Статус инкогнито

Тихая, и совершенно не холодная на удивление ночь. Под горящими фонарями летает моль. Окно игровой горит тусклым, жёлтым светом. Сид, с трудом сдерживая зевок, заходит в комнату для планерок. Полумрак помещения, пропахший дешевым кофе и табачным дымом, встретил её тяжелой духотой. За столом уже восседала часть вожатых – сонные, уставшие, но готовые к последней на сегодня порции инструкций и наставлений. Михаил Андреевич, Батура и прочие подобные им высшие чины тоже уже были на месте. Директор лагеря, немолодая женщина с вечно недовольным и серьёзным лицом, окинула взглядом собравшихся и откашлялась. Монолог её был долгий, тянулся он словно вечность, и если сократить, где-то урезать и сжать, выглядел он примерно так: Итак, коллеги, - начала она скрипучим голосом, - завтра у нас "День Нептуна". Подготовьтесь, проведите инструктажи по безопасности, проследите, чтобы никто не перегрелся при возможной жаре. И, самое главное, никаких эксцессов! На эту поэму Сид машинально кивнула, как и все вожатые, старалась не думать о предстоящей суматохе. В голове все еще звучал голос Нэнси, просившей шампанское и мороженое. Сегодня они почти не общались, порой даже делали вид будто и не знают друг друга вовсе, или же они просто слишком устали? Порой даже от любви нужно отдыхать. Но тут был иной случай, они не отдыхали друг от друга они отдыхали друг с другом. Просто множество рабочих дел и круговорот вожатских обязанностей не позволяли им разделить вместе хоть минуту. Внезапно взгляд Сида упал на расписание мероприятий, висевшее на стене. Завтра вечером, во время "Дня Нептуна", планировался костер с песнями и играми. Костёр, вполне себе романтично, даже печально. Одно из самых грустных мероприятий под конец смены, время которое многие проведут в слезах и сожалениях о скоротечности времени. А после костра… Свободное время. От свободного там одно название, но свободное же! Сид почувствовала, как в груди зарождается надежда. Может быть, им вновь удастся вырваться куда-нибудь вместе, встретиться подальше от любопытных глаз. Может быть, они смогут найти укромное место и насладиться этим долгожданным уединением? За целый день они успели соскучиться, пусть они и были рядом физически, но уж точно не эмоционально Планерка тянулась еще долго, почти бесконечно. Директор долго и нудно говорила о важности дисциплины и ответственности, о патриотическом воспитании молодежи и о неукоснительном соблюдении правил, под конец она ловко прошлась по косякам каждого вожатого. Сид слушала вполуха, мечтая только об одном – чтобы это поскорее закончилось. Наконец, планерка подошла к концу. Вожатые, словно выпущенные из клетки птицы, поспешили покинуть душную комнату. Сид направилась к своему корпусу, стараясь не привлекать к себе внимания.Она знала, что Нэнси сейчас находится в своём отряде, укладывает детей спать. И нельзя просто так свернуть с дорожки и пойти вдруг в чужой отряд, ведь Сида ждали его дети. Просто так подойти к ней, поговорить наедине сейчас нельзя, не получается. Но она не могла просто так уйти, не увидев ее хотя бы на мгновение, не посмотрев ей вновь в глаза. Сид решила пройти мимо ее корпуса, надеясь случайно встретиться с ней. Она шла медленно, неспеша и внимательно осматриваясь по сторонам. Вдруг, из-за угла показалась знакомая фигура. Возможно какой-то далёкий бог услышал молитвы и просьбы о скорейшей встрече, к счастью, это была как раз Нэнси. Она шла навстречу Сиду, опустив голову.Волосы ее были заплетены в косу, а лицо её было как всегда сосредоточено.В тусклом свете фонаря оно казалось еще более бледным и усталым. Сид почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Они встретились в промежутке между вторым и третьим отрядами. Нэнси вдруг подняла голову и посмотрела на неё. В ее глазах Сид увидела усталость и тоску. Привет, - тихо сказала она. Привет, - ответила Сид, стараясь скрыть волнение. - Мы же уже здоровались.. - она замялась и схмурила брови. - Ты как вообще, не болит ничего? - Да там вообще жопа.. - шёпотом заговорила она, и в расстроеных чувствах стала рассказывать как плохо и неудачно прошёл её день, какой беспредел происходил в отряде, и как она морально опустошена. После неловкой попытки Сида поддержать её, они стояли молча, глядя друг на друга. В воздухе витало напряжение, смешанное с желанием быть вместе. Сид понимала, что им нужно быть осторожными, что их могут увидеть. Но они же просто стоят и болтают, верно? В конце концов она не могла устоять перед ее взглядом. Сейчас он был такой невыносимо притягательный, Сиду хотелось успокоить Нэнси, но она не могла найти нужных слов. Да и не нужно было, ведь они сейчас рядом, это главное. Пусть он молчат, это не отменяет их близости. Сид, подойдя к Нэнси, осторожно её обняла, стала медленно гладить её по спине. Если не можешь найти слов - важно хотя-бы просто быть рядом. Это уже поддержка, уже не бездействие. Завтра… - начала она неуверенно. - Может быть, после костра…- Тихо и добродушно всё таки спросила Сид. Нэнси кивнула ей в плечо, слегка улыбнувшись.Сид, конечно, не увидела этой улыбки, но почувствовала. Я буду ждать, - сказала она. Нэнси на секунду прижалась крепче, словно собирала из этих объятий силы на завтрашний тяжёлый день. Потом медленно отстранилась, и в глазах её читалось что-то, что Сид не могла до конца разобрать — смесь нежности, боли и усталости. Такой взгляд остаётся с тобой даже после расставания, появляется в воспоминаниях в самые неуместные моменты — во время зарядки, линейки, дежурства в столовой. — Мне надо возвращаться, — тихо сказала Нэнси. — Мелкие ещё не все уснули, надо ещё костюмы сделать по быстрому. — Я понимаю, — кивнула Сид. Её голос прозвучал чуть тише, чем хотелось. — До за.. - не успела закончить Сид, как её губы вдруг накрыли губы Нэнси. Этот неожиданный поцелуй выбил Сид из колеи, был таким желанным, что та еле удержалась на ногах. В нос ударил какой-то цветочный запах. Духи. Казалось бы, обычный поцелуй, но после стольких дней игры в кошки мышки он был самым сладким. Резво разорвав поцелуй и повертев головой, дабы убедиться что никто этого не видел, Нэнси развернулась и пошла прочь, оставляя за собой еле уловимый аромат духов, с которым у Сид ассоциировались теплые вечера, огонь свечей и кое-что гораздо более личное. Сид ещё некоторое время стояла на месте, вглядываясь в темнеющий коридор между корпусами, пока фигура Нэнси не скрылась за поворотом. Потом медленно развернулась и направилась к себе. На душе было странное спокойствие, похожее на тишину перед бурей — когда всё ещё стабильно, но ты уже чувствуешь, как воздух начал меняться.. *** Утро "Дня Нептуна" выдалось жарким с самого начала. Воздух стоял тяжелый, липкий, солнце било в окна без пощады. Сид проснулась в поту, выругалась, провела рукой по лицу и посмотрела в потолок, пытаясь нащупать в голове список дел. И он оказался безумно длинным, порой она жалела что выбрала такую тяжёлую профессию педагога, мало того что ей вечно докучали обязанности, порой у неё были проблемы с агрессией, что явно мешало безоблачной карьере вожатого или того же учителя. Вожатские будни не прощают романтики. Вожатый не имеет права отключиться от эмоций или же переусерствовать с ними, даже на миг. Тут дети, тут коллеги, тут "планёрки", "сдачи", "отчёты", "ответственность", "ответственность" и ещё раз "ответственность". К обеду вся поляна лагеря уже гудела: умытые, размалёванные в синие, чёрные и зелёные цвета дети носились в майках, повязках, с водяными пистолетами. Младшие пищали, старшие распевали песни и без конца включали колонки с музыкой, кто-то уже получил выговор за излишне боевой настрой, кто-то чуть не подрался, кого то укусила пчела. А Сид не видела Нэнси весь день. Только мельком — на линейке, у бассейна, у столовой. Перекрёстные взгляды, короткие кивки, и снова в разные стороны. Всё по плану. Всё по инструкции. Всё правильно. Всё… неправильно. Снова одиноко, хоть и казалось что после того вечера всё волшебным образом изменится. Поцелуй придал сил, но так же дал ложную надежду. Костёр зажгли ближе к вечеру. Огромная куча сухих бревен вспыхнула, как по команде, озаряя футбольное поле. С костра без конца летел пепел. Звучала гитара. Каждый отряд по традиции исполнял песню. Где-то уже начинали плакать дети и подростки. Старшие фоткались на память, обнимались и успокаивали друг друга. Вожатые тоже не отставали, уже собирались что-бы спеть свои песни и сделать свои фотографии. Сид сидела рядом со своими, спокойно следила, чтобы никто не дурачился у огня, вместе с тем успокаивала коллегу вожатую. Но каждый раз, когда взгляд её скользил по кругу, он неизменно находил одну и ту же фигуру — Нэнси. Она сидела чуть поодаль, в полумраке, с пледом на плечах, глядя в огонь, как будто в нём можно было найти ответ на все вопросы. После общего пения, игр, объявлений и отбоя, дети начали расходиться по отрядам. Кто-то зевал, кто-то шептал: «Это был лучший день». Но Сид слышала сквозь всё это только пульс в своих ушах. Тук-тук. Тук-тук. Время. Она проводила своих и, убедившись, что в корпусе всё спокойно и тихо, вышла наружу. Сначала пошла как обычно — в сторону столовой. Потом свернула за неё. Туда, где не было фонарей. Туда, где их никто не увидит. Нэнси уже ждала. — Привет, — сказала она, едва заметно улыбнувшись. Сид подошла ближе. Не было лишних слов, не было неловкости. Только лёгкое прикосновение пальцев к пальцам. Молчание. Ночь. Их маленькая, запретная тишина. — Мы здесь ненадолго, наверно — тихо сказала Нэнси, — но мне кажется, что каждую минуту я буду помнить. Сид посмотрела на неё. Улыбнулась. И впервые за долгий день смогла выдохнуть по-настоящему. — Тогда давай просто запомним эту минуту. И они стояли рядом, прислонившись друг к другу, в темноте за старой столовой, под огромным июльским небом, которое, как ни странно, сегодня никого не осуждало.Тишина между ними не тяготила — она была почти музыкальной. Где-то далеко ещё слышались отголоски лагерного шума — ночные трели птиц, шум дальней дороги,смех детей и чьи-то шаги, всё это будто затухало в вязком воздухе этой минуты. Их мир сейчас был сжат до объятий, до дыхания, до расстояния между телами — всё остальное было иллюзий. Нэнси провела рукой по плечу Сида — так, как будто стирала с него весь дневной стресс, пыль, усталость, ожидание. Прикосновение было медленным, изучающим. Сид закрыла глаза, чувствуя, как её кожа отзывалась на этот жест с предательской чувствительностью. — Я скучала, — прошептала она, и голос её был сдавленным. — Не просто скучала, а будто бы всё внутри замерзло, пока тебя не было. Нэнси подняла взгляд. Её глаза светились в темноте — немного тревожно, немного решительно. Она осторожно обвела ладонью лицо Сида, большим пальцем провела по скуле, вниз — к губам. Её прикосновения были как дыхание горячего ветра — медленные, упрямые, обволакивающие. — Согрей меня, — прошептала она с наигранным голосом порно звезды и засмеялась. И Сид, улыбнувшись, наклонилась ближе, их губы встретились медленно, почти нерешительно, как в первый раз, но в этом поцелуе было уже гораздо больше: не просто жажда — томление, не просто страсть — признание. Их поцелуи не были быстрыми или голодными, они были наполнены тщательной, бережной нежностью, как будто каждая секунда стоила вечности. Пальцы Сида скользнули по спине Нэнси, находя знакомые изгибы. Она чуть отстранилась и заглянула в глаза — в этих глазах отражался тёмный лес, отблески огня, далёкие звёзды. — Здесь нельзя, — выдохнула Нэнси, но не отстранилась. Не ушла. Только крепче вцепилась пальцами в ткань её футболки. — Но я не могу отпустить. — И не надо, — ответила Сид. Она отступила на шаг, притянула Нэнси за собой, и они спрятались ещё глубже — за деревья, где пахло хвоей, сырой землёй и полевыми цветами. Здесь, в этой чёрной сердцевине ночи, между стволами сосен, под покровом темноты, всё было позволено. Нэнси оказалась прижата к стволу, её спина выгнулась от прикосновений. Сид целовала её шею, чуть ниже, всё глубже, пока кожа не покрылась мурашками. Их дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась, как у пловцов, нырнувших слишком глубоко. Руки — в волосах, на талии, под рубашкой. Влажные пальцы нашли тепло кожи, скользнули под ткань, и в ту же секунду Нэнси зашептала ей в ухо что-то бессвязное — одни эмоции, ни одного полного слова, но Сид поняла всё. Они легли в траву, податливую, мягкую траву. Ветки качались над головами, как свидетели. А ночь, тёплая, плотная, казалась живым телом, что закутывает их в сговорческое молчание. Сид целовала её пальцы, грудь, живот — не торопясь, как если бы любила не тело, а душу, рассыпанную по коже. В каждом её движении было что-то от обряда: священное, чуткое, внимательное. Их тела сплелись, как слова в стихотворении, где не нужно рифм — всё понятно по интонации. И когда всё затихло, когда страсть схлынула, оставив после себя нежное покалывание в пальцах и сладкое тепло внизу живота, они ещё долго лежали, прижавшись лбами. — Ты вообще реальная? — спросила Сид, гладя её по волосам. — Наверное, — прошептала Нэнси. — Но только рядом с тобой. Сверху на них медленно сыпались иголки сосен. Издалека доносилось карканье вороны. Всё это казалось неважным, второстепенным, как фон для главной картины — их уединения. — Всё это скоро закончится, — сказала Сид. — Смена, лето, мы… — Я знаю, — кивнула Нэнси. — Но ты будешь во мне, даже когда всё закончится. И я в тебе. Мы же не забудем друг друга, пусть даже всё закончится. Они молчали. Потом начали одеваться. Приводить себя в порядок. Прятать прикосновения под одеждой, смущение под улыбками. Снова быть вожатыми. Снова быть "на виду". Но пока они шли рядом по тропинке, не говоря ни слова, в каждом их шаге была поэзия. Потому что этой ночью между ними не было запретов, не было тайн, не было страха. Только жаркий след признания на внутренней стороне бедра и в сердце. И он будет с ними — завтра, послезавтра, в автобусе, в городе, в жизни, где они снова будут друг для друга слишком многими вещами сразу.