелов — двух, чтобы… Она остановилась.       — Нам нужно идти, — выдохнула. Юна подошла ближе. Стояла рядом, молча, дыша чуть чаще, чем нужно. Ветер тронул выбитую вывеску аптеки. Она качнулась, скрипнула. Где-то в глубине здания — глухой звук. Что-то упало. — Нет, — Рюджин уже шла обратно к двери, — Там кто-то есть. Или что-то.       Юна схватила её за рукав. Рюджин повернулась. Их взгляды встретились — коротко, без слов. В глазах Юны — то, чего она не умела сказать: «Пожалуйста, не оставляй меня».       — Ладно. Пошли, — сказала Рюджин. И снова — шаг. Шаг. Скрип. Тишина.       Рюджин чуть замедлила шаг. Она заметила, как Юна начала отставать — на полшага, но этого хватало. Та всё ещё старалась идти молча, как учили, но дыхание у неё стало короче, как у загнанной. Она остановилась и обернулась.       — Иди ближе.       Юна кивнула, но не сразу послушалась. Рюджин протянула руку, просто — ладонью вверх. Юна на секунду замерла, будто не поняла. Потом осторожно вложила свои пальцы в её. Рука младшей была холодной, как вода из подвала. Маленькая, тонкая, почти невесомая. Рюджин сжала её крепко. Так, как сжимала её тогда, когда они бежали в первый раз — ещё из квартиры, где всё началось. И память вонзилась сразу, будто рванула по венам.       Отец стоял в дверях спальни. На нём была пижама, но глаза уже не были его. Мачеха за его спиной, босая, с тёмным пятном на шее. Они пошли на неё одновременно. Она кричала, но не слышала себя.       Два выстрела. Один — в грудь. Второй — в лицо. Кровь ударила в стену, как в фильмах, но громче. Гораздо громче. И пахло — не как в кино. Пахло грязью, мясом и чем-то металлическим. Юна плакала где-то сзади. И Рюджин стояла посреди коридора, с пистолетом в руках, босая. Её носки были пропитаны кровью. Она не дрожала. Просто смотрела на тела. Потом на Юну. И сказала только одно:       — Надень кроссовки. Мы уходим.       Сейчас — ветер. Рюджин вынырнула обратно в пустую улицу. Юна всё ещё держала её за руку. Молча. Как будто боялась, что, если отпустит — они обе снова окажутся там, в той квартире, на том ламинате, с глухими криками в ушах. Рюджин сжала пальцы крепче.       — Скоро найдём воду, — выдохнула она, — И место для ночлега.       Юна не ответила, но шаг её стал чуть увереннее.       Они собирали вещи молча. Никаких криков, слёз, истерики — только шорох и лязг молнии. Юна тряслась так сильно, что не могла застегнуть рюкзак. Рюджин застегнула за неё. Пальцы были липкими. На ткани — пятно, от которого нельзя было отвести взгляд. Кровь. Она уже начала темнеть, подсыхать по краям. Пахло — мерзко, приторно, как железо и гнилые яблоки.       — Тёплые вещи, — прошептала Рюджин, и не узнала собственного голоса. Он звучал плоско, будто из-под воды, — Носки. Перчатки. Возьми запасные.       Юна кивнула, потом остановилась. Смотрела в сторону комнаты родителей, куда они не пошли.       — Юна. Слушай. Мы не… туда не нужно.       — Но...       — Нет.       Юна опустила взгляд. Подошла к шкафу. Достала свои любимые кеды. Синие, с белой подошвой. Надевала их медленно. Её руки дрожали. Рюджин чувствовала это телом, даже не касаясь. Потом — кухня. Она открывала ящики, словно по инструкции: крупа, вода, консервы. Всё складывала в сумку. За плечами — отцовский рюкзак. Тот самый, с которым он ездил на рыбалку. И в кармане — его пистолет. Он лежал на полу. На спине. Лицо… нет, не думай. Он уже не был собой. В какой-то момент Юна снова остановилась. Она держала в руках маленькую фотографию. Старая, потёртая — четыре человека: Юна, Рюджин, мачеха, отец.       — Мне взять её? — Рюджин смотрела на эту фотографию и чувствовала, как что-то внутри рвётся на части. Медленно. Беззвучно.       — Если хочешь, — сказала она.       Юна аккуратно положила снимок в карман. В квартире становилось душно. Слишком тихо. Ни машин, ни соседей, ни новостей. Телевизор включался, но показывал чёрно-белый снег. Интернет не работал. Телефон — ноль сигнала.       — Мы выходим через чёрный ход, — сказала Рюджин.       — А если они… — Юна замолчала.       — Если они — там, мы пробежим. Главное — не смотри по сторонам.       Юна кивнула. Она ещё не плакала. Это будет потом. Сейчас — только страх. И Рюджин чувствовала, что должна быть сильной ради них обеих. Даже если внутри всё трещит. Они открыли дверь. Скрип — как гильотина. И шагнули в мир, который уже никогда не будет прежним.       Рюджин моргнула, возвращаясь в реальность. Воздух был сухим, холодным. Пахло гарью и железом. Рука Юны всё ещё лежала в её ладони — теплее, чем раньше. Рюджин не знала, сколько времени они так стояли. Память, как нож, прорезала всё: запах той квартиры, ощущение крови на пальцах, тишину в ушах. Но теперь — улица. Серая, вытянутая. Где-то впереди — школа. Старое здание с заросшим фасадом. Двери — наглухо закрыты. По периметру — проволока, обрывки ткани, табличка с надписью, выцветшей от времени.       — Там, — сказала Рюджин и указала подбородком.       Юна снова кивнула. Они двинулись вперёд. На подступах к школе — пусто. Ни тел, ни мертвецов. Только тихий хруст стекла под ногами. Рюджин остановилась. Слишком тихо. Слишком чисто. Она вытянула руку, заставляя младшую остановиться. Медленно опустилась на корточки, осматриваясь. На стене рядом кто-то оставил метку — белую полоску краски, свежую. Под ней — вертикальный штрих. Значит, проход здесь отмечен. Это было сделано людьми. Недавно.       — Здесь кто-то есть, — прошептала Рюджин. Секунда — и она вытащила пистолет. Один патрон в стволе. Юна замерла, сжав плечи. Треск — справа. В стороне заброшенного спортзала. Рюджин обернулась резко, — Назад, — прошипела она.       Но было уже поздно. Из-за угла кто-то вышел. Фигура — широкая из-за куртки, лицо закрыто тканью. Оружие — направлено прямо на них. Женщина. С винтовкой. И вторая — стройная, с короткими тёмными волосами и твёрдым взглядом. Голоса — резкие:       — Оружие. На землю. Сейчас же.       Рюджин медленно опустила пистолет. Секунда — и они с Юной уже стояли, подняв руки. Пальцы Юны дрожали. Она прижалась ближе. Из троицы вперёд шагнула та, что с винтовкой. Голос у неё был сухой, уверенный:       — Кто вы?       — Не мертвецы, если ты ещё сомневаешься, — резко бросила Рюджин.       — У тебя пистолет. И девочка с тобой. У нас был случай — мать с заражённым ребёнком. Думаешь, мы поверим на слово?       Рюджин молчала. Угроза в голосе женщины была настоящей. Но в её глазах — скорее выжженная усталость, чем враждебность.       — Мы просто ищем еду. И воду, — наконец сказала Рюджин. Тишина. Женщина с винтовкой смотрела пристально. Потом бросила через плечо:       — Йеджи. Что скажешь?       И та, что до этого молчала, шагнула ближе. Её взгляд — холодный, как камень. Но когда она посмотрела на Рюджин, в этом взгляде что-то дрогнуло. Чуть-чуть. Незаметно. Как будто она узнала в ней что-то слишком знакомое. Йеджи сказала:       — Внутрь. Обыщем. Если всё чисто — пустим.       Они вошли внутрь через боковой вход. Дверь за ними захлопнулась глухо, с резиновым щелчком, будто отрезая улицу от оставшейся жизни. Внутри пахло пылью, влажной древесиной и гарью. Не смертью. Просто — давно забытым. Юна держалась близко, как будто её можно было потерять в тени между шагами. Рюджин всё ещё сжимала пистолет в кармане, но не направляла.       Слева от неё шла женщина с винтовкой — старшая, с натянутым капюшоном. Она говорила коротко, через рацию. Справа — та, что называли Йеджи. Без лишних слов. Только взгляд — прямой, настойчивый. Рюджин чувствовала его на себе, будто нажим на плечи.       Внутри был коридор. Старые школьные шкафчики, стёртые полы. Всё обугленное, пустое, но стены были укреплены. Где-то — гвозди, где-то металлические пластины. Это место жилое. Обжитое.       — Стойте здесь, — сказала женщина с винтовкой, — Разведка, — добавила она и исчезла за поворотом.       Рюджин осталась с Юной и Йеджи. Та стояла молча. Рядом, но не близко. Внимательная. Рюджин повернулась к ней и тихо сказала:       — Мы не заражены. Если бы были — вы бы уже это поняли.       — Это не всё, что может быть опасно, — спокойно ответила Йеджи. Она протянула руку, жестом прося пистолет. Рюджин не сразу среагировала. Сердце билось глухо, как гвоздь по дереву.       — Я отдам, — выдохнула она, — только ты пообещай, что...       — Никто не тронет её, — перебила Йеджи.       Шин замерла. Она медленно вытянула пистолет из кармана и передала рукояткой вперёд. Йеджи взяла оружие уверенно, как будто знала каждую его царапину.       — Ты давно стреляешь? — спросила она, осматривая пистолет.       Рюджин смотрела на неё внимательно. Не хотелось отвечать, но голос Йеджи не был ни добрым, ни враждебным. Просто ровным. Как будто вопрос был не об оружии, а о чём-то глубже.       — Нет, — ответила она, — Первый раз — в самом начале этого ужаса. По родителям, — Йеджи подняла взгляд. В её лице ничего не дрогнуло. Но пауза после ответа была слишком длинной.       — Понятно, — сказала она наконец. И вернула пистолет, — У нас тоже были такие дни.       Рюджин не ожидала. Она сжала оружие и убрала обратно. Сзади Юна дёрнулась — зазвенел карабин рюкзака.       — Всё хорошо, — прошептала Рюджин и коснулась её руки.       Йеджи смотрела на них с каким-то странным выражением. Не жалость. Не интерес. Что-то другое. Как будто она наблюдала за собой — только в прошлом.       — Кем ты была раньше? — вдруг спросила она. Рюджин помолчала.       — Дочерью. Сестрой. Иногда — никем.       — Хороший набор, — кивнула Йеджи.       — А ты?       — Тренер.       — И как, полезно сейчас?       — Очень, — коротко.       Они снова замолчали. Снаружи, за дверью, шелестел ветер. И вдруг — шаги. Вернулась женщина с рацией.       — Чисто, — она посмотрела на Йеджи, — Что думаешь?       — Пустить. Осмотреть вещи. Потом — решим.       — Спасибо, — сказала Рюджин.       Йеджи не ответила. Только чуть кивнула. И повернулась, уходя дальше по коридору.       Их провели по тёмному коридору — направо от главного входа, мимо старых дверей с облупившейся краской. На стенах висели расписки и указатели, написанные от руки:       «Оружие сдавать в 3-й кабинет»,       «Медпункт — второй этаж»,       «НЕ ВЫХОДИТЬ БЕЗ СОПРОВОЖДЕНИЯ».       Они прошли под вывеской «кабинет труда». Там пахло деревом и плесенью. Батареи холодные, но в углу стоял самодельный обогреватель — не гудел, а просто тихо дышал. Юна прижалась к стене. Рюджин всё так же шла первой, но теперь держала руку сестры не из страха, а потому что иначе — слишком пусто.       — Здесь пока, — сказала та, что старшая, коротко. Она кивнула и вышла, не объясняя ничего. Только закрыла дверь снаружи. Они остались вдвоём. Комната была почти пустой: два старых стола, пара матрасов на полу, коробка с какими-то вещами. На стене — карта города, истёртая, с красными крестами.       — Нам тут спать? — прошептала Юна.       — Пока — да, — ответила Рюджин.       Она подошла к одному из матрасов и прижала ладонь к ткани. Пыль, но — сухо. Значит, жили недавно. Значит, они не первые. Юна молчала. Оставалась у двери. Она смотрела в одну точку — на старый плакат, полустёртый: «Безопасность — превыше всего». И Рюджин знала, что это вызывает в ней — злость. Недоверие. Боль.       — Ты можешь немного прилечь, — тихо сказала она. Юна подошла, опустилась рядом, но не лёгла. Просто сидела, скрестив ноги. Рюкзак прижала к груди.       Рюджин села рядом, молча. Смотрела на дверь. Прошло около минуты — и в проёме появилась фигура. Йеджи. Без оружия. В тёмной толстовке. В руках — два термоса и жестяная банка.       — Еда. Вода, — она поставила всё рядом, будто просто мимо проходила.       — Спасибо, — Рюджин подняла взгляд.       — Не стоит, — отрезала Йеджи, — Завтра поговорим. Если решим, что вы можете остаться.       — А если нет?       — Тогда пойдёте дальше. Как все.       Она повернулась и вышла, не оглядываясь. Рюджин смотрела ей вслед. Не с обидой. С настороженностью. С интересом. Словно в Йеджи было что-то, что она когда-то уже видела — в себе.       Юна заснула первой. Она свернулась на матрасе, как ребёнок, обняв рюкзак. Лицо наполовину спрятано в рукав. Рюджин поправила на ней одеяло — одно из тех, что лежали в углу комнаты, тяжёлое, пахнущее дымом и чужими телами. Юна не шелохнулась. Только дыхание — ровное, тихое, с коротким вздохом на выдохе. Рюджин осталась сидеть. Спина — к стене. Пистолет рядом. Свет в коридоре просачивался через щель под дверью, полоской. Больше света не было.       Она слушала. Шаги. Иногда — чьи-то. Иногда — её собственное воображение. Щелчок рации где-то за стенкой. Звук металла — кто-то точит нож. Треск в проводке. Капля в трубе. Тишина. В чужом месте нельзя засыпать сразу. Это она поняла в первую неделю. Нужно сначала слушать. Потом — дышать. Потом — закрывать глаза. Потом — сжимать оружие. Потом — если повезёт — провалиться в темноту. Но этой ночью сон не приходил. Глаза будто были открыты даже тогда, когда она их закрывала.       Кровь на полу. Юна на коленях, плачет, губы синие. Отец не двигается. Его рука касается телефона, он всё ещё как будто хочет дозвониться. Мачеха открывает рот, как будто хочет сказать имя. И Рюджин — одна. Всегда одна.       Что-то щёлкнуло. Далеко — дверь. Шин открыла глаза. Пальцы сразу легли на пистолет, но всё стихло. Только через минуту она поняла: это кто-то вышел наружу. Возможно, на пост. Возможно, Йеджи. Почему-то она подумала именно о ней. Йеджи — холодная, прямолинейная, но не жестокая. Её взгляд цеплялся — не за одежду, не за оружие. За лица. И в том взгляде была тяжесть. Рюджин снова перевела взгляд на Юну. Та всё ещё спала. Безмолвно. Старшая легла на матрас рядом, не раздеваясь. Закрыла глаза. И прошептала, почти беззвучно:       — Ты в безопасности, — не для Юны. Для себя.

***

      Утро наступило без солнца. Свет пробивался тускло — через заклеенные окна и пыльное стекло. В школе пахло телом, влажной одеждой, разогретыми консервами. Тепло было условным: грел воздух, но не стены. И всё равно — здесь было безопаснее, чем где-либо за последние дни. Рюджин проснулась раньше Юны. Сидела у двери, обутая, с оружием на коленях. Просто ждала, когда кто-то придёт за ними. Так и произошло. Щелчок. Дверь открылась без стука. На пороге — та самая женщина с винтовкой.       — Подъём. Все ждут, — она не улыбалась, не грубила. Просто говорила, как будто повторяла инструкции. Рюджин подняла Юну лёгким касанием плеча.       — Собрание, — сказала тихо. Юна сразу проснулась. Слово собрание теперь звучало как суд.       В актовом зале было холодно. Когда-то тут стояли стулья. Теперь — старые парты, вытащенные из классов. Люди сидели в кругу. Четверо. Все разные — по возрасту, по взгляду, по виду рук. Но в каждом — усталость, как шрам под кожей. В центре — пустое пространство. Там теперь стояли они: Рюджин и Юна. Кто-то уже ел. Кто-то курил. Кто-то молчал. Йеджи стояла у стены, как будто не участвует. Но смотрела — прямо на Рюджин.       — Представьтесь, — сказала женщина с винтовкой. Та, что, как оказалось, зовут Чон Соён.       — Шин Рюджин. Это Юна, моя сестра. Нам... двадцать и семнадцать. Бродим с третьего дня после вспышки.       — Умеешь стрелять? — спросила другая — с голосом уставшим, но точным. Блондинка с тёплым платком на шее. Это была Джису.       — Да, — коротко.       — Ты стреляла по людям? — вмешалась ещё одна девушка. Тихо, но строго. Глаза у неё были как вода: прозрачные и холодные. Кажется, Рюджин слышала, что Соён обращается к ней по имени Эри.       — Только по тем, кто не мог быть спасён.       На секунду — тишина. Потом мужчина, казалось бы самый грозный из всех присутствующих, усмехнулся, откидываясь на спинку.       — Лучше, чем некоторые, кто к нам приходил.       — У нас свои правила, — сказала Соён, — Оружие под контролем. Выходы — по разрешению. И если кто-то ведёт себя как угроза — мы не рискуем.       — Я не угроза, — ответила Рюджин спокойно.       — Это решаешь не ты.       Опять — пауза. Тишина. Юна всё это время молчала, прижавшись к плечу сестры.       — Она ребёнок, — сказал всё тот же мужчина, — А у нас остались дети?       Никто не ответил. И тогда Йеджи оттолкнулась от стены. Медленно подошла. Встала рядом с Джису. Говорила, не повышая голоса:       — Они не слабые. У Рюджин — рука не дрогнула, когда она отдала оружие. Юна держится рядом. Молчит. Слушает, — она посмотрела на остальных, — Если мы не берём таких, как они — то кого мы берём?       — Голосуем?       Почти все подняли руки. Соён опустила блокнот, сделала пометку.       — Останетесь. Пока — на испытательный. Если что-то пойдёт не так — вы знаете, что будет.       — Знаем, — Рюджин кивнула. И в эту секунду Юна впервые заговорила:       — Спасибо.       — Завтра — распределение. А пока — отдыхайте. Не стойте на виду, — Йеджи развернулась и пошла первой к выходу. Рюджин смотрела ей вслед. И впервые за долгое время не чувствовала себя вне. Почти незаметно — но как будто одна нить уже натянулась.

***

      На следующий день Рюджин выдали щётку. Без слов. Просто сунули в руки и указали жестом — вниз, в спортзал. Чистить пол. Мыть старую кровь. Кто-то когда-то упал там, оставив за собой тёмный след от двери до колонны. Его уже не было. Только след. Юну отправили в хранилище, помогать Джису. Сортировка. Консервы, бинты, вода, одежда. Всё, что могли собрать за последние недели. Джису объясняла спокойно, мягко. Говорила тихо, будто опасалась испугать.       — Это пока, — сказал мужчина, которого звали Чан, когда Рюджин спросила о заданиях. Он сидел в коридоре, жевал сухой хлеб и выглядел уставшим даже за своими улыбками, — Присматриваемся. Слушаем, как ты дышишь. Как ходишь. Кому улыбаешься, а кому — нет.       Рюджин ничего не ответила. Просто пошла туда, куда велели.       В спортзале было холодно. Тусклое небо проглядывало через разбитые стекла. В углу стояли сломанные мячи, покосившийся тренажёр и старая скамейка с остатками серой краски. Пол тянулся в длину, как коридор. На нём — пятна. Некоторые — старые, выгоревшие. Другие — свежие, будто кто-то недавно решил умереть именно здесь.       Рюджин опустилась на колени и начала тереть. Вода в ведре быстро потемнела. Её движения были короткими, точными. Спина болела, пальцы зябли, но в этой боли было что-то простое, даже привычное. Работать — значит жить. Пока ты что-то делаешь — ты здесь. Где-то за спиной хлопнула дверь. Она не обернулась.       — Ты неправильно держишь щётку, — сказала Йеджи. Голос был не раздражённым, не поучающим — просто констатирующим. Как будто не про чистку пола, а про то, как человек стоит, дышит, держит себя в теле. Рюджин медленно обернулась. Йеджи уже спускалась по лестнице. Без оружия. В спортивных штанах, со скрещёнными на груди руками.       — Я мою пол, — тихо сказала Рюджин.       — Но ты при этом не расслабляешь плечи. И всё время смотришь через плечо, — Йеджи подошла ближе, — Ты всё ещё на боевом. Даже в уборке.       — Я не доверяю этому месту.       — И правильно, — Йеджи опустилась рядом. Без лишних слов взяла вторую щётку, — Я покажу, как. Быстрее и проще. Это тебе ещё пригодится.       Они терли пол рядом. Две тени на холодном паркете. В зале не было никого, кроме них. Только ритмичный скрип ткани по дереву, плеск воды и короткие выдохи.       — Юна... справится? — спросила Рюджин.       — Джису знает, что делает, — ответила Йеджи, — Она не обидит.       — Я знаю. Просто...       — Ты боишься не за неё, а за себя. Боишься, что она справится без тебя, — Рюджин замерла. Рука с щёткой застыла над полом. Йеджи продолжила, — Я тоже потеряла. Не сестру. Подругу. Мы были... вместе до самого начала. А потом — одно движение, и всё, — тишина, — И вот теперь ты моешь пол. А я — учу тебя, как это делать.       Рюджин медленно повернула голову. Йеджи всё ещё смотрела вперёд. Серьёзно, спокойно. Но в уголках губ — слабая, почти незаметная складка. Усталость, знакомая.       — У тебя всё ещё вид бойца, — сказала она, — Но ты не враг.       — А ты всегда так... оцениваешь? — спросила Рюджин.       — Только тех, кто может остаться.

***

      Хранилище находилось в подвале. Сырой бетон, низкий потолок. Старые лампы висели на проводах, тускло мерцали. Воздух пах пылью, сухим горохом, железом. Юна сидела на корточках у открытой коробки. Вытаскивала один за другим: консервы, сухое молоко, рис, крупу. Каждую банку проверяла на дату. Там, где надпись стерта — брала фломастер и писала от руки, прямо по крышке: «проверить». Джису сидела напротив. На ней был свитер с длинными рукавами, заправленными в перчатки. Волосы собраны, как у учителей — высоко и практично. В руках — блокнот и старый чёрный фломастер.       — Ты пишешь красиво, — сказала она.       — Что? — Юна подняла взгляд.       — Цифры. Ты пишешь их чётко, как бухгалтер. Я у тебя всё потом перепишу, ладно?       Юна чуть кивнула. Потом — едва заметная улыбка. Та, которая появляется от простого: кто-то заметил, как ты что-то делаешь. Не похвалил — просто увидел.       — Мне нравится порядок, — сказала Шин.       — Мне тоже. Только раньше я в нём терялась. А теперь — держусь за него, — Джису опустила взгляд на коробку перед собой, — Я раньше учила детей. Они думали, что можно прийти на урок и ничего не делать. А я заставляла. Даже самых ленивых.       — Вы были строгой?       — Да, — усмехнулась Джису, — Но справедливой. По крайней мере, я так надеялась, — пауза, — А ты? Училась до всего?       — Да. Первый курс. Дизайн. Но я плохо помню последние дни. Всё как в дыму.       Они замолчали. Только шелест банок и тонкий стук крышек. Джису смотрела на Юну не как взрослый — не сверху, а вровень. Без жалости, без попытки влезть в душу. Просто — видела.       — У тебя очень прямые плечи, — вдруг сказала она.       — Это хорошо?       — Это говорит о том, что ты держишься. Даже когда страшно.       — Мне всё ещё страшно.       — Мне тоже, — тихо.       Снова пауза. Юна взяла ещё одну банку, повертела, и вдруг сказала:       — Рюджин сказала, что если со мной что-то случится, она всех перебьёт. Даже тех, кто нам помог.       — Это любовь, — сказала Джису.       — Это страх.       — А ты хочешь быть рядом с кем-то, кто не боится за тебя?       Юна опустила глаза. Фломастер в руке Джису царапнул бумагу.       — Я... просто хочу, чтобы меня не бросали. Даже если веду себя как-то не так.       — Хочешь — останемся здесь подольше. Тут тихо, — Джису поднялась на ноги, потянулась, поправляя рукава.       Юна кивнула. И впервые с тех пор, как они пришли в это место — села ближе к кому-то. Не к Рюджин, а к другому человеку. Просто рядом. Не прикасаясь, но уже — доверяя.

***

      Неделя прошла без катастроф, а значит — по местным меркам, хорошо. Рюджин выполняла всё, что давали: чистка, дежурство у ворот, переноска коробок, сопровождение разведки. Она не жаловалась, не говорила лишнего, не смеялась. Её движения были резкими, точными. Голос — коротким. С ней не ссорились, но и не подходили близко. Юна — наоборот. Каждое утро она встречала с тихим «доброе утро». Она собирала остатки еды после завтрака, сортировала одежду в кладовке, рисовала на стене мелом примитивные схемы склада — аккуратно, по линейке. К вечеру второго дня она уже знала, как зовут всех. Черён научила её держать нож правильно. Эри — бинтовать руку. Чан — шутить в неподходящий момент.       — Ты словно давно здесь, — сказала Джису, когда они вновь занимались сортировкой вещей.       — Я просто не хочу быть одна, — ответила Юна.       Рюджин видела это со стороны. Как Юна сидела рядом с Эри, перебирая запасы. Как смеялась, когда Чан показывал ей, как нести две банки одной рукой. Как молчала рядом с Джису, просто глядя, как та записывает что-то в свой блокнот. Юна не навязывалась. Но она была везде — ненавязчиво, по чуть-чуть. Как трава, прорастающая через щели.       А Рюджин… Она делала, что нужно. Говорила, когда спрашивали. Йеджи несколько раз тренировала её — сначала физически, потом уже стрельбу. Без слов, без похвалы. Только движения. Рюджин впитывала. Они почти не разговаривали, но между ними что-то медленно формировалось. Не интерес. Не симпатия. Пока — просто понятие. Как у людей, которые одинаково держат спину. Которые не отворачиваются при крике. Которые спят с ножом рядом. Иногда Рюджин замечала, как кто-то кидает взгляд на неё — будто оценивает. Чаще всего — это была Соён. Тихая, наблюдательная, холодная. Иногда — Эри, всё ещё настороженная. Но они не говорили. Просто следили. В конце недели Соён подняла глаза от блокнота, сверила что-то и сказала:       — Срок вышел. Остаётесь.       Рюджин кивнула. Юна улыбнулась. Больше никто ничего не сказал. Просто все продолжили жить.       Следующий день начинался с холода. Сырая утренняя роса стекала по асфальту, тёмному и растрескавшемуся, как кожа на старых руках. Рюджин стояла на заднем дворе школы — в широких штанах, в куртке, которую выдали со склада. Безоружная. Только перчатки. Йеджи ждала её уже минут пять. Просто в майке и со связанными назад волосами. Она держала палку — учебную, но с тяжестью железа внутри. Взгляд у неё был такой же, как в первый день: прямой, хищный.       — Поздно, — сказала Йеджи.       — Мы договорились на восемь, — сухо ответила Рюджин.       — У нас в группе встают в шесть. Кто позже — тот уже мёртв, — она сделала шаг вперёд, — Начнём.       Тренировка не начиналась с объяснений. Йеджи бросила палку на землю.       — Подними. Нападай.       Рюджин молча наклонилась, взяла её. В руках — тяжёлая. Скользкая от влаги. Она резко шагнула вперёд и нанесла удар сбоку — быстрый, чистый. Йеджи уклонилась. Без усилия.       — Слишком читаемо.       — Это первый удар.       — И он должен быть последним.       Следующий — удар сверху. Йеджи снова отступила, схватила её за руку, резко толкнула в бок. Рюджин едва удержалась на ногах. Сердце билось в висках. Рука отозвалась болью.       — Ты дерёшься, как человек, который не хочет убивать, — сказала Йеджи.       — Я и не хочу.       — А придётся.       Рюджин снова шагнула вперёд. Теперь — быстрее. Удар в плечо. Ещё один. Йеджи отбила оба, не изменившись в лице.       — Ты всё ещё держишь равновесие так, будто ждёшь чьего-то одобрения.       — Я просто делаю, что надо.       — Нет. Ты пытаешься быть хорошей.       Йеджи резко ударила в ответ — по корпусу. Рюджин отлетела назад, упала на колено. В лёгких — резкий вдох. Пыль во рту.       — Слабая, — сказала Хван. Спокойно. Не как оскорбление. Как диагноз. Рюджин медленно подняла голову. Йеджи не подошла ближе. Просто стояла, глядя на неё сверху вниз, — Ты сильная физически. Быстрая. Умная. Но ты — слабая. Потому что боишься сломаться.       — Я не боюсь, — процедила Рюджин, сжимая пальцы.       — Тогда встань. И бей так, будто хочешь, чтобы я упала.       Рюджин поднялась. Медленно. Палка в руке дрожала — не от боли. От ярости. Она шагнула вперёд — резче, чем раньше. Удар — в бок, разворот — вверх, ложный выпад, снова вниз. Йеджи отступила, с трудом парировала. Один шаг назад. Второй. И Рюджин не остановилась.       — Вот так, — коротко бросила Йеджи.       — Ненавижу тебя, — выдохнула Рюджин.       — Значит, живёшь, — старшая едва заметно улыбнулась.       Пыль осела на ладонях. Рюджин снова шагнула вперёд — теперь не думая, не анализируя. Просто — двигалась. Палка — продолжение руки. Плечи — напряжены. Мышцы — горят. Йеджи отступила. Один поворот — уклон. Другой — встречное движение. Их палки столкнулись с сухим стуком, будто дерево по кости. Потом — удар. Йеджи точно целила в бедро. Рюджин вздрогнула, не успела увернуться, потеряла темп. Йеджи снова ударила — в плечо. Потом в грудь. Воздух вылетел из лёгких. Рюджин пошатнулась. Сдержалась. Не упала.       Йеджи не остановилась. Она двигалась ровно, стабильно. Не с яростью, а с холодной уверенностью. И это бесило. Бесило, как легко ей всё даётся. Как она смотрит — будто уже всё про тебя знает. Как она не кричит, не дышит тяжело, не срывается.       Рюджин снова рванула вперёд. Палка срывалась с рук, но пальцы удерживали. Она била — слева, справа, по воздуху, по защите. И всё мимо. Йеджи снова увернулась. Потом — лёгкий толчок плечом. Рюджин отлетела в сторону, спиной к стене.       — …достаточно, — прозвучал голос. Тихий. Почти равнодушный.       Но это «достаточно» прорезало кожу. Оно звучало как: «Ты не справилась». Как: «Ты — не ты». Рюджин стиснула зубы. Поднялась. Снова — вперёд. Грубее. Шире. Удары уже не были точными. Они были — яростными. Не контролем, а огнём.       Йеджи впервые сделала ошибку. Неполный уклон. Короткое замешательство. И Рюджин ударила — в живот. Глухой стук. Хван отступила на шаг. Глаза расширились. Дыхание вырвалось с хрипом, но она не упала. Они стояли друг против друга, обе тяжело дыша. В этом мгновении не было победы. Была только злость. На себя. На мир. На ту, кто не падает.       Рюджин отбросила палку. Шагнула ближе. Сжала кулаки. И ударила. Не по учебному. Не по правилам. По щеке. Сухо. Резко. С глухим звуком кожи по коже. Йеджи вздрогнула, но не ответила. Только стояла. Смотрела. Принимала. Шин тяжело дышала. Руки дрожали. Слёзы подступили к глазам, но не вышли.       — Прекрати, — только прошептала она, — Прекрати видеть меня насквозь.       Йеджи медленно вытерла угол губы. Повернулась и ушла, не сказав ни слова. Рюджин осталась стоять одна. В холоде. В ярости. С собой.

***

      Вечера здесь были особенными. Не из-за уюта — его не было. Не из-за тепла — батареи оставались мёртвыми. Но в этот час школа казалась менее чужой. Люди собирались ближе. Оружие — рядом, но не в руках. Голоса — тише. Ложки — стучали по металлу. Запах тушёнки — постоянный, невыносимый, но привычный.       Чан наливал еду аккуратно. Половник дрожал в его руке — из-за усталости или старой травмы. Он не жаловался. Просто ел последним. На этот раз — рис, консервированная фасоль, что-то похожее на мясо. Рюджин села рядом с Юной, та смотрела в сторону, где Джису что-то шептала Эри, наклоняясь через ящик вместо стола. Все были на месте. Кроме одной. Место Йеджи — пустовало. Чан взглянул на дверь.       — Она говорила, что не придёт? — спросил он.       — Нет, — ответила Соён, — Обычно всегда приходит.       Рюджин ела медленно. Каждое движение ложки казалось нарочито точным. Она не спрашивала, где та. Но взгляд её — то и дело скользил в сторону коридора. Черён появилась позже. Проверила, все ли на месте. Заметила пустое место. Задержалась взглядом на Рюджин.       — Ты закончила?       — Да, — коротко. Черён подошла ближе. Говорила тихо, почти шёпотом, но её слышала только она.       — Найди Йеджи. Она иногда уходит. Далеко не уходит, но... — пауза.       — Но если её долго нет — это плохо?       — Это значит, что она хочет, чтобы её никто не нашёл. А ты — попробуй.       Рюджин не ответила. Просто встала. Поставила пустую миску в ящик. Надела куртку. Юна подняла голову, не спрашивая — просто глядя. Рюджин кивнула ей — коротко. Я скоро. И вышла.       На дворе пахло дымом и пеплом. Ночь была тёплая, но злая. Ветер шёл с крыши, где кто-то раньше жёг что-то лишнее. По коридорам гуляли сквозняки, хлопали двери, шорохи были неотличимы от шагов. Рюджин шла медленно. Вниз, мимо спортзала. На лестницу, ведущую к старому выходу, заколоченному, но с разбитым стеклом. Потом — вверх, к чердаку. Потом — на крышу. Йеджи нигде не было. Всё в этих местах — дышало её отсутствием.       Рюджин остановилась у окна. Ветер тронул её волосы, трепал полы куртки. И тогда, только тогда — она услышала. Глухой звук. Где-то на заднем дворе. Там, где тренировались. Где гулкий бетон под ногами, и мёртвые листья, и перила, за которые можно держаться, чтобы не упасть. Рюджин развернулась. И пошла туда.       Задний двор был пуст. Ночь вымазала его в серый, растворяя края. Листья тихо шуршали у стены, время от времени — капала вода из старой трубы. Воздух был сухой, но с запахом металла. Рюджин остановилась у края. Тень двигалась по двору — рвано, точно. Резкие шаги. Удары. Развороты.       Йеджи. Одна. Без куртки, в чёрной майке. Волосы собраны, спина напряжена. На руках — бинты, белые, впитавшие влагу. В пальцах — всё та же учебная палка, но движения её были не учебные. Она била в пустоту. Тренировалась как будто с кем-то. Или с собой. Каждое движение было продуманным. Точность — как у бойца, которому уже не надо думать. Она отступала, поворачивалась, скользила по щебню — как танец. Только без музыки. Только с дыханием.       Рюджин просто встала в тени. Смотрела. Йеджи ничего не заметила — или сделала вид. Она продолжала двигаться. И в этом движении было что-то личное. Как будто она очищалась. Не злость. Не ярость. Что-то другое. Боль — сдержанная. Молча прогоняемая. Рюджин не отводила взгляда. Она следила — не за техникой, не за темпом, а за телом. Плечи Йеджи — широкие, но не тяжёлые. Руки — сильные, сухие, без излишков. Шея. Сжатая челюсть. Выступающие ключицы. Как будто каждая часть знала, что делать. Даже когда разум молчит.       И вдруг — короткий сбой. Йеджи оступилась на гравии, подбив ногу. Рюджин вздрогнула, хотела сделать шаг вперёд, но та уже выровнялась. Вернулась в ритм, будто ничего не случилось. Она красивая. Мысль пришла тихо. Не как утверждение. Как признание, вырвавшееся из груди. Без причины. Без позволения. Рюджин напряглась. Сделала полшага назад. Пальцы замерли на рукаве. Сердце стучало чуть быстрее. Йеджи остановилась. Словно почувствовала. Не обернулась. Просто стояла, дыхание ровное, спина — к ней.       Рюджин не знала, сколько времени прошло. Они обе молчали. Просто были. И в этом быть было странно спокойно.       Хван стояла спиной. Рюджин не двигалась — только смотрела. И тогда, в полной тишине, где слышно было даже, как капает с крыши вода, прозвучало:       — Ты хороший боец, — голос спокойный, даже усталый. Как будто не ждала ответа. Как будто просто… знала.       Рюджин вздрогнула. Не от слов — от того, что их сказали именно сейчас. После всего. После удара. После злости.       — Тогда почему… — начала она, но замолчала.       — Потому что ты сдерживаешь себя, — Йеджи чуть повернула голову, но не до конца. Только профиль, едва уловимый в лунном свете, — Кулаки. Слова. Чувства. Всё держишь внутри. Пока тебя не прорвёт.       — Так безопаснее, — выдохнула Шин, — Когда ты держишь.       — Нет. Это просто оттягивает момент, когда боль ударит сильнее, — Йеджи повернулась наконец. Спокойный взгляд. Влажные волосы прилипли к шее. Она выглядела вымотанной. И живой, — Но ты всё равно хороший боец. Потому что, даже с этой болью, ты стоишь на ногах.       Рюджин смотрела ей в лицо. И не знала, что сказать. Потому что в этих словах было всё — принятие, уважение… и что-то ещё. Йеджи подошла ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы Рюджин почувствовала: её дыхание — не резкое. Ровное. Тёплое.       — Просто не прячься, — сказала она, — Это хуже любой слабости.       И пошла мимо. К ступеням. К тени. К себе. Рюджин осталась стоять. Одна. Но уже не так, как раньше. Словно в ней что-то разжали. Тихо. Осторожно. Но разжали.       Когда Рюджин вернулась в здание, было тихо. Шорохи за стенами, чьи-то редкие шаги в коридоре, свет из-под двери — всё это не нарушало ночного равновесия. Оружие давно убрали. Люди разошлись. Кто-то спал. Кто-то не мог.       В их общей комнате пахло старым деревом и порошком для стирки. Юна лежала на импровизированной кровати у стены, поджав ноги под себя. Одеяло сбилось, рука сжала угол подушки. Когда Рюджин вошла, сестра приоткрыла глаза. Слов не было. Старшая села рядом, медленно разуваясь. Движения — осторожные, будто лишний звук мог что-то испортить. Она не смотрела прямо на Юну, но чувствовала взгляд.       Секунды тянулись. Потом Юна чуть отодвинулась в сторону, освобождая пространство. Без слов. Без жеста. Рюджин легла рядом. Не прикасаясь. Просто — ближе. В голове было пусто. Или почти. Йеджи. Голос. Движения. Голая земля под ногами. Удары. И взгляд. Она закрыла глаза. Рядом Юна дышала ровно, почти неслышно. И в этом дыхании было что-то заземляющее. Напоминающее, что она — не одна. Рюджин чуть выдохнула. Тихо. Словно сдала что-то. И уснула.

***

      Прошло больше двух недель. Жизнь в убежище текла вяло и монотонно: утренние обходы, вечные запасы, дежурства и редкие, но напряжённые вылазки. Время здесь никто не считал — ни днями, ни часами. Его ощущали иначе: по тому, как рано Рюджин теперь вставала, по тому, как Йеджи дольше задерживалась во дворе, по тому, как от голосов в помещении становилось чуть теплее.       Они с Йеджи больше не казались чужими. Они почти не разговаривали, но всегда знали, где находится другая. В этой сдержанности было больше доверия, чем в любом обмене словами. Вечером, когда остальные разошлись — кто к Соён, кто в сортировочную с Юной и Джису — они остались на заднем дворе вдвоём. Там, где грубый бетон под ногами, где под стеной лежит тренировочная палка, а над головой тянутся ржавые водостоки.       Йеджи сидела на перилах, положив одну ногу на выступ. В выцветшей, тонкой футболке она выглядела особенно просто и спокойно — в её позе не было напряжения, только тишина после долгого дня. Рюджин подошла, молча кивнув в знак готовности.       — Разомнёмся? — спросила Хван, чуть наклонив голову. Она не смотрела в упор, не приказывала — это был вопрос, заданный как привычка. Рюджин ничего не ответила, просто взяла палку и заняла позицию напротив.       Движения шли в ритме дыхания. Отточенные, чёткие. За прошедшие недели дистанция между ними стала меньше. Теперь Йеджи не поправляла каждое движение. Иногда просто касалась запястья, иногда чуть трогала локоть, направляя. В её взгляде не было больше раздражения — только внимательность, почти спокойное принятие. После нескольких отработанных выпадов они остановились. Обе дышали чаще, но не тяжело — не уставшие, а включённые в одно и то же движение. Они стояли близко. Йеджи вытерла лоб тыльной стороной ладони и посмотрела на Рюджин.       — Ты стала двигаться спокойнее, — заметила она негромко. Рюджин кивнула.       — Я знаю, куда бью, — коротко ответила она.       — Ещё немного, и ты перестанешь хотеть, чтобы я упала, — сказала Йеджи и усмехнулась — без колкости, скорее с теплотой, как будто вспомнила что-то старое, не совсем неприятное. Рюджин едва заметно улыбнулась. Сдержанно, почти неосознанно. Но это была именно улыбка.       Йеджи не сводила с неё взгляда. Она смотрела долго, не отводя глаз, спокойно и открыто. В этом взгляде не было оценки. Только внимание, чистое и ровное. Шин не отступила. Не отвела взгляда, не замкнулась. Она просто выдохнула, позволив себе немного расслабить плечи, будто незаметно разжала что-то внутри. Йеджи опустила взгляд, затем шагнула назад.       — На сегодня хватит.       Рюджин снова кивнула, но не двинулась с места. Она осталась рядом, молча, ничего не говоря. И Йеджи не уходила. Они просто стояли рядом, в тени позднего вечера, не касаясь друг друга, не нарушая тишины. Между ними не было слов, не было просьб. Только спокойное присутствие, которое больше не казалось случайным. Что-то в этом молчании уже напоминало привязанность.       Хван просто стояла, опершись на стену, положив палку рядом. Рюджин всё ещё была рядом — на расстоянии пары шагов. Воздух между ними не тянулся неловкостью. Скорее — каким-то новым, непривычным спокойствием. Йеджи провела рукой по затылку, убирая налипшие от пота пряди. Затем медленно опустилась на бетон, вытянув ноги вперёд и сцепив руки на коленях. Жест был непривычно небрежным для неё — без напряжения, как будто она позволила себе устать. Рюджин молча села рядом. Они смотрели перед собой, в темноту. За забором тихо потрескивали ветки, где-то вдалеке стонал ветер. Но город молчал. И мёртвые сегодня тоже. Ночь была редкой — не пугающей, просто пустой.       — Здесь тише, — сказала Йеджи. Голос её прозвучал низко, чуть хрипло, — Чем внутри.       Рюджин не ответила. Она тоже чувствовала это. Йеджи потянулась за флягой, отпила один глоток, передала её Рюджин. Та взяла. Пальцы коснулись друг друга — случайно. Обе промолчали.       — Я уже говорила, что раньше тоже учила, — вдруг сказала Йеджи, — Людей. Дети, взрослые, — пауза, — Удары, приёмы, дыхание. Всё, чтобы тело двигалось правильно. Чтобы запомнило, как защищаться, если мозг не успеет, — Рюджин чуть повернулась к ней. Йеджи не смотрела на неё. Говорила медленно, как будто не уверена, хочет ли это говорить, — У меня была подруга, — продолжила она. — Мы вместе работали. Она вела растяжку, я — выносливость. Мы часто смеялись, ругались, ели лапшу на полу после вечерних классов. Она… — Йеджи замолчала. Пальцы её крепче сжали колени, — Когда всё началось, она была со мной. Первые сутки мы прятались в спортзале. Потом — решили бежать. Не успели.       Тишина. Долгая. Но Рюджин не прерывала.       — Я хотела вернуться за ней, — продолжила Йеджи, и голос у неё чуть дрогнул, — Но её уже не было. Или… уже не та. Я не знаю, — она замолкла. Рюджин не смотрела прямо на неё. Сидела рядом. Просто слушала. Йеджи вдруг выдохнула, чуть усмехнувшись — не весело, а будто со стороны на себя посмотрела, — Теперь я учу людей бить по головам, чтобы не умереть, — голос снова стал ровным, — Забавно, как всё сводится к самому простому.       — Это не просто, — тихо сказала Рюджин. Йеджи посмотрела на неё. Долго. Внимательно.       — Знаешь… ты мне кого-то напоминаешь.       — Кого?       — Себя, — её губы чуть дрогнули, — Тоже молчала, злилась. Всё пыталась доказать через силу, — она снова отвернулась, — И тоже держала в себе то, что не просили держать.       Они снова замолчали. Но молчание это уже не было тяжёлым. Оно было полным. Плотным, как одеяло в холодную ночь. Рюджин медленно поднялась на ноги. Протянула руку.       — Пойдём. Пока ещё можно поспать пару часов.       Йеджи подняла взгляд, словно удивившись жесту, но взяла её ладонь. Твёрдо. Без напряжения. И пошла за ней.       Коридоры были полутёмными. Старые лампы мерцали жёлтым светом, создавая тени на стенах. Где-то хлопнула дверь, кто-то прошёл босиком, но в целом здание спало. Оно дышало тяжело и урывками, как организм после долгого бега. Рюджин и Йеджи шли рядом. Молча. Их плечи почти касались друг друга, но никто из них не спешил сделать шаг в сторону. У поворота они замедлились одновременно. Из одной из комнат — та, что раньше считалась «просто складской» — вышла Юна. На ней была чужая толстовка, длинная, с обрезанными рукавами. Волосы — растрёпаны. В руке — кружка. Она на цыпочках пробралась через коридор, а через пару секунд, из той же комнаты, выглянула Джису. Улыбка на её лице была сонной, но настоящей. Юна вернулась. Дверь мягко закрылась за ней. Йеджи остановилась, едва повернув голову. Уголки её губ дрогнули.       — Юна уже полностью очаровала Чхве, — сказала она полушёпотом, — Похоже, та теперь даже спать без неё не может, — в голосе Йеджи не было насмешки. Скорее — удивлённая нежность, будто она впервые увидела что-то тёплое и не знала, как на это правильно реагировать.       Рюджин ничего не ответила. Только сдержанно выдохнула носом, и уголки её губ тоже чуть дрогнули. Было в этом что-то неловкое — не от них, а от того, что между ними становилось теснее. Йеджи на секунду замолчала. Потом опустила взгляд, потеребила край рукава. И неожиданно, не глядя на неё, негромко сказала:       — Если хочешь… можешь остаться. У меня. Просто чтобы не идти по пустому коридору, — она усмехнулась чуть натянуто, будто сразу пожалела этих слов, — Хотя, может, и мне проще будет уснуть не одной.       Рюджин посмотрела на неё. Ни удивления, ни испуга в её лице не было. Только что-то мягкое, почти невесомое. Она кивнула. Почти незаметно.       — Ладно.       Они снова пошли. Тихо, шаг в шаг. Слов было достаточно. Всё остальное — останется в тишине.

***

      Комната Йеджи была почти пустой. Старый шкаф, самодельная полка, походный матрас, застеленный аккуратно. Одеяла — два. Подушки — разные. В углу — свернутая куртка, у стены — фонарик. Остальное пространство было чистым. Йеджи зашла первой, повернула тумблер света. Лампа замигала, и Рюджин почувствовала лёгкий запах мыла — чужого, но теперь знакомого.       — Если хочешь, можешь взять эту, — Йеджи протянула вторую подушку.       Рюджин взяла её. Их пальцы вновь соприкоснулись. На секунду, но в этой секунде было что-то другое. Не просто контакт. Что-то намеренное. Они обе замерли. И не отстранились сразу. Йеджи чуть подняла глаза. В её взгляде не было вопроса. Не было напряжения. Просто что-то тёплое. Внимательное. Рюджин отвела взгляд, но только на миг.       Она опустилась на матрас, лицом к стене, укрылась до груди и притянула подушку ближе. Йеджи легла рядом — немного поодаль, но не далеко. Свет был выключен. Они лежали в темноте, и комната дышала вместе с ними.       — Тебе удобно? — спросила Йеджи чуть позже. Голос её был тише, чем обычно. Тише даже шорохов за дверью.       — Да.       Некоторое время они просто молчали. Тишина казалась даже нужной. Как будто любое слово сейчас могло оказаться лишним, но потом Рюджин чуть повернулась. Нечётким движением — почти как случайно — коснулась плечом руки Йеджи. Не сильно. Не резко. И не убрала его. Йеджи не отстранилась. Наоборот, медленно повернула ладонь вверх. Рюджин не сразу поняла, но пальцы Йеджи остались раскрыты. Ждущие. И тогда Шин вложила в них свои. Осторожно. Пальцами к пальцам. Просто коснулась. Не крепко, не уверенно, но по-настоящему. Йеджи сжала их. Без усилия. Без намёка. Просто — ответила. Они лежали так, не двигаясь. Пальцы в пальцах. Ладонь в ладони. И этого касания оказалось достаточно, чтобы у Рюджин сжалось горло.       Это что-то значит. Мысль пришла резко, прямо. И она не пыталась от неё избавиться. Йеджи тоже не говорила ничего, но она не спала. И её пальцы чуть сжались сильнее. В темноте между ними больше не было ничего — ни злости, ни осторожности. Только тепло чужой кожи, которое стало своим.

***

      Утро было медленным. Свет пробивался в комнату не спеша, тусклым золотом ложился на стены и касался краёв матраса. Воздух был прохладным, но не колючим. Шумы из коридора ещё не начинались — только глухие шаги, где-то в другом крыле, и шелест ткани, как дыхание всего здания.       Рюджин проснулась первой. Йеджи лежала рядом, на боку, лицом к ней. Волосы упали на подушку, пальцы всё ещё сжимали её руку. Не крепко, но неосознанно — как будто за ночь это касание стало чем-то привычным. Рюджин смотрела на неё, стараясь не двигаться. В груди было тихо, как перед грозой — не от страха, а от ожидания. Йеджи пошевелилась. Открыла глаза. Некоторое время они просто лежали, глядя друг на друга, не разрывая ни взгляда, ни прикосновения. Потом Йеджи заговорила. Голос её был хрипловатым от сна, но в нём не было ни нерешительности, ни смущения.       — А какой в этом всём смысл, если мы всё равно можем умереть в любой момент?       Рюджин чуть нахмурилась. Она не сразу поняла, к чему это, но Йеджи уже смотрела на неё по-другому — не тяжело, не требовательно. Просто ясно. Честно. Без колебаний.       — Ждать? Делать вид, что не чувствуем? — Йеджи чуть качнула головой, — Мы слишком хорошо знаем, что ничего нельзя оставить «на потом».       Рюджин не ответила. Она не знала, что сказать. Потому что внутри всё уже знало. Йеджи не дала ей времени. Она подалась вперёд, не спеша, мягко. Лоб к лбу. Тепло дыхания между ними. Потом коснулась губами. Поцелуй был спокойным. Не требовательным. В нём не было жадности — только решение. Йеджи целовала так, как будто знала: это не начало и не конец. Это просто правда, которую нельзя больше держать внутри. Рюджин не отстранилась. Не дёрнулась. Она ответила. Сначала осторожно — будто пробуя. Потом чуть смелее — будто разрешая себе. Когда они отстранились, ни одна не отвела взгляда. Йеджи выдохнула и снова легла рядом, ближе, чем раньше. Слов больше не было. И не требовалось. Утро уже начиналось, но в этом утре они были не просто живы. Они были — вместе.       Дверь распахнулась так резко, что она ударилась о стену. Воздух в комнате сразу надломился. Йеджи приподнялась на локтях, Рюджин почти одновременно с ней.       — Йеджи! — голос Эри срывался. Она уже запыхалась, будто бежала по лестнице, — Черён только что вернулась с поста. К школе кто-то приближается.       — Сколько? — Йеджи мгновенно поднялась с матраса, движения — точные, собранные. Вся сонливость исчезла в один миг.       — Толпа, — Эри глотнула воздух. — Она не уверена, кто это. Много. Слишком организованны для зомби.       Рюджин уже натягивала куртку. Кроссовки — у матраса, рядом лежал её нож. Она схватила его прежде, чем додумать, что именно делает. Йеджи подошла к шкафу, выхватила закреплённый на стене дробовик. Снаряжение — привычным движением на плечо. Всё происходило молча, быстро. Их глаза встретились на секунду. Только что в этих взглядах было утро. А теперь — готовность. Эри нервно перелистывала в памяти, что ещё сказать.       — Соён уже на крыше. Чан на позиции. Джису с Юной проверяют запасы. Нам нужно…       — Мы поняли, — резко перебила Йеджи. Не грубо. Просто уже в режиме действия, — Показывай, где Черён.       Эри кивнула и рванула обратно в коридор. Рюджин и Йеджи бросились за ней. По дороге — резкий запах металла и тишина. Школа, спящая секунду назад, просыпалась рывком — как организм, которому влили адреналин. С каждым шагом становилось яснее: эта толпа приближалась.       Тревога не кричала — она дышала в воздухе, в жёстких движениях, в коротких взглядах. Черён стояла у окна второго этажа, прищурившись. Через треснувшее стекло было видно, как между покосившимися машинами и мусорными баками движется группа. Пятна серого и чёрного. Они шли не зигзагом, как ходоки. Они двигались целенаправленно.       — Это не мертвецы, — проговорила она, — Слишком собраны. Слишком прямые.       — Сколько? — Йеджи подошла сзади, рядом с ней — Рюджин, за плечом — Эри.       — Больше десятка. Оружие точно есть, видела блеск. Один с ружьём. Ещё пара — в бронежилетах, — Черён говорила сдержанно, как в прошлой жизни — на допросе или при задержании, — Они идут к нам. Не мимо. Прямо к школе.       Рюджин стиснула зубы. В груди всё сжалось. Она не боялась — ещё нет. Но тело уже готовилось — как перед прыжком в воду: холод внутри, жар в пальцах. Йеджи шагнула ближе к окну, вглядываясь. Её лицо оставалось спокойным, но Рюджин заметила, как напряглась линия челюсти.       — У нас десять минут, — сказала она.       — Или меньше, — вставила Эри.       — Всем на позиции. Перекрыть лестницу. Соён уже на крыше. Эри и Черён — к южному входу, — она посмотрела на Рюджин, — Ты со мной, — это прозвучало не как приказ. Скорее — как инстинкт. Рюджин кивнула. Она не думала. Просто знала: да. Они двинулись вниз, на первый этаж.       Шаги. Короткие, с паузами. Не мёртвые — не волочащиеся, не бездумные. Эти шли размеренно. Уверенно. Так ходят те, кто знает, что оружие — у них. С лестничной площадки слышался глухой хруст стекла. Кто-то наступил на осколки. Йеджи стояла напротив двери, опершись плечом о стену, и сжимала рукоять дробовика до боли в костяшках. Рядом — Рюджин. Без слов. Без вопросов. У неё в руках был нож и пистолет, проверенный трижды.       — Сколько времени прошло? — тихо спросила Рюджин.       — Семь минут, — ответила Йеджи, — Может, восемь.       Рядом, в коридоре за перегородкой, мелькнула тень — Бан Чан. Его плечо было перебинтовано с прошлой вылазки. Теперь он стоял у бокового окна, держа в руках винтовку, перезаряженную вручную. Соён наверху, на крыше, с ружьём. Черён — у южного выхода, с Эри. Джису и Юна — заперлись в кладовой с аптечкой и едой. Всё было распределено.       Рюджин никогда не видела, чтобы Йеджи выглядела настолько собранной. В ней не было лишнего движения. Даже дыхание стало медленным. Холодным. Снизу послышался металлический звук. Кто-то попытался открыть парадную дверь. Потом — серия глухих ударов.       — Пытаются понять, сколько нас, — тихо сказала Йеджи, — Надеются, что мало.       В её взгляде — спокойная решимость. Не без страха. Но сильнее страха — ответственность. За тех, кто прячется сейчас за тонкой деревянной дверью. За тех, кто прикрывает окна. За тех, кто остался.       — Они ещё не знают, что нас немного.       — Тогда пусть узнают не сразу, — сказала Рюджин. И в этой фразе была готовность.       Снова тишина. Долгая. Звенящая. Потом — хруст. Щелчок. Йеджи подняла дробовик. Рюджин шагнула вбок, у стены. На лестнице кто-то заговорил. Голос мужской. Грубый, обрывистый, будто он говорил сквозь зубы. Слов не разобрать — только тон. Требовательный. Уверенный, что его услышат.       — Они нас проверяют, — прошептала Йеджи.       — Не отвечай.       Тот, внизу, ещё раз ударил по двери. Громче. Потом раздался скрежет — они начинали взламывать замок. Не торопясь. Словно знали: времени у них больше, чем у тех, кто прячется внутри, но они не знали одного. Что внутри — остались не те, кто прячется. А те, кто будет драться.

***

      Воздух у южной стены был сырой. Запах пыли, земли, мокрой штукатурки. Эри сжалась за дверным проёмом, крепко держа в руках пистолет. Он был немного тяжёл для неё, но пальцы не дрожали. Черён стояла напротив — одна рука на холодной стали двери, другая — на кобуре.       — Слышала? — прошептала Эри.       — Два шага. Один споткнулся. Они идут по щебню, — тихо ответила Черён.       Тени скользили у разбитых стен школьного двора. Через решётку пробивался рассветный свет — тусклый, размытый. С каждым мгновением он вытаскивал из темноты силуэты: два… нет, три. Один нес канистру. У другого на плече — что-то длинное, похоже на трубу. Черён прищурилась.       — Они будут поджигать.       — Надо что-то делать.       — Не стреляем, пока не полезут, — холодно произнесла Черён, — Иначе выманим всех остальных раньше времени.       Они замерли. В этот момент даже дыхание стало незаметным. Один из мародёров подошёл ближе, наклонился. Другой оглянулся. И — щёлк. Канистра коснулась стены. Тот в кожаной куртке достал зажигалку. Раздался выстрел. Короткий. Ровный. Как отмеренный в метрономе. Тот, что держал зажигалку, отлетел назад. Его тело резко дёрнулось и рухнуло в пыль. Второй замер. Потом бросился в сторону. Эри резко выдохнула.       — Соён.       — Точная, как всегда.       С крыши не было крика. Не было команды. Только вторая пуля — ровная, быстрая, и второй нападавший упал лицом вперёд.       — Держим позицию, — сказала Черён.       Из глубины коридора раздался резкий грохот — восточный вход. Там, где были Йеджи и Рюджин. Началось.

***

      Сначала — звон. Потом — треск. Дверная ручка отлетела, ударившись о стену. В ту же секунду дерево треснуло, и тяжёлый ботинок выбил внутренний замок. Дверь распахнулась внутрь, ударив по шкафу, за которым пряталась Йеджи.       — Вниз! — резко.       Рюджин уже была в укрытии — за перевернутой партой, колени на полу, пистолет в руках. Она слышала каждый вдох Йеджи, каждый шаг, который эхом отдавался в пустом холле. Первый мародёр ворвался резко, без оглядки, с обмотанным лицом и ружьём в руке. Йеджи поднялась мгновенно — дробовик, один выстрел. Его тело отбросило назад, в проход. Второй, за ним, кинулся вбок, укрывшись у стены.       — Их трое, может, больше, — выкрикнула Йеджи, не поворачиваясь к Рюджин.       — Двое справа. Слышала шаги, — та ответила резко, точно, будто в ней сработал какой-то автоматизм.       Вторая фигура мелькнула у окна, с криком бросив внутрь дымовую шашку. В зале тут же завоняло горелой тканью и металлом. Воздух стал серым, сгоревшим.       — Сюда! — Йеджи потянула Рюджин к дальней двери, ведущей в коридор. Они двигались, пригибаясь, быстро. За спиной — топот, выкрики:       — Там двое! Там суки с оружием!       Выстрел. Пуля пронеслась мимо, ударила в стену. Рюджин резко развернулась, опёрлась коленом о пол и выстрелила в ответ — коротко. Попала — крик и тяжёлый глухой звук тела, падающего на лестницу. Йеджи перехватила дробовик ближе к стволу, чуть повернулась к ней:       — Прикрываешь?       — Да.       Хван рванула вперёд, сквозь клубы дыма, рывком оттолкнула дверь в соседнюю аудиторию. Изнутри — грохот. Кто-то швырнул в неё ящик. Она увернулась, вбежала внутрь, удар прикладом по лицу мародёру. Тот отлетел в угол. Рюджин подоспела следом. Слышала только удары, глухие, срывающиеся голоса. Сердце билось в горле. Она уже не думала. Только двигалась. Как с ней. Рядом с ней. Ещё один мародёр — у окна. Он навёл на Йеджи ствол.       — Йеджи! — крикнула Рюджин и выстрелила первой. Промах.       Выстрел от мародёра — слишком поздно. Йеджи пригнулась, ударила его ногой под колено. Он упал. Готов. Они остались вдвоём. На секунду — в тишине. Дым висел плотным облаком. В ушах звенело. Но пока — они были целы.       — Все? — Рюджин, тяжело дыша, держала оружие наготове.       — Здесь — да, — Йеджи повернулась. — Но это только начало, — в её голосе не было страха. Только злость и решимость, — Держишься?       — Пока ты рядом — да.       Они встретились взглядом. Молча. Долго. Это ещё не конец, но они вместе — и это единственное, что сейчас имеет значение.

***

      Коридор больше не дрожал от выстрелов. Они с Йеджи прошли по нему почти до конца — шаги быстрые, дыхание короткое. Двое из нападавших были мертвы. Ещё один — бежал, раненый. Остальные отступили, может, даже подумали, что внутри их больше, чем на самом деле. Пыль висела в воздухе. Стены — в следах выстрелов, в битом кирпиче. Кровь стекала на линолеум.       — Очистили, — выдохнула Йеджи.       Она остановилась, упёрлась плечом в стену, провела рукой по лицу, отгоняя пот и гарь. Рюджин кивнула. Она всё ещё держала пистолет, хотя пальцы уже начинали неметь. Слишком долго — в напряжении, в цели, в действии.       — Думаешь, это все?       — Один остался. Слишком медленно уходит, — Йеджи смотрела в окно. Её глаза сузились.       Рюджин шагнула ближе, собираясь проверить, но в тот миг услышала: щелчок. Звук. Слишком резкий. Слишком близко. Йеджи обернулась — слишком поздно. Мужчина с лицом в капюшоне вынырнул из-за угла, нацелил пистолет прямо на неё. Он был ранен, лицо — в крови, но рука не дрожала. Он не крикнул. Не выругался. Просто навёл ствол. Йеджи не успела среагировать. Промежуток — один вдох. Рюджин двинулась без звука. Без мысли. Без колебаний. Она толкнула старшую в сторону и встала между. Выстрел. Пуля ударила её в плечо — с глухим, сырым звуком. Тело рванулось назад, ноги подкосились. Она упала на колено, рука дрогнула. Пистолет выскользнул. Йеджи закричала. Не как в бою. Не как тренер. А так, как кричат только один раз — когда кто-то дорогой падает. Следом — дробовик. Один выстрел. Громкий, как удар молота по железу. Мужчина отлетел к стене, захлебнулся кровью. Всё стихло. Йеджи бросилась к Рюджин. На коленях, в пыли, обе руки — на её плечах, на её лице. Она трясла её, не сильно, но срываясь, голос дрожал.       — Ты… Ты с ума сошла?! Ты просто… — она сглотнула, выдохнула, — ты просто встала передо мной.       — Ну… Ты же не ожидала, — Йеджи опустила голову, лбом к её лбу. Пальцы всё ещё сжимали её куртку.       — Ты всё, что у меня осталось, — прошептала Хван, — И это пугает. Так, что я не знаю, как дышать.       Рюджин закрыла глаза. На секунду всё стихло: коридоры, школа, город. Было только это прикосновение. Этот голос. И её слова.

***

      Подсобка была крошечной. Раньше здесь хранили тряпки и ведра. Теперь — бинты, йод, скальпели. Свет дрожал, лампа мерцала, как будто не могла выдержать напряжения. Запах антисептика перебивался кровью и пылью. Йеджи сидела на коленях перед Рюджин, руки в перчатках — не потому, что боялась крови, а потому, что так просила Джису. Сама Джису с Юной остались у двери, проверяли оставшиеся дозы обезболивающего. Рюджин сидела на стуле, спина прямая, но плечо дрожало.       — Не геройствуй, — буркнула Йеджи, — Можно и постонать.       — Я не геройствую, — процедила Рюджин, зажмурившись, — Я просто не хочу, чтобы ты паниковала.       — Поздно, — Йеджи посмотрела на неё — не резко, но глубоко.       Она разрезала ткань рукава, вытащила кусок металла — пуля не прошла глубоко. Рюджин тихо зашипела, губы побелели. Плечо пульсировало огнём.       — Шшш… — старшая провела пальцами по её коже — чтобы успокоить, а не извиниться, — Всё хорошо. Всё уже не так страшно.       — Серьёзно? Я — с дырой в плече, ты — с лицом как у призрака, — Рюджин фыркнула.       — Потому что ты встала передо мной, — голос Йеджи стал тише. Не упрёк — только растерянность.       — Я даже не подумала, — призналась Рюджин, — Просто… увидела его, и всё.       Йеджи выдохнула. Движения рук стали осторожнее. Ткань бинта шуршала — тонко, почти убаюкивающе.       — Ты не должна была, — прошептала она. — А я не должна была позволить.       — А если бы ты оказалась на моём месте? — Рюджин опустила взгляд, шевельнула пальцами.       — Я бы тоже встала, — тихо сказала Йеджи.       Они замолчали. Йеджи закончила перевязку, обрезала лишнее. Её пальцы задержались на бинте чуть дольше, чем нужно. Потом поднялись выше — коснулись кожи рядом. Не уверенно. Просто — чтобы убедиться: тёплая, живая, рядом. Рюджин посмотрела на неё.       — Мы не умрём, да?       — Не сегодня. Не ты, — Йеджи наклонилась ближе. Слишком близко, чтобы говорить громко.

***

      Дверь в подсобку закрылась за их спинами. Рюджин шла медленно, прижимая руку к перевязанному плечу. Йеджи — рядом, без лишних слов. Не держала, не поддерживала, но каждый шаг — в унисон. Почти как дыхание.       Школа была тише, чем когда-либо. Коридоры, всего час назад гремевшие выстрелами и криками, теперь словно выгорели. Воздух был тяжёлым, наполненным сгоревшим деревом, пылью, копотью. И тишиной. Той самой, что наступает после боя. Не победы — просто конца.       Чан стоял у центрального входа, прислонившись к стене. Лицо — в ссадинах, правая рука перевязана. Он что-то чертил мелом на стене — схему, вероятно. Или считал.       — Вода отключена. Половина окон разбита, но крышу они не задели, — произнёс он, заметив их, — Нам повезло. В каком-то больном смысле.       — Потери?       — Никого. Даже часть их убежали. Или умерли, — Чан вздохнул. — Один остался на лестнице. Я его запер. Умирает, — пауза, — Мы не будем добивать.       Йеджи кивнула снова. Она не спросила, зачем он это говорит. Просто приняла. Как факт, как решение. Соён появилась с лестницы. Без шлема, волосы мокрые от пота. Ружьё — за спиной. Лицо испачкано порохом, взгляд тяжёлый. Она подошла, посмотрела на Йеджи, потом на Рюджин.       — Ты? — сухо.       — Пуля в плечо. Несмертельно, — ответила Йеджи вместо неё.       Соён кивнула, коротко. Потом вдруг подняла руку и коснулась лба Рюджин — легонько, будто проверяла, здесь ли она на самом деле.       — Хорошо, что ты ещё можешь шипеть.       — Я даже могу ругаться, если надо, — пробормотала Рюджин. Соён впервые с утра усмехнулась — устало, по-настоящему.       — Юна и Джису? — спросила Чон.       — В порядке, — сказала Йеджи, — Джису уже всё стерилизует. Юна… тряслась, но держалась. Она сильнее, чем кажется.       — Она не одна, — сказала Рюджин.       Некоторое время никто не говорил. Просто стояли: у стены, среди пепла и пуль, между разбитыми окнами. Живые.       — Остатки снаружи? — спросила Йеджи.       — Ушли. Но мы выставим дежурство, — Чан оттолкнулся от стены, — Этой ночью никто не должен остаться один.       Он ушёл первым, унося с собой карты и молчание. Соён — следом, медленно, с тенью на лице. Они остались вдвоём. Рюджин тяжело опустилась на пол. Йеджи села рядом. Ближе, чем раньше. Они не касались друг друга. Но рядом было достаточно.       — Ты ведь снова бы так сделала, да? — спросила Йеджи.       — Да, — ответила Рюджин.       — И я бы тоже.

***

      Солнце уже опустилось за крышу, но в школьной столовой ещё горел свет — тусклый, от лампы на аккумуляторе, и одинокий. Комната была наполнена запахом тушёного риса, трещанием старого термоса и едва слышным гулом голосов. Они ели молча, но это молчание было другим. Не тяжёлым — просто усталым.       Юна сидела рядом с Джису, облокотившись на её плечо. Эри дремала, подперев голову рукой, ложка всё ещё сжималась в пальцах. Чан считал остатки еды, как обычно, без эмоций, будто вычитая из уравнения саму смерть. Йеджи сидела рядом с Рюджин. И не отпускала её руку. Не держала крепко. Просто… держала. Тепло. Несуетливо. Их пальцы были переплетены под столом — никто не спрашивал, никто не смотрел. В этом жесте было больше, чем могли вместить слова.       — Нам повезло, — тихо сказал Чан, глядя в миску.       — Повезло, что они не вернулись.       — Повезло, что никто из нас не погиб.       — Повезло, что…       — А где Черён? — перебила Юна.       Воздух сразу стал тише. Даже шум кастрюли показался громче. Йеджи подняла голову. Рюджин напряглась. Почувствовала, как пальцы Йеджи чуть сильнее сжали её ладонь.       — Я думала, она наверху, — сказала Эри, выпрямляясь, — После того как всех проверили.       — Я видел, как она шла к лестнице, — Чан нахмурился. — Но с тех пор — ничего.       — Может, отдыхает, — предположила Джису, — Ей тоже досталось.       — Она бы пришла, — спокойно произнесла Йеджи, — Она всегда приходит к ужину.       На мгновение все замерли. Не было паники. Только ощущение… неправильности. Как будто кусок мира вытащили, и сразу стало сквозить. Рюджин встала первой. Плечо ноет, тело тянет вниз, но это уже не важно.       — Я проверю.       — Мы. Вместе, — Йеджи тут же поднялась следом.

***

      Темнота была гуще обычного. Не ночная — мёртвая. Пахнущая землёй, пеплом и потом. Черён прижалась к бетонному бордюру, за которым когда-то была парковка. Теперь — просто открытое пространство с перевёрнутыми машинами и чёрными пятнами на асфальте. Она дышала ровно. Медленно. Пока могла. Выстрелы стихли давно. Те, что разрывали воздух в школе — всё, конец. Они победили. Но мародёры, не убитые — сбежали. Беспорядочно. Громко. С криками. И они повели за собой смерть.       Первого она услышала раньше, чем увидела. Скрежет по стеклу. Потом — низкое хриплое бульканье. Черён прищурилась. Из-за мусорного бака вывалилось тело — мертвец. Один. За ним — второй. Потом ещё два. Шли, шатаясь, как всегда. Но след вёл сюда. Шум, кровь, запах жизни. Всё слилось в один зов. Рация. Она потянулась к поясу — пусто.       — Чёрт, — выдохнула. Тихо. Сухо.       Она потеряла её где-то у заднего входа, когда догоняла того, что рванул прочь, раненый. Не проверила. Не было времени. Теперь — поздно. Черён отступила вглубь переулка, в темноту. Ружьё в руках, шесть патронов. В сумке ещё четыре.       — Не промахиваться, — прошептала себе, — Не дышать громко. Не показываться.       Но зомби уже шли. Они чувствовали. Слышали. И даже не бежали — ползли, будто знали, что она здесь. Первый выстрел — в грудь. Второй — в челюсть. Один повалился сразу. Другой поднялся.       — Быстрее... — Черён отступала, шаг за шагом, по гравию.       Позади — школа. Она где-то в сотне метров. Слишком близко, чтобы звать на помощь. Слишком далеко, чтобы добежать незамеченной. Ещё трое. Один упал, запнувшись об тело. Остальные — напрямик. Она стреляла снова. Один. Второй. Перезарядка. Пальцы скользят, сердце колотится.       — Не сейчас, — сказала она, — Не сейчас, чёрт возьми.       Третий выстрел — и гулкий удар по ребру. Мертвец почти достал её — когти по куртке, дыхание, будто ветер мёртвого подвала. Последний патрон в магазине. Она подняла ружьё, вдохнула — и стреляла. Тот отлетел, завалился назад, его тело рухнуло на остальных, цепляя. В воздухе — крик. Или это был только её пульс. Черён стояла посреди улицы. Одна. Живая. Пока. Она взглянула назад. На школу. Окна тёмные, кроме одного — там ещё горел свет. Может, столовая. Может… кто-то ждёт. Она не сможет вернуться. Не приведя за собой смерть. А значит… надо дотянуть. Ещё немного. До рассвета. Или пока они не выйдут её искать.       — Я здесь, — прошептала она, — Я держу их.

***

      Сначала это было похоже на обычную усталость. Черён сидела в узком закутке между машинами, прислонившись к холодной стали, и медленно приходила в себя. В ушах всё ещё звенело от выстрелов, глаза слезились от дыма, но всё вокруг постепенно стихло. Ни шагов, ни хрипов, ни выстрелов. Только тихий шелест листьев где-то вдали. Она глубже вдохнула и, не спеша, потянулась к боку. Куртка порвана, ткань липкая. Она уже знала, что увидит. Но всё равно заглянула. На коже — рваная, полукруглая рана. След от зубов. Глубже, чем казалось в пылу схватки. Кровь запеклась, но пульсация не утихала. А в груди, словно изнутри, начинало разрастаться что-то тупое и тяжёлое. Оцепенение. Озноб. Черён молча опустила голову. Несколько секунд сидела так, с закрытыми глазами. Потом медленно вытерла лоб рукавом, поднялась, тяжело опираясь на стену, и глубоко выдохнула.       Паника не пришла. Всё случилось как-то просто. Без трагедии. Без внезапности. Она знала, что это значит. Через два, максимум три часа — она перестанет быть собой. Черён бросила взгляд в сторону школы. Тёмное здание, укрытое ночной тенью, казалось дышащим. Где-то там сейчас ужинают. Возможно, смеются. Кто-то, может, впервые за долгое время спит спокойно. Она не вернётся. Не войдёт туда. Не позволит себе стать угрозой. Ни Юне. Ни Соён. Ни Чану. Ни Эри.Ни Рюджин. Ни Йеджи. Они уже потеряли слишком много.       Рацию она нашла почти случайно — у входа, там, где гналась за раненным мародёром. Аппарат валялся у подножия лестницы, частично в грязи, но уцелел. Она проверила частоту, провела пальцем по потрескавшемуся корпусу. Нажала кнопку. Поднесла к губам. Голос, когда он зазвучал, показался ей чужим — хриплым, сухим.       — Это Черён. Меня укусили, — пауза. Она глотнула воздух, — Через пару часов я превращусь. Это уже вопрос времени, — на той стороне пока была тишина. Рация потрескивала, — Я не могу вернуться. Не имею права. Не хочу, — она посмотрела на чёрное небо, где звёзды терялись в тучах, — Вам нужно немедленно покинуть школу. Внизу ещё есть мёртвые. Они услышат. Придут, — её голос стал тише, но твёрже, — Соён, ты знаешь маршрут отступления. Времени немного.       Она замолчала, прижав рацию к груди. Ещё не отпустила кнопку. Что-то внутри дрогнуло, как будто требовало ещё одно слово. Последнее. Но она не была уверена, кому именно.       — Ребята, — сказала наконец, — Вы справитесь. Просто не бойтесь. И не возвращайтесь.       Она отпустила кнопку. Рация затихла. Снаружи начинало холодать. Ветер трепал её волосы, шуршал в обломках. Черён снова села на землю. Под ней — бетон, всё ещё тёплый от недавней дневной жары. Ружьё лежало рядом. Она не смотрела на него. Только слушала ночной воздух, в котором всё громче слышались глухие, тяжёлые шаги. Где-то там, за пределами её взгляда, вновь начинали идти те, кого она однажды тоже считала живыми.       — Я дождусь вас, — произнесла она почти шёпотом, — И утащу с собой как можно больше.       Она закрыла глаза. Больше ничего не было нужно.

***

      — Ты опять пропускаешь точки, — сказала Джису, наклоняясь ближе к Юне. Та фыркнула, не отрываясь от листа.       — Я знаю. Просто карандаш тупой.       Соён молча сидела в углу столовой, листая старую карту местности. Края были изорваны, кое-где пролиты чернила, но линии ещё читались. Чан за соседним столом точил один из длинных кухонных ножей, прищурившись и водя лезвием по куску кожи. Эри всё же проснулась и открыла банку с консервами, чуть морщась от запаха. Было тихо. Но по-хорошему.       Йеджи и Рюджин в это время уже спустились на первый этаж. Шли медленно, вполголоса переговариваясь. Они всё обошли всю школу, но так и не нашли Ли. Они не успели выйти на улицу. Рация, висящая на поясе у Йеджи, ожила — резкий щелчок, помехи, треск. Никто сразу не отреагировал. Но потом:       — Это Черён.       В столовой рация, что лежала на бочке, тоже ожила. Юна выпрямилась. Джису напряглась. Соён подняла голову от карты. Чан замер, не закончив движение ножом. Голос Черён звучал сухо. Без интонации. Как будто она просто докладывала, как прошёл день. Джису дотронулась до плеча Шин-младшей. Юна не пошевелилась. Чан сглотнул, отвёл взгляд. Рация захрипела и замолчала.       Йеджи застыла на лестнице. Рюджин шагнула было к двери — и остановилась.       — Она… — начала Йеджи.       — …всё поняла раньше нас, — Рюджин кивнула. Медленно. Они стояли молча, почти не дыша, пока из столовой не донеслись чужие, притихшие голоса. Кто-то поднялся, кто-то сдвинул стул.       — Пойдём? — спросила Рюджин. Йеджи смотрела в окно. Там — ночь. Тёмная, как вода в колодце.       — Да. Мы не можем здесь остаться.

***

      После того как рация замолчала, никто не проронил ни слова. Пустая, почти стерильная тишина. Но не из страха. Из понимания. Юна медленно встала. Джису подхватила её ладонь, крепко, без слов. Соён молча отодвинула карту, выровняла плечи, скомандовала:       — Время вышло. Собираемся.       Чан уже вставал, но вместо того чтобы направиться к вещам, метнулся к выходу.       — Я привёл в порядок тот фургон, — бросил он через плечо, — Он заведётся.       — Ты успеешь? — спросила Эри, быстро закидывая фонарики и запасные батареи в рюкзак.       — Я должен, — коротко отозвался он, исчезая за дверью.       Йеджи и Рюджин вернулись наверх. Обе молчали, когда вошли в столовую. Рюджин сразу к своей куртке, проверила карманы: фонарь, нож, пистолет. Йеджи подошла к стенке, где лежали оружие и остатки еды. Указала на два рюкзака:       — Один берёшь ты. Второй — я. Больше мы не унесём.       Соён аккуратно сворачивала карту. Её руки дрожали едва заметно.       — По северной дороге, — напомнила она, — Через старую подстанцию и к мосту. Там пусто. Черён и я проверяли.       — Мы пойдём сзади, — сказала Джису, — Я и Юна.       — Нет, — возразила Йеджи, — Середина. Рюджин замыкающая.       — Я не оставлю её сзади, — тихо ответила Юна.       — У нас двадцать минут, максимум. Если повезёт, — Эри закинула рюкзак на плечо.       Внизу раздался слабый, но узнаваемый звук — стартер. Секунда — и потом рывок мотора. Глухой, надрывный… но живой.       — Он завёлся, — прошептала Рюджин. Йеджи кивнула.       — Значит, у нас действительно есть шанс.       Все начали двигаться быстрее. Без слов. Один из тех редких моментов, когда каждый знает, что делать. Рюджин поправила лямки рюкзака. Мышцы плеча болели, но боль помогала не скатиться в ступор. Юна на секунду остановилась у стола, где совсем недавно сидела Черён. Коснулась пальцами дерева.       — Спасибо, — сказала она. Еле слышно. И пошла к выходу, не оборачиваясь.       Они вышли через заднюю дверь. Соён шла первой, с фонариком, направленным вниз — в землю. Свет резал тьму узкой полосой, не давая разглядеть, что прячется за пределами её луча. Ветер поднимал пыль, щекотал в горле. Вдалеке за крышами шумели ветви, будто кто-то невидимый бродил среди них. Чан ждал у машины. Он стоял у водительской двери, придерживая автомат через плечо, а другой рукой махал: быстрее, но без паники.       Старый микроавтобус — тёмно-синий, с вмятинами на боку и облезшей краской — казался чудом. Фары горели тускло, как уставшие глаза, но двигатель работал. И этого было достаточно.       — Быстрее, — бросила Соён через плечо, — только без рывков. Они могут быть рядом.       Эри уже подбежала к фургону, распахнула боковую дверь и села ближе к выходу. За ней — Джису и Юна. Юна остановилась на секунду, оглянувшись на школу. Потом сжала пальцы Джису и шагнула внутрь. Они устроились в центре салона, напротив окон. Йеджи и Рюджин шли последними. Они держались за руки — не из страха. Просто не хотели отпускать. Молчали. В этой тишине любое слово казалось бы лишним.       Фургон казался ближе, чем он был. Но каждый шаг к нему отдавался в теле: тяжестью, болью, пустотой. Когда они добрались до дверей, Йеджи первой залезла внутрь, сразу же обернулась, чтобы подтянуть Рюджин. Сиденья были жёсткие, тесно. Но они нашли место рядом, в самом конце, у заднего окна. Рюджин устроилась у стены, Йеджи рядом. Пальцы их по-прежнему были переплетены. Чан захлопнул дверь, бросил короткий взгляд в зеркало.       — Все?       — Поехали, — Соён кивнула, опуская автомат рядом с собой.       Машина дёрнулась, словно проснувшись, и медленно покатилась вперёд. Сначала медленно, осторожно — чтобы не привлечь внимания. Потом быстрее. Они проехали мимо школьного двора. Мимо разбитых велосипедов. Мимо окон, где ещё недавно горел свет. Рюджин не смотрела туда. Йеджи — тоже. И только когда школа осталась позади, и дорога выгнулась к северу, Рюджин тихо произнесла:       — Мы теперь идём дальше. Без неё.       Йеджи ничего не ответила. Только сильнее сжала её руку. Фургон катился по ночной дороге, а внутри — никто больше не оглядывался.       Фургон катился по пустому шоссе, фары выхватывали из темноты полосы асфальта и силуэты обочин. Внутри было тепло и тихо. Кто-то дремал, кто-то просто сидел, глядя вперёд. Йеджи сидела ближе к окну. Пальцы её правой руки были переплетены с пальцами Рюджин — крепко, почти неосознанно. Они не говорили друг с другом. Не нужно было. Их молчание дышало спокойнее слов. Шин смотрела в окно. За ним тянулось чёрное небо и редкие блики фар на дорожных знаках. На мгновение она прикрыла глаза. Усталось щемила в плечах, боль в боку уже почти затихла. Йеджи слегка сжала её пальцы, будто почувствовала это.       Юна спала, уткнувшись лбом в плечо Джису. Та гладила её по спине, рассеянно, как будто делала это уже сотни раз. Соён проверяла карту под фонариком. Эри, сидевшая за Чаном, держала рацию в руках, крутила частоты — без ожидания, просто по привычке. И вдруг — щелчок. Помехи. Голос, искажённый расстоянием:       — …Есть кто-нибудь?.. Приём…       Все переглянулись. Никто не говорил. Только Эри медленно посмотрела назад — на Рюджин и Йеджи. Йеджи подняла взгляд. Рюджин чуть заметно кивнула. Она сжала ладонь Йеджи и тихо произнесла, почти шёпотом:       — Пока ты рядом… я верю, что мы выживем.       Йеджи повернулась к ней и, впервые за весь путь, улыбнулась. А за окнами, медленно и незаметно, начало сереть небо.