Частное

— Мы формируем широкую сеть информаторов среди гомосексуалистов города. Полковник Фетисов подошёл сзади незаметно, можно сказать, подкрался. Только Бураков не дрогнул, продолжив рассматривать разложенные на столе бумаги. За стенкой сейчас как раз производился допрос упомянутых гомосексуалистов, но Виктор Васильевич с самого начала считал, что это пустая трата ресурсов — придерживался этого мнения и теперь. — Был бы толк… — с печальной иронией отозвался он. Фетисов как-то надсадно втянул носом воздух и ступил ближе к столу — слева от Буракова, оставив между ними дистанцию примерно в полметра — чтобы взглянуть, что же так увлекло коллегу. — По-моему это очаровательно, — полковник хмыкнул, отложив один из листов в сторону. — Что Бондарчук был так решительно настроен ими заняться. Не считаете? Виктор Васильевич на секунду прикрыл глаза и, тихо цокнув языком, повернулся спиной к столу. Он опёрся бёдрами о столешницу и устремил взгляд на дверь, ведущую из кабинета, а потом пожал плечами и просто сказал: — Нет. Следователь краем глаза уловил едва заметное движение — это полковник тихо покачал головой. — Это целый мир, полный слухов и недомолвок, который ждёт исследования. Возможно, если вы проявите интерес, вам станет немного легче на душе. Бураков слегка нахмурился и, едва сдержав язвительный смешок, повернул голову к полковнику. В его глазах читалась усталость, но взгляд его был острым, пронзительным. — Вы судите о ценности людей по тому, что они могут рассказать, полковник? Фетисов тоже повернул к нему голову. Он выдержал небольшую, но ощутимую паузу, прежде чем ответить: — Да, — ответ прозвучал ровно, без тени сомнений. Полковник задержал взгляд на лице следователя, прежде чем вернуться к разглядыванию бумажек. — Если они зарабатывают разговорами. Бураков продолжил сверлить взглядом висок полковника. Фетисов иной раз в открытую провоцировал, а он, Бураков, как ребёнок, вёлся на эту провокацию — и каждый раз жалел, но удержаться и смолчать попросту не мог. Воздух в комнате словно бы сгустился, стал почти осязаемым. — Человек — это то, за что он борется. Слова Буракова прозвучали уверенно, но тихо — в его голосе, несмотря на вызывающие полутона, чувствовалась всепоглощающая усталость. Фетисов вздохнул — неглубоко, почти беззвучно. На губах промелькнул намёк на улыбку — не насмешливую, не снисходительную, скорее печальную. Будто он глубоко сожалел о чём-то. Полковник не поднял глаз, словно взаправду был так увлечён документами — на самом деле они уже были изучены вдоль и поперёк, и едва ли в них можно было обнаружить что-то новое. — Я ни за что не борюсь, — его голос прозвучал тише обычного, лишённый привычной стальной отделки. Бураков с удивлением осознал, что полковник впервые с момента их знакомства говорил откровенно, без напускного цинизма. Это было сродни тому, чтобы впервые обнажиться перед возлюбленной — неловко, волнительно. Но Бураков и глазом не повёл, сохранив внешнее равнодушие, пока внутри его захлёстывало настоящее цунами. — Я знаю, — сказал он также негромко, но твёрдо, как и до этого. Повисло молчание. Густое и томительное. Всего на миг из-за стены, смазанно напоминая о внешнем мире и его проблемах, донёсся приглушённый возглас — видимо, один из милиционеров повысил голос на информатора, но с завидной быстротой взял себя в руки. — Должно быть, это удобно, — наконец разорвал молчание следователь; он сделал заметную паузу, скользнув взглядом по строгому профилю Фетисова. — Но ведь что-то вы защищаете? Фетисов выпрямился и на мгновение замер, прежде чем медленно повернул голову к Буракову. Они встретились взглядами. Полковник смотрел теперь как-то иначе, чем прежде, словно открыл что-то новое в этих уставших глазах и чертах лица. Несколько долгих секунд он не отвечал — тщательно обдумывал и взвешивал каждое слово. — Я защищаю порядок, — в конце концов сказал он размеренным тоном. — Интересы системы, которые в основном совпадают с моими. Полковник выделил «в основном», слегка наклонив голову. Бураков чуть свёл брови и отвёл взгляд, неуверенный в том, что правильно понял его. Фетисов же наоборот — не сводил с него глаз, будто каждый из них был объективом «кварца». Буракову вдруг показалось, что сейчас они балансируют на грани — правда, не совсем понятно, на грани чего. Однозначно чего-то опасного. По позвоночнику пробежал холодок, но отступать следователь не планировал. — А если… — он неслышно сглотнул, подбирая правильное, точно слово. — Ваши интересы расходятся? Полковник шумно вздохнул и тоже развернулся на сто восемьдесят. — Виктор Васильевич… — медленно проговорил он, глядя в пол и что-то обдумывая, после чего снова впился взглядом в Буракова так интенсивно, что тому показалось, будто его только что потрогали. — Система… Фетисов слегка качнул головой в сторону стены, за которой пугливо сжимался чужой мир под натиском фуражек. — …достаточно мудра, чтобы предусмотреть особые обстоятельства. Полковник слегка приподнял уголок рта в отдалённом намёке на улыбку и немного помолчал, глядя на следователя. — Порой защита целого, — Фетисов держал тон ровным, но сказал это тише, будто не хотел, чтобы их услышали, из-за чего каждое слово наливалось свинцом, и Бураков чувствовал, как они всё сильнее прижимают его. — Требует гибкого подхода к частному. Последнее слово он выделил абсолютно отчётливым ударением, которое не только поставило точку в этом разговоре, но и, кажется, окончательно пригвоздило следователя. Полковник не стал ждать ответа — резко отклеившись от столешницы, он точёным шагом направился к выходу. Дверь негромко хлопнула, и Бураков глубоко выдохнул, всё ещё чувствуя, как взгляд Фетисова трогает его без всякого касания в немом утверждении: он и есть то самое «частное» для «целой» системы ценностей полковника.