цветочное противоречие

Мальве отведено цвести с июня, и принимать свою идеальнейшую форму в июле до сентября месяца. Нежнейший цветок красных оттенков. Краузеру нежность каждый раз, как в первый — непривычна. Она встает поперек горла, оседает на коже неприятным липким чувством, начинаясь мурашками и оседая дрожью. Майору не присуща дрожь, страх и сомнения. Ведь обычно это «все» происходит резко, животно, с надрезами, движениями, которые невозможно уловить, один неверный шаг и красное цветет у тебя на груди. Обязательно от ножа в руках, чье лезвие утыкается в грудь, угрожая тем, что сердце вырвется из этой костяной клетки, познакомив весь внешний мир с внутренним. В любом другом случае, это было бы очень правильное развитие событий. Красота вызванная искренней ненавистью, первородной неприязнью, непониманием в конце концов, насилием. Экстаз от лишения жизни. Но в случае сранной свадьбы, красное расцветало маленьким, но пышным букетом на груди. Отказаться от типичного букета в пользу двух маленьких бутоньерок для проведения такой нетрадиционной церемонии чувствуется правильно, так и должно быть. Два букета для двух женихов, все правильно. Вот это очень традиционно. Мать твою, традиционно. Сказать Джеку года три назад, что у него будет традиционная свадьба с любимым человеком — это отправиться в могилу. Джек сплетает между собой красной нитью такую же сранную мальву и амарант. Привязывает листья, где-то приглаживает грубыми пальцами, соединяет стебли между собой. Отодвигает от себя, чтобы рассмотреть как на фотографиях будет смотреться это недоразумение. Вроде нормально. Если фотограф будет некриворукий. Краузер не флорист или декораторка, он не может выполнить такую же работу с их взглядом. Профессионалы своего дела. Декораторка, так её назвал Леон, когда та пришла к ним обсудить место проведение и стиль их свадьбы. Для Краузера она бы была просто женщиной или декоратором, Кеннеди представил её так, он и будет так обращаться. Не потому что на привязи Джеку не давали собственного мнения, а потому что имя он знать этой мимолетной гостьи в их жизни — не хотел. Поэтому да, декораторка высокая, стройная– болтливая. Говорила не впопад, перебивала то Джека, то Леона, перескакивая с того как важно сформулировать идею и атмосферу свадьбы на костюмы. Подмечала какие-то детали в Леоне, очень нагло. Вам бы синий костюм, Мистер Кеннеди, под глаза ваши, глубокие такие. Краузер видел его в синем, Леону шло, но слышать это от другого человека в нем вызывало легкую раздраженность. Настолько легкую, что если бы они сейчас были в Испании Майор бы девушке перерезал глотку с ядовитой фразой. Но Джек терпел, потому что её выбрал Кеннеди. Если Джеку придется меньше планировать свадьбу, то он благодарен и тому. На себя он взял место проведения церемонии, еду– список гостей с своей стороны. Одна из которых была его шафером и по совместительству адвокатом. Блять как же их мало. И также пообещался взяться за брачную ночь, но Леон лишь бросил на него такой взгляд, будто они не собрались праздновать их союз, а у них брак по расчету и Майору секс не положен. Леон на себя взял все остальное. Выдал Краузеру свой список гостей, где уже пошли головы на отсечение. Кеннеди стоял над ним, сложив руки на груди и вслушиваясь в звуки. Ясно, агент ищет малейшие изменения в тоне, дыхании и ожидает хмыканье. Несогласия или протеста. Сжимая бумажку Джек лишь улыбается, не как обычный человек бы сделал, а с язвой. Редфилдов он одобрил. Оставлять парня без друзей — не вариант. По другим прошелся быстро, ни один гость не вызвал у него отвращения или отторжения. Какая разница, кто будет сидеть в зрительском зале, если у алтаря стоит он и Кеннеди. На строку «Ада Вонг» он посмотрел косо. В Испании они разошлись мирно, насколько возможно. Да, та сказала, что плага оставила Леона безмозглым, и она лезть в отношения ебанного фрика и безумного агента не будет. Да, она крутила пальцем у виска остаток миссии и даже на вертолете заказчика смотрела вниз с печалью и отвращением. Да, Леон стоял потом хмурый и никакой. Да, Леон сидел в руках мял брелок, оставленной девушкой вместе с ключами. «Она не так сказала.» Оправдывает её Леон сразу. Парень не умеет останавливаться в том, чтобы видеть в тех, кто его ранил лучшее. Это то, что роднит Аду и Краузера. «А как ты это услышал, Кеннеди?» «…То, что она не будет лезть в наши отношения.» Краузер говорил Леону вещи и похуже, специально, в попытке изрезать душу, а она так– не подумала. Выпалила. Но надо же уметь держать язык за зубами, пока еще не выбили, а язык не вырвали. Наемница-то знает, что бывает когда много знаешь и много говоришь. Может ей башню от ревности снесло. Ведь как Ада была рада видеть живого Леона и Эшли на пару, и как её лицо искривилось при виде Краузера — стоило видеть. Тем более Джек поставил под сомнение, что особа явится. И если явится, то как? Неужели агент Кеннеди знает как с ней связаться? Эта мысль тоже прошла по спине, заставляя подумать над случаем с декораторкой. Представить на её месте брюнетку, когда красную помаду сменит такая же кровь, сливаясь с платьем. Краузер мотает головой. Если Леон найдет способ — то пусть зовет. Но если сука придет в белом платье, пусть полагается сама на себя. Хотя это навязчивая Леоно-обсессия сидит в голове только у одного человека, и Джеку повезло видеть этого человека по утрам в зеркале. Признается честно, после Испании он бы не стал смотреть в глаза его друзьям, или семье. Поэтому пока проходился по списку, он ориентировался на чувство, кому будет легче всего смотреть в глаза. Кому не захочется пережать глотку и выдворить. На кого будет легче всего смотреть в свадебном фотоальбоме. Чьи косые взгляды смутят его меньше всего. Такие искры, которые не смогли бы быть причиной пожара. Ведь Леон заслуживает больше. Лучшего, правильного мужчины. Мать вашу, Майор Джек Краузер был очень правильным. Был. Ровно пока его не предали мямли из правительства. Да, Хавьер, поменял его. Да, Испания поменяла его. Леон тогда стоя над его телом дрогнул, суровое выражение лица сменилось неопределенностью. Клинок в руке дрожит вместе с ним и падает на землю. Метал об землю. Кеннеди как листья, которые сейчас приглаживает Джек. Блять, какие листья. Краузер смотрит на букет, возвращаясь из своих мыслей к букету, который делает. Это очень трудно оставаться в реальности, когда все что происходило между ним и Леоном будто вело к этому моменту. Амарант в его букете, это в первую очередь бессмертие. Ведь Майору на его больную голову, израненную душу и извращенный разум выпал такой же, в каком-то смысле, Леон Скотт Кеннеди. Который сел рядом с ним, смотрел как Краузер в акте самокапитуляции трансформировался обратно в человека, и ни слова не сказал. Когда же Джек полез в карман за ехидным, ранящим комментарием в сторону Леона, тот лишь разочарованно посмотрел. Джек комментарий придержал. Ученик его чему-то научил. А после выпалил: «Прикройся.» Неловкую часть стоять с голой грудью, он пережил гордо. Пережил дважды, тогда в Испании, когда дочка президента смотрела на него осуждающе. И когда девушки такого же возраста, примерно как сама Эшли, обсуждали его параметры после пробной примерки костюма. Сравнивали его параметрами с леоновскими, и зачем Кеннеди им сказал, что после него заявится его суженный. «А вы ему как, по размерам?» Пошлый вопрос Краузер обдал строгим взглядом и обе замолчали мрачно. Одна из них прокашлялась, аккуратно сминая бумажку в руке. Эта же бумажка пришла Краузеру на костюме. «Майору Краузеру» — курсивом, с датой свадьбы и заказа. «Ваши костюмы будут готовы ровно к свадьбе. Напомните, это-» «Это девятое июля.» Амарант во вторую очередь, вера. Слепая вера Леона в своего бывшего товарища, не наивная, слепая, мать твою. Кеннеди всегда пытается в нем разглядеть хоть какой-то подвох, намек, что Краузера не устраивает эта жизнь. Он хочет заранее увидеть предпосылки, хочет проконтролировать, ведь все может быть иначе, все должно быть иначе. Джек другой. Он не прекращает верить в Майора Краузера. А если бы даже вера и угасла, после предложения руки и сердца бы и съязвил, что Краузер искренне очень хочет сковать его навсегда и при том очень маленькими наручниками на двоих. Ну а что, проведи меж колец стальную цепь — и от полицейских браслетов не отличить. У него- них нет будущего дальше этого острова, думает Краузер. Несмотря на то, что Кеннеди пощадил его и тащит за собой, это все бессмысленно. Леон мнение не разделил в тот момент. «Даже если в наручниках, я уйду с тобой.» Грубым тоном произнес тогда Кеннеди, считай огрызнулся на Майора, пока держал Эшли за руку. Мученица кривлялась, кричала– плага сидела в ней глубоко. Наверное в Леоне также глубоко, Джек чувствовал паразита. Недолго, но чувствовал. Джек смотрел на эту картину понимая только то, что за это кресло не сядет, даже если Кеннеди сейчас опуститься на колени и при дочке президента начнет умолять различными методами. Сам Леон при уничтожении паразита не кричал, а просто сжимал операционное кресло, дергался в конвульсиях. Девушка тогда села рядом, повторила его заботу, сжимая сильную мужскую руку. Приземлила его. А Джек так, рядом стоял. Смотрел. Наблюдал. Кеннеди сильный, сам справится. Он потом имитировал этот жертвенный акт с Леоном, но уже наедине, где девчонка не увидит и не надумает себе лишнего. Краузер держал за руку, разглаживал костяшки, когда Кеннеди хмурый утыкался в телефон. Раскладушка демонстрировала сообщения, где Леона обвиняли в полоумии, дурости, безрассудстве, а с загадочного, неопределенного номера без имени пришло той же ночью «Ты все еще с этим?». Джек знает, что телефон Кеннеди лучше не трогать, но он же кто-то в этих отношениях. Кто-то важный раз уж за него так хватаются. Он майор своего солдата, вот. В этом оправдание. Нажав пару кнопок выходит «Отъебись» и подписался «этот», на пару недель он обеспечил себе спокойствие, больше с незнакомого номера сообщений не приходило. Леон в руке как амарант, лёгкий, травяной на такого люди зарятся в поисках отдушины, покоя и какого-то дома. Он травмированный безусловно, но рациональный. Для Джека Леон дом. Его клетка, и вечное пристанище. Так завелось после Испании, когда стальные браслеты все же оплели руки Майора, а Леон стоял рядом, как на карауле. Звук слева, резкий поворот, звук справа, отставить, агент, это всего лишь я. Президент смеется, будто не находится около похитителя своей дочери и её же спасителя. Она-то сама здесь. Леон стоял хмурый и бездонный, погруженный в собственные мысли. По нему и не скажешь, о чем он тогда думал. Но Джек предполагал, так, как сам бы поступил. О том, бросить ли Краузера в тюрьму, отдать ли государству на эксперименты и принудительную терапию после, авось родные американские психопаты надумают использовать испанскую плагу как свой запасной вариант против биотерроризма. Ну наше оружие против их. Подумай, пощада от величайшей федерации, опять служба с товарищами, чьи имена не запомнишь, ведь они представляться предателю майору не будут. Зато что там, пенсия- пособия, может отпуск, налоги- нормальность. Песня. Ведь государство хоть и жестоко, и самого Кеннеди держит на коротком поводке, но тот лучше уж будет доверять одной стороне, чем бегать от обоих. На поводке Кеннеди явно удобнее, знаешь с кем сидеть рядом. Огромные корпорации построили эту страну, они её и загубят, но Леон все равно будет держаться своего правительства до тех пор, пока считает это нужным, пока где-то там мало знакомая Краузеру девочка в словесном «порядке». Федеральный агент, никак иначе, а теперь ещё и герой страны, вернувший дочку президента целую и невредимую. Кричала она тогда истошно, но видимо все крики и стресс стоили того, ведь рядом с Леоном она стояла такая радостная- лёгкая. Раздражающе легкая. С большими планами на будущее. Прощаются они долго, Мисс Грэм Леона обнимает, прижимается к плечу и груди, тот отвечает взаимностью. Даёт ей комфорта и касания. Герой. Краузера тогда это сильно смутило, смотреть долго на то, как они обжимаются не пришлось. Краузер не заметил как проскрипел зубами, но Леон видимо услышал, и похлопав девушку по спине, отпустил. Она тактично попрощалась, и побежала в объятия уже своего папули. Может Леону пора уже как Краузеру, переходить в нишу тренировок и оттачивания таких же клинков как сам он? Девчонка-то хочет стать агентом тоже. Эта мысль ревниво жжет Джеку горло, ведь он сам сблизился и узнал Кеннеди ближе когда натаскивал до предела, пока Леон не сдавался от того как сильно болели мышцы, пока не прокусывал губы в агонии, пока не падал в обморок на пробежке. Тренировать кого-то это слишком интимно, во всяком случае если брать контекст Майора и Кеннеди. В ноябре начинается следствие. После того как Леон целый месяц сидел над огромным рапортом, подбирая подходящие слова для оправдания, но тем не менее не полной снятия ответственности за совершенное — с Джека Краузера. Как только он приносит рапорт, Леона вызывают на ковер. Он срывается с своей кровати, шагами туда-сюда по тому, ошпаривает себя паром от утюга и выбегает из дома в подъехавший лимузин. Возвращается он подавленный «домой» и тихий. Слишком тихий. Сожительство Краузера вообще не напугало как факт, очевидно, что Леон теперь его надзиратель. Как в качестве наказания, так и в качестве награды. Джек догадался об этом, как только его доставили сюда в грузовике, пока Кеннеди сидел такой же тихий, как сейчас, около него, держал странную инструкцию, пульт— пульт непонятно от чего. Потом как только они начали сильно «громко» обсуждать остров и произошедшее на нем, Краузер понял от чего пульт. Стоит только махнуть рукой, и он получает ответ. Раз-два- разряд. Ему вживили чип, пока он был на медосмотре под хорошим таким количеством снотворного, пытались избавиться от плаги. Но сошлись на чипе с электрошокером, который пускал ток ритмично, ударами в шею оставляя на полу. Краузеру повезло сгруппироваться и упасть на колени, попытаться рукой схватиться за шею, где ток бил, но руку тоже задевало электричеством. Кеннеди тогда долго стоял над ним с этим пультом в руках, не веря, что позволил себе это сделать. Кеннеди мнется довольно часто в их новых отношениях, но все равно делает. Потому что — так надо, и никак иначе. Мялся Леон и над выбором цветов в свою бутоньерку, они с декораторкой спорили, обсуждали, та сучка даже принесла ему книжку с пояснением по языку цветов, вместе с каталогом тех аллей и банкетных залов, где бы хорошо вписались их выбранные бутоны. Леон над ними посидел, и выбрал мальву для них двоих, и для себя чисто гвоздики. Полосатые и белые. Полагается считать, что гвоздика это очень противоречивый цветок, значение которого варьируется от героически траурного, кровавого до приторно любовного. Леон сам по себе одно большое противоречие. Гвоздика, амарант —это символ верности. Обещание остаться на их стороне. Кеннеди ему верен, если даже ещё не романтически тогда. Леон убирает пульт, садится на пол к Майору, стыдливо прижимаясь к плечу, ждёт поддавка и тут он и поступает, в виде словесного яда. «Не жалей меня, салага, на самого смотреть жалко.» Кеннеди вздыхает: «Есть, сэр.» И Леон больше не жалеет. Джека заводят в комнату допросов, скованный руками наручниками, а по ногам цепью, раздетый Леоном, которые оценивающе осмотрел все шрамы, весь урон— в том числе там, где постарался сам. Ему стыдно, глаза метаются. А Джеку нет, он знает что у Леона на теле сейчас куча таких же шрамов и синяков, что грудь дёргается от фантомной боли от операции. Но ему не стыдно, это то, что было. Ему наоборот очень приятно, что однажды он увидит как сильно постарался над Леоном тогда в шахтах. А что было с ними, между ними и после. Это то, что придется сейчас обсуждать в присутствии главного следователя, президента, ещё пары дилетантов-генералов американской армии, федерального агента С. Кеннеди и адвоката. Частного, сурового и мрачного, которого нанял видимо Кеннеди, так как представителем защиты стать не смог. Его в следствии обозначали главным свидетелем, а со стороны обвинения ещё и соучастником. Недоказанно, но следствие еще идет. Медаль-то за спасение дочь президента просто так. Он её вы вытаскивал сам из деревни, замка— а после и с острова вместе с Краузером. Что Леон отнес к части оправдания Джека так и в своих, так и в чужих глазах. Его адвоката Леон представить адвокаткой не успел, поэтому Мисс А. Машкевич остаётся адвокатом в глазах и на слуху у Джека Краузера. Сидит она с чемоданчиком, вдумчиво. Краузер, одетый в первичную тюремную форму, кажется меньше в силуэте. Леон его таким и оценивает, но не произносит вслух. Нечего провоцировать майора перед началом ведения его дела. «Нож майора Краузера останется при мне, это не улика.» Омытый уже давно от крови, он не имеет и правда никакой ценности для дела. Другие агенты лишь хмыкают, пропуская Кеннеди в дверь, к стеклу и отсиживании напротив Краузера, разделяемые одной лишь тонировкой, звукоизоляцией. И кучей голосов, которые будут спорить и смотреть раскаивается ли майор, или они притащили в Америку ещё одну бомбу замедленного действия. Гвоздика белая, это пожелание удачи, успехов во всех начинаниях. Вместе с белой гвоздикой у Леона в бутоньерке ещё и полосатая. Декораторка на такой выбор пускает смешки несдержанно, насмешливо. Она правда пыталась быть милой, но поняв, что один из женихов ей не очень рад, стала просто выполнять свою работу. Джек не ебет в сранном языке цветов, но видимо ей очень смешно по причине. Леон смущается, но только лицом, его хорошо сложенная фигура не сходится в том, чтобы закрыться. Он смотрит в сторону, мнется. Джек кидает на неё взгляд, суровый, требующий пояснения, и девушка успокаивается. «Полосатая гвоздика обозначение огромного разочарования, прекращение отношений.» Краузер смотрит на парня, который утыкается в пол и книжку. Книжка, которая сказала Леону что-то. «Отказ.» Разочарование накатывает на Леона, пока он за тонированным стеклом наблюдает как Краузер сначала ссорится с адвокатом, без повышенных тонов, которая в курсе его подноготной, которая обсуждала с ним стратегию и план действий, потом со следователем, от чего получает разряд, глазами метая в тонировку, за которой Леон закатывает глаза. Это все записывают камеры, со звуком. Кеннеди стыдно, мать его. Леон пытается не осуждать, пытается понять, простить. Взять в свои руки. Но его накрывает разочарованием. Процесс повторяется раз за разом, единственный человек с которым разговаривает Джек становится его адвокат. На последнем таком интервью, рука Леона тянется в карман куртки за раскладушкой. Кеннеди приходится сделать то, что он не хотел. После двух недель в одиночной камере, Мисс А. Машкевич заходит с Леоном и двумя чемоданами. Один из которых передает Кеннеди, а второй открывает. «Мы выиграли дело, в каком-то смысле…» Президент Грэм помиловал его, в чемодане эта бумажка. Верхновный суд назначает Майору Джеку Краузеру долг до конца его жизни, за то что он в принципе остался живой. Бутоньерка Леона лежит на столе, Краузер сделал её первой, ради того, чтобы зашедшая в комнату адвокат отнесла её Кеннеди. Она…терпима, на самом-то деле, но выбрал её в свидетели Джек отнюдь не потому что хотел. Не было вариантов. Это все так наивно, так слишком приторно, мерзко, блять, приторно. Белый торт, вылизанный кондитером до идеала, отпаренные костюмы, над которыми ателье трудилось пару недель, постоянно переспрашивая точность мерок, подбор тканей— и вышивку узоров. Свадебная аллея, которую декораторка украсила, подвесив мальву и амарант. Расставила вазы, оформила приглашения и фотозону. Помогла выбрать их цветовую гамму. Выдроченные по-армейски, до отскакивания от зубов свадебные обещания, записанные на бумажке ярко-красного цвета. Амарант в третьих это постоянство любви, вечное обещание чувств. В записке, то же что и на душе. Он вызубрил все, что написал. Леон не произнес ни разу что влюблен, или что любит, или даже банальное тошнотворное «нравишься». Краузер тоже. Люди вроде них, мужчины вроде них — не обмениваются таким, это слишком прямо. Леон просто взял его за руку в один момент, сплел между собой пальцы и прижался. Молчаливое признание читается в взгляде, настоящая причина, почему Майор Краузер здесь. Это связь, которая выработалась когда они были партнёрами в спарринге, Все такое вымеренное, сделанное под образцовую пару, которой дают благословение все вокруг, заявляют о том какой союз стабильный, как молодоженам будет хорошо, они выбрали правильных людей и это— Леон когда с ним ссорится несгибаемый, его некогда несформированная воля приняла свою окончательную форму в виде шуток и язвительности, и заставить его не перечить и подчиняться очень трудно. Ссорятся они громко, так громко, что на кухне начинает истерично пикать прибор, который по сути должен помогать Агенту контролировать и отслеживать поведение Майора. Леон ругается намного хуже прибора, ведь если Леон может поставить аппарату стоп, то чтобы сломать Леона надо очень долго с ним дискутировать, и трахать. Краузер сжимает бутон у себя в руке, вот и дошли до того, что держит их — доверие, понимание, совместно-проведенные годы — страсть. Чистая похоть, выработанная на адреналине и тестостороне. Секс на почве ссоры это не самый гордый момент Кеннеди, его не заводит то, что Майор зол, или то что у самого кипит кровь. Ссора как драка, иногда попадаешь ты, иногда попадет он. Леон хватает его за ворот, заставляя смотреть себе в глаза, кусает собственные губы. Целует раз- два- целует даже слишком хорошее слово для этого акта, Леон пытается ставить его на место. Но ставит его в итоге Краузер, раком ставит. И они прекращают ссориться. Первый их секс после Испании так и произошел. Леон уходит от разговора, тянется за сранным телефоном. Но Краузер останавливает, прижимая тело к стене. Кеннеди отталкивает от себя, не дается– но чувствуя кухонный нож у бедра, успокаивается. «Это у тебя нож, или ты так рад меня видеть?» Леон шипит ему в лицо, не решаясь схватиться ладонью за лезвие. «Оба варианта, парень.» Леона хватают за волосы, но вместо того чтобы очутиться впечатанным головой в стенку, его целуют, оставляя волосы полностью растрепанными. Руками приподнимая бедра. Сумбурно, неправильно, слишком быстро. Два пальца заходят внутрь, штаны Леона лежат на полу кухни, а он руками обнимает Джека за плечи, тянет ближе. С первым толчком внутрь, Краузер упирается носом ему в шею, тяжело дышит. Кеннеди комментирует, телом содрагаясь: «Блядство, это пиздец.» «За языком следи.» Рычит на него практически Майор. Они потом вместе сидят на кровати, и никому из них не стыдно. Это так должно быть. После произошла конфетно-букетная история, какая-то заумная книжка идёт в руки Краузеру с едким: «Это вам, майор, передачка от вашего ученика, С. Кеннеди» «Тогда передай Скотту благодарность, а Леону скажи, что пусть не ходит как ссыкло вокруг да около.» Кеннеди на него фыркает. Книжка что-то про контроль, что-то про армию, что-то про психологические травмы и прочий бред. Самообладание в условиях нормальности, пособие для бывших военных: как жить дальше потерь на фронте? Джек книжку ставит на полку к другим у Кеннеди дома, хотя эту халупу трудно назвать домом именно его. Скорее нечто, что декораторка бы сделала, если бы понадобилось представить типичный дом федерального агента. Какие-то журналы, книги с нотками патриотизма, слишком идеально новые и не загнутые, для создания имитации библиотеки и чтения. Какие-то вазы, трофеи без имён, назначения. Грамоты признает и правда обозначены именем Кеннеди, но тот ими не шибко гордится, ведь пыль осела на рамках, и непонятно, когда тогда дом был куплен, или взят в аренду. Кеннеди будто здесь не жил, а так— приведением ошивался по зданию, изредка соизволяя вызвать клининг, и смотреть стыдливо в пол, пока приехавшая сотрудница обслуживала дом. Дилетант. Уборка ритуал очищения в первую очередь, никто лучше тебя уже не сделает. И так ведь спокойнее, знать что вокруг тебя чисто, ты ведь сам сделал. И внутри чисто. Насколько возможно. Джек ещё не понял принцип работы чипа, но понял одно, после его предложения руки и сердца пульт затерялся далеко и надолго. Шарахать его больше не будут. Во всяком случае своего жениха — Леон пока не хочет. Жених, мать твою. Жених настолько, что знакомится с родителями Леона, правда знакомится по сути не с кем. Красивая фотография в рамочке, которая обычно лежит на дне полки, расположенной в самом низу шкафа. Фотографию дают в руки, Леон садится рядом, ожидая какой-то реакций. Краузер родителям улыбается, он и то дольше воспитывал Кеннеди в сравнении, обучал, затачивал под себя. У Леона строгий взгляд как у некогда отца. Таким как они не положены и нормальные семьи, поэтому приходится строить свою из того что есть, из парня-сироты и уже окрепшего мужчины без достоверной информации о прошлом. Джек не раскрывается Леону ведь настолько, не даётся. Не смотря на то, насколько они могут близки, иногда Леон может показаться слишком близким. Слишком глубоко сидеть в голове, и слишком крепко сжимать грудную клетку мужчины в объятиях. Лезет в голову. В один момент мысли о ненависти сменяются. Он сидит сверху, прижимая руками Краузера к кровати. Снимает рубашку, целует— вымеренный четкий момент. Джек обхватывает его талию, переворачивается с ним. Бойкий, сильный— ни чуть не слабее. Под ним он окрепнет, не уходя в абсолютную пассивную роль. Таким оружием надо владеть, и владеть четко, чтобы на рукояти была гравировка J. Krauser, отточенная и которую можно прочувствовать даже мимолётно коснувшись. Джек безуспешно пытается заклеймить свой клинок, целует в шею, кусает— больно, до того что Леон хватает за плечи и останавливает. Рукой хватается за шею, в попытке остановить жжение на коже от следа зубов. Шипит, вырывается из хватки— не даёт себя касаться и загнать в изначальную позицию на кровати. «Больно тебе, салага? Так— и скажи. Куда бежим, а?» Леон на него огрызается. «Так, не делай блядь.» Джек на него смотрит, насупившись. Кеннеди шипит, не раскаивается. «…Раккун-Сити. Кусаешь, прям—» Леон трет шею, раны уже давно зажили, шрамы перекрыли друг друга, не оставляя и памяти многочисленным укусам от живых мертвецов и вечной памяти о том, что было. Но Кеннеди не простой, он очень сложный, и прокоммуницировать этот момент он сможет. «Это неприятно, возвращает меня туда.» Город-призрак это бонус к его жениху, от которого к сожалению нельзя отказаться. Естественное дополнение, часть Леона уже на молекулярном уровне. Не вырвать, не затмить, не забыть. Но второе все равно попробует, пошел он на хер этот Кеннеди. Джек все равно кусает, до крови на зубах, заставляя Скотта стиснуть свои и проскрипеть ими громко, когда кожа сломалась и кровь проступила каплями. Краузер потом сплевывает в салфетку, утирает губы от красного, но металлический вкус запоминает. Завтра на работу Леон собирается заклеивая место пластырем, не хочет объясняться что это не заражённый, а его партнер сделал. На термине партнер они сошлись быстро. Они как ими и были, так и остались, это ли не романтика. Заклеить укус Леон заклеил, а вот синяки которые проступили на шее, уже не стал. У Кеннеди есть базовый набор косметики, то ли грима, Краузер устраивал ему допрос по поводу. Все ответы его устроили, они и так вдвоем педики, но Джеку не хватало чтобы ещё его партнёр превращался в девку. Кеннеди ему нравится и таким. Собой. Что-то оставили из косметики, что-то он сам купил. Тональный крем и грим например, замазывать синяки перед важными встречами, чтобы выглядеть на фотографиях солидно. Но на синяках — он не стал его использовать. Видимо понимает, почему укусили — принцип. Краузер задаётся вопросом притащил ли Леон с собой что-то для того, чтобы поправить лицо на фотографиях, или сегодня он хочет быть естественным? Джеку в том числе предлагала это декораторка, хорошего такого визажиста предлагала в том числе, сгладить шрамы на лице майора. Поработать над образом, в конце концов вы теперь нормальный, не так ли? Шрамы его только украшали, так он считал сам, и Кеннеди разделял мнение, пока целовал все шрамы, вел по ними пальцами сходясь в любопытстве и слушая про каждый от майора. Целовал шрамы там, где Краузер бы ни одного человека не пустил. Губы касались бедер, ягодиц— Краузер его направил в Леон перехватил инициативу мгновенно. Крайний раз перед свадьбой, Леон похабно и пьяно заявил что: «На ваше лицо, майор, со шрамами эстетически приятнее кончать.» Джек обычно является тем, кто разбрасывается непристойностями, но проверить такое утверждение — дал. Довел Леона прямо в туалете бара, где они сидели, закинул ноги себе на плечи и расположился. Кеннеди уже окольцован, нет смысла стесняться. Но когда он не был, укусов и синяков было недостаточно. С загадочного номера пришло сообщение «Спишь?», и Кеннеди правда спал, выебанный сначала жизнью, а потом Краузером. «Спит» ёмко, без язвы. Хотя он знает, как абонент на той стороне прочитает это. Переписку приходится продолжить. «Своего телефона у тебя нет?» Нет, и быть не должно. Все что узнает Краузер это от Кеннеди, все что должен знать в руководстве Кеннеди, все чтобы хотел, Кеннеди сначала должен уточнить у выше стоящих по должности. Или проверить должностные инструкции. «Не положено» «Тогда зачем берешь его?» «Не пиши сюда, сука» Раскладушка отбивается звуком треска, как только приходит следующее сообщение: «Он мне сам пишет, гений» Джек смотрит на спокойно спящего рядом Леона, он обретает покой рядом с Краузером и спокойно дремлет. И откуда у федерального агента время на переписки? Неизвестный номер- Кольцевать приходиться, это необходимость. Либо они друг друга, либо Леон может быть чьим угодно. Леон за него первый начал цепляться, первый выцепил из Испании ещё и имеет наглость переписываться с этой особой. Его догадки кто это, подтвердились когда на суку абонент замолчал. Замолчала. На утро Леона ждал крепкий кофе, завтрак из омлета и строгий майор Джек Краузер. Отсчитывать его по телефону не станет, но расставит все точки. «Ты мой.» Леон изгибает бровь, будто Джек сказал самую очевидную вещь. «Я знаю.» Краузер смотрит на него не отводит взгляд. «И я твой.» «…И это я знаю. К чему наш диалог ведёт? Я проебался, Краузер?» Леон складывает руки на груди, смотрит куда-то в Джека, пытаясь разглядеть что-то. И видимо находит, понимает и озвучивает догадку. «Это ты ей так отвечаешь, что она номера меняет?» «Ей?» Джек улыбается, от блять злости давит оскал. Он не помнит Леона провокатором, но сейчас его явно провоцируют. Леон не опешивает, говорит как факт. «Ей, да ей.» Повторяет за ним, неуклонно. Они оба не прерывают тишину, Леон достает раскладушку. «Ты никогда не думал, если там нет переписки — то значит я её стираю…то что, я знаю, что ты берешь мой телефон?» «Думал, мать твою.» Кеннеди не тупой, и Краузер тоже. «Ну вот и выяснили тогда. Я к тебе претензий не имею, ты ко мне…?» По взгляду Леон читает ответ, конечно к нему претензии-то есть, поэтому продолжает диалог сам: «Подробности моей личной переписки — разглашать не буду. Делай с этим, что хочешь.» И Джек делает. Леон стонет, рвет простыни слишком сильно хватаясь за них. Изгибается в спине, остывая в хватке постепенно, исходяясь в тяжёлых вздохах. Джек хватает его за волосы, как всегда неопрятные, как всегда уложенные на одну сторону. Леон смеётся закусывает губу и улыбается. «Плохо, нахер, плохо, Леон. Говори, блять.» «Иди нахер.» Секс, выяснение отношений, секс— романтика, выяснение отношений. Устойчивое расписание их отношений, Краузер ахуевает от факта, что у них вообще есть романтика. Что Леон находит время ходить вместе в кино, кафе, рестораны— по музеям, в парк вместе под руку. Конечно не без браслета, который обнимает его ногу, и не без пульта, который заставит уходить в инертность. Зато обнимает его Леон за руку, идёт рядом уверенно, не стесняясь. Иногда создаётся ощущение будто романтика стоит только за счёт динамики псина — хозяин. Ну в догги стайле ебут не Краузера, поэтому он чувствует себя вторым. Да, он и владеет Леоном в каком-то смысле. Ещё с периода тренировок, иначе бы какой человек, кроме как не ему принадлежавший, возвращался бы раз за разом там, где ему и зализывают раны и оставляют свои, глубже, больнее— Они погубно на друг друга влияют. Такую фразу применяет к ним семейный психолог, на консультации, на которой они сидят после предложения руки и сердца от Краузера. Леон повел их сюда первым делом, проработать общие нерешённые вопросы и претензии. В правой руке Кеннеди наминает левую с кольцом, слушает внимательно что им рассказывает женщина. Краузер половину слов пропускает мимо, потому что когда делал предложение не давал согласия на процедуру «Работы с конфликтами в отношениях и улучшения взаимопонимания.» Женщина щелкает пальцами перед Джеком, Леон хмурится, понимая что он не слушал. Краузер подавляет в себе желание поставить её на место. «Я понимаю хорошо Леона, лучше всех.» Да они отлично друг друга понимают. Понимают, наличие секретов, понимают, почему сейчас так. Понимание пришло к ним после Испании, вместе с паразитами внутри. Они разные стороны, но одной монеты. Сделаны и отлиты они по одной технике, из одного материала. У них в Леоном в постели все одинаковое, размеры— предпочтения, любимые позы, стоны, привычка убрать все, привести в порядок себя и партнёра, перед тем как лечь спать, Леон удобно устраивается на груди, закидывая ногу на бедра Краузеру, а тот приобнимает его. У них на двоих нерешённая сексуальная агрессия, та самая пагубность, которая осталась нерешённой с Испании. Когда в шахтах, Джек его сильно помотал, и Леон не хуже, Краузеру в то время конечно так не казалось, паразит убавлял отдачу. Но сейчас в одних условиях можно сказать сразу, два года без майора не насмарку. Джек его душит во время секса, тянет за волосы, когда берет сзади. Может достать проклятый нож, приставить к горлу и заставить Леона упиваться в мольбах «этого не делать». И в следующий момент лежать вместе, прижимая Леона к себе, будто нечего и не было. То, что Кеннеди не решил в своей голове — выливается в то, что он постоянно отдергивает Краузера, не даётся— работает в основе Леон ногами, беря в захват то руки, то бедра. Крайний раз когда в захвате сильных бедр оказалась его голова — Краузер не упоминает. Вдруг не повторится, если припомнит язвительно Кеннеди ситуацию. Просто помнит, что это был очередной звонок к скорейшей свадьбе. Адвокат заходит в комнату со стуком каблуков, улыбаясь Джеку, и забирая бутоньерку Леона со стола. «Мальва и гвоздики…хороший же у Леона вкус.» Она оглядывает сначала букет, а потом Джека, заключая это кивком. Да, хороший. «Ему тоже.» Согнутая пополам фотография идет в руку адвокату вместе с маленьким букетом, и она спешно уходит. Не зря же его мужчина сделал ему предложение после секса, с оголенной грудью. Это был интимный момент, и он должен оставаться таким. Кольцо ему купила и доставила его же адвокат. «Предлагаю мою руку и сердце.» «Те, которые мутировали?» Леон отпускает смешок, кольцо берет. «Я принимаю…только…» Леон тянется к тумбочке у стола, доставая оттуда коробочку с кольцом. Джек рассматривает в руках кольцо, которое должны были предлагать ему. «Только, я тоже хотел. Но по-другому.» По-другому. Адвокат уходит из комнаты, хлопая дверью. Краузер еще раз смотрит на себя в зеркало, прежде чем вставить бутоньерку в карман и пойти на выход. Красное расцветает на груди, и в другой бы жизни, расцвела бы кровь, окрасив грудь в свой цвет и оставляя историю Краузера завершенной, а Леона идти дальше, храня этот опыт в памяти, храня в себе эту историю. Оставляя его в очередной раз раздавленным этим миром. Краузер выходит в коридор и идет к аллее. Рядом с Леоном сидит Ада, аккуратно поправляет ему волосы, утирает где-то грязь с лица, только чтобы получить комментарий что это между прочим родинка. «Прости, Леон, не рассматривала твое лицо прежде.» Джек уже рассмотрел и посчитал все родинки на его теле, даже те которые ниже. Он смеется с ней, она складывает нога на ногу. «Серьезно, Краузер? Не думаешь сбежать, оставить его на алтаре одного?» Леону поправляют воротник, потом девушка занимается галстуком. Она сама в костюме, но так трепетно относится только к его. На провокации Ады он молчит, их пути уже разошлись, в этот раз сходяясь только для того, чтобы проводить его в новый путь. С тем же биотерроризмом, с тем же правительством, с теми же людьми и наемниками. «Если не думаешь — зачем пригласил?» «Чтобы у нас была определенность, Ада, между мной и тобой.» У них с Краузером все определенно все четко, партнеры, бывшие товарищи, бывший наставник, враги, а теперь вот будущие мужья. Пережить быть только этот летний день. В комнату заходит адвокат, передавая бутоньерку Леону. «Жду вас через десять минут. Фотографа предупрежу, что выходить будете. И еще это– вам тоже.» Мисс передает фотографию, и покидает комнату. Леон кивает, вставляет бутоньерку. Ада поправляет. Они так близки впервые за долгое время, ведь Вонг помогла ему лишь единожды после Испании, выбрать кольцо. Спросить то ли, чего хочет Леон. Хочет ли спать с тем, кто может сойти с ума и убить его в постели. Получив положительный ответ, она его приняла. «Сначала он убивает Луиса, потом тебя.» Леон на комментарий смущается. «Расслабься,» Ада его тискает за щеку, заставляя прекратить надуваться «я про костюм.» Она пальцами обводит бутон мальвы. «Гвоздика белая, и рядом полосатая…посередине мальва, будто кто-то выстрелил тебе в грудь и кровь–» «Да в этом задумка, Ада. Но это не выстрел.» Она понимает. «Это ножевое ранение.» Ада хлопает ресницами пару секунд, прежде чем ощупывает Леона по карманам брюк и пиджака, обхватывает бедра ладонями. Кеннеди стоит ровно, дает ей это сделать. «Он у тебя, да?» Он выпирает на бедре, лежащий в ножках под брюками. Нож, который связывает историю Краузера и Кеннеди. «Ада-» Это то, что связывает его и Джека на всех уровнях, в том числе и тот акт милосердия и самокапитуляции. «Это твое дело, но если он не для торта, а для самообороны, я бы взяла кобуру и пистолет вместо подвязки.» «Меня и такая устраивает подвязка.» О которой пока не в курсе Краузер. «Снимать её тоже этот будет?» «Тебе это правда интересно?» Его бровь сходится в изгибе, она поправляет бутоны гвоздики прежде чем отойти посмотреть на жениха. «Хочу узнать, насколько ты сошел с ума за три года.» Ответ она получает: «Да, если традиционно должен снимать жених.» Вонг ему улыбается, одевает солнцезащитные очки, и покидает комнату. Садится она в самый дальний край церемонии, не попадаться на глаза Краузеру. Их пути здесь разойдутся раз и навсегда. Краузеру везет, он думает о всем что с ними произошло только в важные моменты. Проходит это все в голове, только перед чем-то знаменательным. А Леону нет, он постоянно держит это в голове, постоянно корит себя своим прошлым и призраками. И только с Джеком отпускает, это прошлое их общее, их история. Но рядом с Краузером можно все отложить на задний план, жить тем что сейчас, а не то что будет завтра. Завтра может Джек и правда передумает и убьет его уже на правах супруга, забрав себе все то, над чем работал Леон и так старался. На фотографии переданной адвокатом Леон, в свои двадцать семь, на следствии по делу Краузера с подписью «я жду.» — какие-то вещи вечные. Леон проходится по белому коридору заглядывая в широкие окна, из которых видно аллею. На закате аллея розово-фиолетовая. Фотограф что-то кричит, пока берет первую фотографию Леона на проходке до алтаря. Сегодня Майор Джек Краузер его жених, стоящий у алтаря. Улыбающийся ему, когда Леона подходит к своей стороне. Около него статной фигурой Крис, шафер уже Кеннеди. Звучит торжественная музыка, Кеннеди и Краузер стоят напротив друг друга разделяемые только свадебным регистратором. Джек в последний раз поправляет свой букет на груди, Леон за ним повторяет. «Дорогие женихи! Дорогие гости-» Ебанный в рот, Майор постоянно забывает, что они оба– такие. «Рад приветствовать вас на этом торжественном мероприятии. На официальной церемонии бракосочетания.» Краузер слушает не очень внимательно, постоянно заглядывая в глаза Леона и пытаясь найти в них сомнение или какой-то план. Но не найдя подобного успокаивается. Половину– хер там, большую часть гостей он не знает, и знать не хочет. Церемониймейстер продолжает свою речь, Кеннеди улыбается слабо. Не потому что не рад, он просто не привык так– в центре внимания, на своей же свадьбе стоять и ждать пока их объявят супругами. «Является ли ваше желание искренним, взаимным и обдуманным?» Давай Леон, беги же. Струсь. «Да, является.» Кеннеди встречается взглядами с гостями, смотря на них и обратно на Джека. «Да, и даже больше чем искренним.» Оба слушают дальше, но уже оба находятся мысленно не на церемонии. После окончания речи, они обмениваются кольцами. Их осыпают овациями и освистывают. Далее церемония проходит слишком обычно, сплетни, алкоголь, еда, лепестки цветов. К ним подходят поздравляют, Крис воздерживается от комментария в сторону Краузера, мол я слежу, но его Джек прочитал сквозь пронзительный взгляд. Нашелся попекун Кеннеди, ничего, теперь Леона можно смело передавать в те руки, которые и обещали держать. Держать в крепкой хватке. Его фотографируют рядом с Крисом, рядом с Клер, пока он по другую руку держит близко Кеннеди. Леон держится чужой руки, той, которую Джек ему предложил. Выпивка, стакан– кто-то подходит жмет руку, кто-то желает всего наилучшего передавая конверт с деньгами. А кто-то дочь президента и Кеннеди обнимает стоя на каблуках в золотистом платье, пока тот отдает взаимность и левой рукой проходится по волосам девушки. И единственная причина почему Джек сдерживает ревностный выпад, это то, как метал от кольца блестит в глазах. Это статус, это поставить государство в курс, это обещание. Хорошую, по настоящему хорошую хуйню браком не назовут. Поэтому между Краузером и Леоном что-то другое, вечное обещание. Мальва, амарант и гвоздики. Под вечер, когда гости разбежались- Леон заходит уже без пиджака к Краузеру, Мисс Грэм стало холодно — пришлось отдать. Настоящий джентльмен, нахуй, ему этот пиджак шили на заказ. А он отдал его девушке-…которая в прочем честно и плотно связана с их совместной историей. Зато в руке бутоньерка. В такси Леон её рассматривает, крутит в руке. «Очень красиво получилось…не знал, что ты так умеешь.» «Благодарность сам знаешь, как принимаю, Леон.» Его не отдергивают мол «мы в такси», «ты чего», просто потому что Кеннеди такой же, отлитый из одного металла, сделанный как он. Леон кусает губы, смотря на то, как цветы уже потеряли свежесть, но все еще создают композицию. Лучше чувства у него еще не было. «У меня есть кое-что для тебя, Джек.» Краузера ведут за руку за собой, заводят в спальню. Кеннеди тушит свет, позволяя себя облапать в полумраке, Джек начинает с плеч, заканчивает резко на бедрах, чувствует под брюками ножны справа. Прощупывает лезвие через ткань понимая, о чем говорил Леон. «Это?» «Оно, Джек.» Они целуются, Леон тянет его к себе, позволяя прижать себя к кровати, и расположится меж ног. Краузер закидывает одну из них, рукой придерживая. «Вот так.» Повторно ощупывает ножны под тканью. «Имитация подвязки, Кеннеди?» Каждый решил остаться при своей фамилии. «Нет, подвязка, настоящая.» Расстегивает ширинку, руку направляя так, чтобы подцепить белье и стащить вниз с брюками. Стаскивая одежду окончательно и отбрасывая подальше, Краузер рукой лезет под подвязку с ножнами, оттягивая её так, чтобы резинка стукнула по ноге. «Вот же блядство, Кеннеди.» Подмечает и ухмыляется ему в лицо Краузер. Кеннеди шипит. «Уебок, нежнее.» «С моим мужем — я как хочу, так и буду. Это конечная, Кеннеди, конец твоих выебонов на меня.» Из ножен лезвие так и просится в руку майору, поэтому оно там и оказывается. «Ты пытаешься звучать угрожающе, но меня это только заводит.» К горлу представляют нож. Кеннеди усмехается, в металле отражается Краузер. «Зря.» Иногда и правда хотелось того, что было там, на острове. Искренней ненависти, взаимной неприязни и непринятия действительности, хотелось отдавить обувью все пальцы Леону, смотреть на то, как он падает, как тело покидают силы. И иногда проходило, сменяясь теплотой, ведь больше всего Краузеру хотелось это сделать самому с Кеннеди, и меньше видеть как Леон страдает от чьих-то других рук. Он справился бы сам, безусловно, Майор ему никогда не был нужен так. Перед Джеком растегивают жилетку, рубашку, оголяют грудь– на ладонь держащую нож ложится леоновская. Направляя лезвие к сердцу, там где весь день красовалась бутоньерка. Давит, заставляя и Краузера надавить. «Это правда то, чего вы хотите, Майор, в нашу брачную ночь?» На что получает ухмылку, его майор мотает головой. Нож летит на другую сторону кровати. «Чертовщина, мать твою, ты сводишь меня с ума, солдат.» Заходит он резко, смазка мерзко хлюпает. Да, Леону Краузер по размерам. Все идеально заходит, тень Джека идеально падает на Леона. Трахают Леона с ножнами на бедре, сжимая его же в сильной хватке. На бедрах остаются синяки, даже натренированные мышцы под таким давлением иногда не выдерживают, оставляя следы на коже. Звуки становятся белым шумом, оставляя только стоны Леона на фоне. Джек хватается рукой с кольцом, за подбородок Кеннеди заставляя смотреть себе в глаза. Кончает он от того, что Леон накрывает чужую руку своей, прижимая ближе к губам и целуя. За настоящим поцелуем лезет Краузер уже наполняя тело вязкой спермой. Леон держит его близко, целует шрамы на лице, обводит их пальцами. Краузеру нежность каждый раз, как в первый — непривычна. Но с Леоном, в горле она даже не так сильно чувствуется. Липкость напоминает лишь о поте, о сексе. С его уже мужем большинство вещей будет чувствоваться по другому, даже ток в теле.