four.

ДОКУМЕНТ №09157 / КЛАССИФИКАЦИОННАЯ СХЕМА Объект: Страна №09157 Статус: История активна. Тип: Социально-девиантный нарратив, линейный. Дата регистрации: Подтверждена системой Центрального Потока. Категория: Наблюдение, фиксация, сценарный сдвиг. Правки: Не предусмотрены.   I. СЮЖЕТНАЯ МОДЕЛЬ Конструкция истории классифицируется как: повседневная сцепка событий с доминированием одной сюжетной линии, повествование активируется при появлении центральной фигуры. Все остальные сцены подчинены её ритму, эмоциональной амплитуде и направлению внимания. Отклонения от заданной траектории допускаются в пределах допустимой нормы (±2 сцены).   II. ОСНОВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ СТРУКТУРЫ Низкий уровень эмпатии в общем нарративе. Центральная фигура не склонна к внутренней этической коррекции. Сопротивление ответственности за события фиксируется с момента первой сцены. Уровень вовлечённости второстепенных участников — предельно ограничен. Формально, история построена на поверхностных реакциях и личных выгодах. Глубинные мотивы не анализируются. Сопереживание не предусмотрено.   III. РОЛЕВАЯ ИЕРАРХИЯ CF (центральная фигура): Является основным активатором сценарных узлов. Все поведенческие отклонения системы подстраиваются под неё. Конфликты, травмы, социальная реакция — проходят в обход. Эффекты сглаживаются. Ответственность не закрепляется.   VE (второстепенные единицы): Используются в качестве фоновой стабилизации или динамичного сопровождения. Попытки проявить инициативу не фиксируются системой как значимые. Развитие заблокировано по умолчанию.   BU (фоновая единица): Не участвуют в развитии, не сохраняются в памяти. При превышении лимита сцен — автоматически обнуляются.   IV. ПОВЕДЕНЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ На основании суммарного кода: 0 + 9 + 1 + 5 + 7 = 22. Число конфликта и рассеивания. Регистрируется как нарратив с признаками: — Устойчивой незрелости; — Отказа от личной включённости; — Эгоцентричного поведения, принимаемого системой как норма. Ожидаемая траектория: нарушение связей, деструктивное взаимодействие с VE, импульсный рост напряжения, крах сцены или её преждевременное завершение. Примечание: Документ №09157 относится к числу историй с высокой степенью внутреннего шума. Коррекция нарушений вручную невозможна. Сбои в эмоциональной логике — допустимая норма. Архивация будет произведена автоматически после завершения центральной линии. Не вмешивайтесь. Не комментируйте. Не пытайтесь восстановить баланс. Система работает как задумано.  

***

  НАРРАТИВНЫЙ АРХИВ / ЛИЧНОЕ ДЕЛО №CF-09157/01   ФИГУРАНТ: кодовое обозначение CF-01, идентификатор — Ли Минхо. Статус в системе: центральная фигура. Тип доступа: полный, без ограничений. Регион действия: Страна №09157.   СЦЕНАРНЫЙ ОБЪЁМ: Общее количество активных сцен — 242. Из них с полным эмоциональным погружением — 9. Незавершённых диалогов — 37. Сцен с VE, не приведших к развёрнутому развитию — 85. Преждевременно завершённых сцен по инициативе CF — 21. Поведение фигуранта демонстрирует устойчивый отказ от вовлечённости. Стратегии отсутствуют. Основная функция — генерация импульсных сдвигов в структуре истории.   ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПАТТЕРН: Эмпатическая чувствительность — низкая. Уровень рефлексии — эпизодический, искажённый. Тип мышления — реактивно-защитный. Способность к сюжетной ответственности — отсутствует. Манипулятивный потенциал — высокий, но неосознанный. По данным наблюдательной ячейки, фигурант склонен подавлять внешние реакции через демонстративную апатию. Конфликтов не избегает — он их воспринимает как норму. Истинная мотивация в 78% случаев не выводится системой: маскирована внешней ленью, сарказмом или цинизмом.   ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С УЧАСТНИКАМИ: Количество устойчивых связей — 1. Степень зависимости от связи — скрытая, но критичная. Попытки осознания VE как самостоятельной единицы — не зафиксированы. Вмешательства в развитие VE — многочисленные, несанкционированные. Реакция на вторжение извне — резкое отталкивание, эмоциональный обвал сцены. Системная пометка: фигурант не осознаёт присутствие второстепенных фигур как постоянное. Фиксация событий происходит только при наличии внешнего триггера — конфликт, утрата, нарративная угроза.   ИТОГОВАЯ ОЦЕНКА: Тип фигуранта — нарративный стабилизатор с разрушительными функциями. Роль — создаёт иллюзию контроля и движения. Реальность — служит точкой фиксации для срыва сценария. Вероятность успешной развязки без вмешательства — менее 15%. Прогноз при сохранении текущей траектории: внутренний крах, обнуление ключевых связей, срыв сценария VE.   Примечание: Ли Минхо не нарушает систему.

***

Утро в Ёнсэ ничем не отличается от вчерашнего. Или от позавчерашнего. Разве что голова болит чуть сильнее, чем обычно, а в пальцах зудит какая-то невнятная дрожь — будто организм объявил забастовку, но точный график не согласовал. Минхо сидит на заднем ряду. Третий курс, международное право, пара идёт двадцать восьмую минуту, а кресло под ним скрипит так, будто тоже хочет сдохнуть. За кафедрой препод с лицом закоренелого фаната Женевских конвенций вещает так, будто перед ним — Генассамблея, а не полусонные студенты с переработанной печенью. Он делает вид, что внимательно слушает.  На деле уже успел пересчитать все царапины на парте, трижды пожалеть, что не пошёл в уник попроще, и десять раз представить, как прыгает с крыши, потому что сессия близко, а он — нет. Фразы превращаются в фон, сливаются с шумом вентиляторов и тихим скрипом кресел, в которых ворочаются такие же, как он. Полуживые. Он думает о том, что третий курс — это даже не середина его мук. Это затянувшаяся попытка не вылететь нахуй. Он не понимал математику. Совсем. Полный 0. С цифрами не складывалось с детства — уравнения давали ощущение бессмысленности, а графики напоминали пульс практически мёртвого. Зато законы… Слово против слова. Пункт против пункта. Всё можно обойти, всё можно исказить. Это хоть как-то казалось честным. Или, по крайней мере, прогнозируемым. Поэтому он здесь. Юридический факультет национального университета. Топ. Рейтинг. Радость родителей. Ну, была. — Ли Минхо, — вдруг говорит голос сверху. Ну конечно. Ну а кто же ещё. Он отлипает от ладони, на которую опирался щекой, поднимает глаза. Волосы — уложены. Пальто — тёмное, сидит хорошо. Манжеты рубашки чистые. Ухоженность — это принцип. Потому что даже если внутри — свалка, снаружи должно быть всё по фасону. Особенно на юрфаке. Особенно перед этим идиотом в очках. — На каком основании начинается квалификация вооружённого конфликта? — спрашивает профессор, не повышая голоса. Пара десятков голов поворачиваются в его сторону. Минхо чувствует это кожей. Даже если не смотрит. — Простите? Он тянет время, делает вид, что очень заинтересован в вопросе. В реальности — ищет в памяти хоть что-то, что не стерлось в процессе бессонных ночей и сбившегося ритма жизни. Слайды он не читал. Вчера было далеко не до того. — Основание… э… нарушение территориальной целостности? Пауза. Препод смотрит на него, как на внезапно заговорившего лабрадора. — Не совсем. Вернётесь к главе четвёртой. Обратите внимание на статью три, протокол первый. Минхо кивает. Как будто прислушается. Как будто сейчас не думает только о том, сколько осталось до конца пары. Он не помнит, как заканчивается лекция. Выходит из аудитории последним, с накинутым капюшоном, наушники в ушах, но ничего не играет — просто, чтобы не трогали и не задавали лишних вопросов. На первом этаже встречает Чанбина. Тот как всегда жрёт что-то из круглого пластикового стакана. Нечто булькающее, с подозрительным запахом. — Как пара? — спрашивает, не поднимая глаз. — Минус. По полной. Опять. — Ну, значит, всё стабильно, — весело говорит Чанбин, прожёвывая кусок мяса. Минхо фыркает. Они выходят во двор. Там мокро, мелкий дождь в лицо, но ему всё равно. На фоне общей ментальной «промозглости» — вовсе незаметно. — Ты вообще как? — спрашивает Со. — Как обычно, — отвечает Минхо. — Это плохо? — Нет. Это привычно. Минхо тянется в карман, нащупывает пачку: сигареты заканчиваются. Пачка мятая, завалявшаяся в старой куртке. Одна осталась. Ли достаёт её, чиркает зажигалкой. Пламя вырывается с первого раза.  Чанбин косится в сторону, щурится, но ничего не говорит. Продолжает есть, вяло разминая вилкой лапшу из пластиковой миски. Минхо делает затяжку. Не слишком глубокую — чтобы не задохнуться натощак. Окурок щёлкает о край пепельницы. И всё бы ничего. Всего лишь обычное утро. Пустое, как и вчера. Как и все до него. Но что-то не так. Точнее — как раз всё слишком так, до мелочей. Слишком знакомо. Слишком по кругу. Тишина в комнате не пустая. Она будто звенит. Не ушами — под кожей. В рёбрах. Там, где раньше были раздражение, злость, азарт, хоть что-то. Сейчас — просто глухой фон, как старый холодильник. Монотонный, вязкий. И одна мысль, возвращающаяся всё чаще. Это всё? Вот так будет и дальше? Так и живут люди? Минхо курит. Чанбин жуёт. Ни один не смотрит на другого. Обычное утро. 

***

В библиотеке Минхо проводит время искренне не любит. Не потому что тихо, уныло и ограничений много, а потому что слишком пусто. Полки выше головы, запах бумаги с бледным оттенком дешёвой печати, люди, которые сидят будто в наказании, но по каким-то причинам всё равно приходят из раза в раз — не создают ощущения причастности. Он сидит в углу у окна. Без ноутбука. Скучающе листает кодекс. Не читает. Именно листает. Иногда делает вид, что подчёркивает важное, чтобы не привлекать внимание. Хотя тут никому нет дела до него. Сегодня он возвращается в родительский дом. Впервые за 9 дней. Не из желания — из необходимости. Нужно забрать папку с документами: дипломы, страховка, свидетельства — всё, что доказывает, что он существует. Без неё он в системе — ошибка. В жизни — никто. С учёбы уходит до конца пары. Преподаватель что-то вещает, голос с привычным пафосом. Минхо встаёт, не глядя, выходит. В ушах — наушники, в голове — пусто. Магазин находится ближе к остановке. Деревянная дверь, запах сырости, свет лампочек дрожит. Он берёт лапшу, дешёвую, с облезлой этикеткой и подтёками на упаковке. Кола — привычная, с надписью «без сахара», ведь всегда берёт такую. Шнур зарядки — белый, витой, ненадёжный, но главное — дешевле остальных. И пачка сигарет — те же, к которым рука давно тянется сама. Очередь очень медленная, а карточка проходит со второго раза. На выходе он не торопится; садится у витрины на бетонный порог. Жадно глотает колу — газ ударяет в горло. Смотрит, как из магазина выходит какая-то женщина с ребёнком. Тот орёт. Женщина орёт в ответ ещё громче. Он сидит минут десять, не думая ни о чём. Когда встаёт — спина ноет. Пакет тянет ладонь. Уже темнеет. Он идёт в сторону дома, ноги гудят, под глазами — тёмные синяки. Добирается до квартиры к десяти. С собой — лапша, оставшаяся кола без сахара, открытые сигареты, зарядка. Всё, с чем можно прожить некоторое время. Мать открывает быстро. Как будто стояла всё это время под дверью, ожидая. Лицо — нейтральное. Губы поджаты, волосы собраны, передник с тёмными пятнами чего-то жирного. — Ты один? — спокойно спрашивает. — А с кем мне ещё быть? Она отходит, пропуская внутрь. Он разувается. Всё в доме абсолютно такое же. Даже запах, звук холодильника, который подвывает каждые полчаса, и часы, которые чуть отстают. — Поешь? — Нет. Он берёт папку с полки в своей комнате. Тот же шкаф. Те же книги на полке, которые вовсе не трогали. Мягкая игрушка розового зайца с длинными ушами, которую он не выбросил. Подсознательно, наверное. Хотя уже не и помнит, откуда она. Возвращается на кухню, выкладывая содержимое пакета. Зарядка летит в рюкзак. Мать моет посуду. — Отец когда вернётся? — Скоро. Минут через пятнадцать. Минхо кивает. Он совсем не торопится говорить. Просто ставит папку на стол, садится, складывает руки. Стул скрипит. В комнате тихо, только часы в углу отмеряют секунды. В груди ощущается знакомое давление. Сначала незаметное, но потом становится труднее сидеть спокойно. Труднее смотреть на стол. Всё тело будто ждёт чего-то — и в то же время боится. Он смотрит, как капли воды капают с крана. Затем мать вытирает руки о полотенце, садится напротив, не проронив хоть слезу, хоть слово. Часы тикают. Тик-так. Тик-так. — Ты где жил? — У Чанбина. Она кивает. Ни удивления, ни благодарности другу. Ни «почему не сказал мне». — Тебе не казалось, что… — она начинает и не заканчивает, замявшись. — Нет, — говорит он. — Не казалось. Молчание.  Он слышит, как открывается входная дверь, щёлкает замок. Тяжёлые сапоги по полу. Отец проходит на кухню, не сразу замечая Минхо. — М, — протягивает он, — Ты пришёл. — Забрать документы. Отец кивает. Минуту роется в почте, что лежала в прихожей. Что-то перелистывает, потом садится рядом с женой. Теперь все трое за столом. И всё та же давящая тишина, отдающая в виски. Минхо чувствует, как язык становится сухим; как не хватает воздуха, хотя дышит он спокойно; как пальцы дрожат — не заметно, но он это чувствует. Он смотрит на мать. Потом на отца. Потом на папку. Потом снова на мать. И наконец говорит: — Я… не буду больше скрываться. Голос у него нормальный. Просто чуть тише обычного. — Я… — он осекается. — Я не буду жениться. Никогда. Ни на ком. Отец хмыкает. Сдержанно, почти с усмешкой. — Молод ещё. Найдёшь. — Я не найду, — спорит Минхо. — Потому что мне это неинтересно. Отец медленно поворачивает голову. — Что ты хочешь сказать? — Я… — тяжело сглатывает. — Мне уже двадцать. Пауза. Мать не двигается. Только краем глаза видно, как её пальцы разглаживают ткань полотенца. — У меня никогда не было девушки. И не будет, — громко выдыхает, как после долгого бега. — Я гей. Мне нравятся парни. Мать вовсе замирает. — Я не болен. Не запутался. Не влюбился в кого-то «не того». Это не ошибка, не переходный возраст и не протест. Я такой, ладно? Всегда был. Только вы раньше не спрашивали. Никогда не спрашивали. Он не смотрит в их глаза: смотрит лишь на старую скатерть с мелкими цветами. Бежево-серыми такими. В ответ только звук того же самого холодильника и чуть отстающие часы. Отец молча встает. Просто встает и уходит, хлопая за собой дверью. А мать остаётся сидеть, смотря в одну точку. Затем берёт кружку с остывшим чаем, подходя к раковине. Начинает тереть её губкой. Сначала кругами. Потом по дну. По краям. По ручке. Снова по дну. В один момент в руках трескается стекло, Минхо не смеет двигаться. Через пару минут она спрашивает: — У тебя есть где переночевать? Он кивает. Врёт. В который раз за всю его никчёмную жизнь. — Тогда иди. Закрой дверь до щелчка, хорошо? Вот и всё. Никакой драмы, криков, скандалов. Просто тишина и сплошная пустота в добавок. Папку он забирает с собой. И уходит. Видимо, на этот раз навсегда.

***

[СИСТЕМА / ОБНОВЛЕНИЕ ДЕЛА №09157–CF] Имя: Ли Минхо Идентификатор: CF-09157 Возраст: 20 лет Статус: Активный центральный фигурант Сценарный вектор: нестабильный Смена локализации: подтверждена  Событие: — Зафиксирована самостоятельная инициатива по раскрытию статуса (кастет: сексуальная ориентация) — Прямой контакт с родительским кластером: завершён разрывом — Отсутствие эмоциональной обратной связи → системное замирание реакции — Принудительное покидание основного адреса проживания Диагностика сценарной нагрузки: — Резкий сдвиг. — Уровень травматизации: высокий. — Зафиксирована первая потеря базовой привязки (семейный кластер). Дополнение: — Начало отклонения от стандартного маршрута. — Фиксация “режима выживания”. — Прогноз отклонений от общего нарратива: устойчиво возрастающий. Комментарий системного редактора: Впервые проявлены признаки ГГ-перенапряжения. Наблюдается нарушение естественной последовательности формирования линии поддержки. Назначено наблюдение: не вмешиваться до следующего разлома в ветке.

***

На лестничной клетке пахло пылью, мокрой обувью и чем-то резким — как будто кто-то недавно разбил бутылку со средством для стекол, а потом вытер это носком. Свет мигал. Не по-драматичному — лампа трещала уже месяц, но руки у управляющей компании так и не дошли. Минхо лежал на боку, подложив под голову рюкзак. Тот был неудобный — в нём углом впивалась пачка сигарет и пластиковая коробка с остатками риса из круглосуточного. Но лучше, чем асфальт. Лучше, чем абсолютное ничего. Он не спал, только закрывал глаза, не осмеливаясь держать их открытыми, потому что каждый раз, когда их открывал, натыкался на бетонную стену, и это раздражало сильнее, чем всякая тьма. Мимо проходили соседи. Кто-то торопился вверх, кто-то спускался вниз, а кто-то останавливался на секунду, смотрел — и шёл дальше. Потому что в таких ситуациях все считают, что вмешиваться — значит навязываться. А навязываться — страшнее смерти. Он не знал, сколько в итоге пролежал. Час? Два? Пару лет? Однако, когда всё же открывает глаза — вокруг уже темно. Лампочка под потолком сдохла окончательно. Дождь за окном хлещет так, будто пытается вломиться внутрь через вентиляцию. Он поднимается, не торопясь. Весь затёк. Плечо гудит, ладонь оцепенела. Мёртвой хваткой держит рюкзак в руках, потому что с этого дня — это всё, что у него осталось. И идёт вниз, ведь что-то делать всё равно надо. Хотя бы покурить, пустив 1 крапинку слезы. На улицу выходит в чёрной майке и лёгкой рубашке; куртка осталась в прихожей дома, где его больше никто не ждёт.  Возле подъезда козырёк, от дождя прячется парень. Худой, с острыми чертами, розовые волосы прилипли к вискам, в пальцах сигарета, взгляд в сторону. Не говорит ничего. Минхо тоже не говорит, вставая рядом. Не спрашивает, можно ли, не просит прикурить. Он вообще ничего не просит. Последний раз, когда он просил — закончилось огромными гематомами и сломанной рукой. — Сильно льёт, — говорит парень. Ли кивает. — Минут двадцать как. До этого терпимо хоть было, — продолжает тот и протягивает сигарету. — Будешь? Минхо берёт. Нервно щёлкает зажигалкой, но та тухнет под порывами ветра. Тогда парень просто наклоняется ближе и делится огнём со своей. Лица сближаются, тлеющий край сигареты вспыхивает. — Ты из этого подъезда? — спрашивает он. — Нет, — отвечает Минхо. — Теперь точно нет. Просто… был тут рядом. Парень не поднимает брови, не переспрашивает ничего. Не даёт ни одной из тех фраз, от которых всякий зубы сводит — типа «всё будет хорошо», «родители тебя любят», или «надо просто поговорить». Ого. — Я Хёнджин, — говорит минуты через три, когда сигарета почти догорает. — Минхо. Они стоят ещё немного, пока дождь не перестаёт хлестать по лужам. Потом Хёнджин говорит: — Знаешь, у меня дома есть чай. Много. Слишком. Только если хочешь, конечно.  Минхо не хочет. Он сейчас вообще ничего не хочет, однако идёт следом. Он и сам не знает, зачем. Наверное, не хочется снова на лестницу. И не хочется, чтобы это всё закончилось: когда кто-то рядом и не спрашивает из приличия. Так они и знакомятся. Не по сюжету. Далеко не как в романтичных фильмах.

***

Комната Хёнджина больше похожа на забытую кладовку. Узкая, с одной стеной в потёках, другой — выложенной старыми афишами и гвоздями, на которых, по неопределённой причине, ничего не висит. Пахнет чаем. Не свежим, а застоявшимся. И немного сыростью. Из окна тянет холодом — оно открыто настежь, подоконник завален книгами, пачками чая, какой-то тряпичной куклой серой кошки. Хван заходит первым. Не глядя, кидает ключи в миску на полке. Ненадолго замирает, словно проверяет, есть ли в комнате кто-то ещё. Никого нет. — Можешь сесть, где угодно, — тихо, без оборачивания к гостю. И сам встаёт у окна, доставая тонкую сигарету. Закуривает, аккуратно высовываясь наружу. Минхо молчит. Всё стоит у порога, не разувается, не двигается с места. Глазами изучает матрас у стены, стопку чашек на полу, старый проигрыватель в углу, покрытый пылью. Смотрит на спину Хёнджина, чуть сутулую. Замечает аккуратную чёрную тату медузы Горгоны. — Хочешь воды? Или… не знаю. Есть какие-то сладости. Где-то. Я могу поискать… — Не надо. Минхо тихо проходит внутрь. Садится у стены, поджав ноги. Рюкзак всё ещё в руках. Не отпускает. Хёнджин ни на чём не настаивает. — Я… терпеть не могу, когда кто-то проводит долгое время совсем один в подъезде, — бурчит он спустя пару минут, не глядя в чужие глаза. — Особенно под дождём. Я сразу замечаю, когда человек стоит там с не лучшими мыслями. Ответа нет. — Не волнуйся. Я не из тех, кто начинает спевать душераздирающие истории. Или обнимать до хруста в рёбрах. Я просто курю у окна. А ты — сиди, если хочешь. Минхо молчит ещё минуту. Потом достаёт зарядку из сложенного пакета. Долго смотрит и убирает обратно. Словно не помнит, зачем вообще её купил. Есть ли теперь смысл иметь не подохший телефон? Наблюдая за новым знакомым через отражение в окне, Хёнджин тушит сигарету о край подоконника, направляясь к столу. Вытаскивает чашку из выдвижной полки, бросает туда пакетик чая, заливает кипятком из термоса. Ставит рядом с Минхо. — Это не жасмин или… пуэр. Обычный чёрный чай. Думаю, тебе именно такой сейчас и подойдёт, — встаёт обратно к окну. Тишина в комнате — не напряжённая, но ощутимая. Между ними нет никаких дурацких реплик вроде «тебе уже лучше?» или «расскажешь, если захочешь». Даже взгляда прямого нет, только мелкие бытовые действия. Минхо до сих пор не говорит. Не пьёт. Сидит, впившись взглядом в край ковра. Плечи напряжены. Руки — сжаты в кулаки. Сам не понимает, как быстрее расслабиться и перестать ждать пиздеца в любой миг. — Я сам, если честно, не очень умею с людьми, — произносит Хёнджин вдруг. — Но иногда просто… хочется, чтобы кто-то был рядом. Понимаешь? И всё. Он больше не говорит. Не уточняет. Не ждёт. Минхо всё так же сидит, уткнувшись подбородком в колени. Пальцы касаются края одеяла, скомканного у матраса. Он не берёт его в руки, только касается. Как будто это — единственное, чего можно коснуться без последствий.

***

[СИСТЕМА: ДОКУМЕНТ №2446-A] Объект: Хван Хёнжин Категория: VE (второстепенный элемент) Идентификатор: VE-04-32-ХХ Дата рождения: 20.03.2000 Возраст на момент фиксации контакта: 20 Образование: Независимый колледж графики и дизайна, вечернее отделение; на данный момент в университете Проживание: Временно не зафиксировано (см. перемещения за последние 72 часа). Возможный переезд ОБНАРУЖЕНИЕ СВЯЗИ С ЦФ (CF-01-LM): Дата: [зашифровано] Место фиксации: подъезд здания №308, город Ёнсан Условия контакта: позднее время суток, атмосферные осадки, снижение активности фоновых элементов. РЕАКЦИЯ НА КОНТАКТ С ЦФ: — Первичная фраза: «Сильно льёт.» — Установлен контакт без внешней стимуляции. — Принято решение о предоставлении ЦФ временного сопровождения (в форме: чаепитие, физическое присутствие, отказ от допросов). ОЦЕНКА ХАРАКТЕРА ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ: — Тип: пассивно-стабилизирующий — Направление: от Хёнджина к Минхо — Влияние: положительное, без попыток перехвата линии ОСОБЫЕ ПОМЕТКИ: — Пережитое: аналогично. (см. Досье-VE-04-32-ХХ.раздел[Т]) — Совместимость по внутреннему вектору: высокая — Степень риска выхода за рамки второстепенной линии: низкая — Готовность к стабилизации ГГ при системной перегрузке: подтверждена СТАТУС: НЕ ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ ОДНАКО ПРИОРИТЕТНЫЙ КОНТАКТ ДЛЯ ЦФ-01 НАРУШЕНИЙ НЕ ЗАФИКСИРОВАНО ОБНОВЛЕНИЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ

***

Сначала Минхо честно пытался продолжать жить дальше. Зашёл на сайт по подработкам, отфильтровал «без опыта», потом «без медицинской книжки», потом вообще «не стоять на ногах больше четырёх часов». Всё, что осталось — это развозки, где за смену ты должен или умереть, или, наоборот, стать бессмертным. Он попробовал подать заявку. Никто не перезвонил. Не перезвонили и на кассу, и на склад, и на мытьё машин. — Может, потому что ты не указал телефон, — устало прикинул Чанбин, когда Ли в пятый раз перечитывал форму отклика. — Может, потому что я — бездомный студент без денег, перспектив и особо выдающихся документов, — парировал Минхо и сел обратно на матрас. Жил временно он у Чанбина. Если это можно было назвать «жить». Комната — бывшая кладовка при фотостудии, стены из гипсокартона, окно нормально не открывается, душ внизу, общий, на троих. Но зато была живая розетка. И зарядка. И Чанбин. — Помнишь, ты говорил, что хочешь делать что-то полезное? — однажды спросил тот, глядя, как Минхо двадцать минут подряд пялится в выключенный ноутбук. — Я врал. — Отлично. Тогда пойдём работать.

***

Схема была не то чтобы преступная. Ну… как сказать. Есть фирмы, которые вроде бы существуют. Есть документы, которые вроде бы оформлены. Есть дела, где нужен кто-то, кто умеет писать так, чтобы ни к чему нельзя было придраться. И Минхо, чёрт подери, был именно этим «кто-то». Юрфак не прошёл даром. Он сначала отнекивался. Потом брал один заказ — чисто посмотреть. Потом второй — уже потому что за первый кинули деньги. Потом постепенно влился и привык. Со приводил людей, а Минхо редактировал их версии «официальных причин» для виз, работы, переводов в соседний город. Иногда делал фальшивые справки. Иногда — настоящие. Главное, чтобы бумага выглядела как надо. — По факту, ты даже не нарушаешь закон, — однажды сказал Чанбин. — Ты просто умный. Местный биг брейн. — Я бы с радостью продавал кофе на полставки после пар. Просто кофе не оплатит даже самую дешёвую аренду в городе. — И запах кофе ты терпеть не можешь. — Тем более. 

***

Первая сделка — диплом. Нет, не подделка. Стандартная «редактура». Тётка под сорок, с заплетённым голосом и без единого пробела между словами в WhatsApp. Просто «проверь, мальчик, ты же учишься, ну ты и посмотришь, чтобы всё соответствовало методичке». Вот Минхо просто «посмотрел» за полторы тысячи вон наличными. Даже не за час, а за два с половиной, потому что половину времени он гуглил, какие, к чёрту, бывают виды исследований и можно ли вообще писать «введение» на три строчки. — Это малые деньги, — сказал он Чанбину в тот же день. — Точно хорошая идея? — Это лишь начало, — протянул Со.

***

Вторая работа за день — справка о доходах. Ничего серьёзного: запрашивалась подложная бухгалтерия для заявки на визу. Мужику нужно было в Канаду, а официальная зарплата — восемьсот с чемто тысяч — даже не дотягивала до прожиточного на окраине. На такие деньги разве что в столовой при приходе есть можно. Или купить старую плиту и обогреватель, чтобы не мёрзнуть в съёмной. Минхо сначала не хотел браться. Опыта и желания не было. Потом всё-таки открыл ноутбук, нашёл шаблон, начал подгонять. Подобрал шрифт под ГОСТ — не Times New Roman, а более сжатый, с короткими хвостами. Затем копался в базе печатей, смотрел образцы: чтобы контур не ушёл в пиксели, а серая сетка фона не выдала подделку с первого взгляда. В итоге сидел до ночи. Вставлял в шапку имя клиента — «Юн Джухан». Ровно, аккуратно. Сам. Даже выровнял текст по левому краю, хотя в документе и так было всё идеально — так казалось невооружённому глазу. После этого просто пялился, пытаясь найти изъян. На имя, на цифры. На табличку с налогами. На подпись, которую срисовал с присланного фото. Минут тридцать сидел и тупо смотрел. — Ты в норме? — позже уточнил Чанбин, внося деньги на карту с его телефона. — Ага, — кивнул Минхо, потянулся к пачке сигарет. — Соток тысяч для создания файла, который не должен был существовать. Он помолчал и добавил: — Идеальная карьера, да? Чанбин не ответил. Только пожал плечами, усмехнулся и открыл пакет с заказанной едой. Минхо закурил, откинулся на спинку стула и подумал, что стал уже слишком хорош в этом всём. Он этим не гордился.

***

Дальше — больше. Сделка на подставной адрес регистрации. Заявление на оформление визы через фиктивный стаж. Легенда для студента, который не знал, как объяснить свой академ в Чехии — Минхо сгенерировал ему историю болезни, расписал химиотерапию, добавил отчёт врача с редактированными контактами. — За это ты берёшь намного больше, — сказал Чанбин. — Насколько больше? — Ну, это же и эмоциональный труд, дружище. — Тогда надо брать миллион. Но я пока ограничусь троечкой. Он не шутил. Примерно столько и получил.

***

Иногда бывало по-другому. Один пришёл — весь на пафосе, в дорогом пуховике, с последним айфоном и уверенностью в голосе. Заказал мотивационное письмо. Без деталей, без истории, без лица. «Чисто чтоб взяли на грант, вы же знаете как. Сильно париться не нужно». Минхо заказ принял: сидел напротив, молча печатал, изредка поднимая взгляд то на ногти парня, идеально вычищенные, то на его сумку за сорок тысяч минимум, или же на то, как он между делом поглядывал в зеркало, аккуратно поправляя чёлку. Более часа — и документ был готов. Минхо распечатал, аккуратно скрепил степлером, взял деньги — и не сказал ни слова. Даже удачи не пожелал. Клиент тоже ничего не сказал, включая самое что ни на есть банальное — «спасибо». Через неделю этот же парень выкладывает радостное селфи, ведь его принимают в желаемый уник. Пост этот с длинным описанием и ключевой фразой в конце «годы трудов прошли не зря». Скриншот всплыл у Минхо в чате. Чанбин переслал. Минхо внимательно вчитывался в каждую букву.  С очередной строчкой Ли будто ощущал, как выворачивает наружу — не тело, не даже мысли, а какую-то… уязвимость, что ли. Он слишком много вложил, пропустил через себя, написал так, как сам бы не решился рассказать — ни про себя, ни кому-то другому. А тот просто выложил результат. Своим именем и «трудом». Он не комментировал, сжимал зубы до тупой, но глубокой боли в челюсти, пока не захотелось плеваться кровью. Потом встал, и вышел покурить. Не на балкон — туда слишком близко, а хотелось чуточку прогуляться. В итоге прошёл два квартала, поднялся на крышу чужого дома, закурил там, где никто не спрашивал: «а ты чего здесь?» Он стоял, смотрел на город и вдыхал дым с такой силой, будто хотел, чтобы он прожёг лёгкие насквозь. За спиной внезапно щёлкнула дверь. Шаги. И голос: — Тебе серьёзно больно от этого? — интересуется Чанбин без наигранной заботы. Просто задаёт вопрос. Устало, почти даже с усмешкой. — Это же хороший результат, Минхо. Твои работы дают плоды. Улучшают жизнь других. — Нет, — ответил Ли. Пауза. — Мне просто противно. Будто вывернулся наизнанку, а за это тебе даже спасибо не удосужились сказать. Минхо докурил, затушил окурок о край бетонной плиты и добавил: — Странно, да? Тебя просили всего лишь написать текст. А ты будто душу свою вынул. Чанбин не ответил сразу. Потом сказал: — У нас, походу, всё так. Минхо кивнул. Он не знал, кто такие «у нас». Он не знал, к кому он принадлежит. Но эти слова звучали… странно.

***

Ещё один случай запомнился особенно отчётливо. Женщина лет шестидесяти. Седина пробивалась сквозь краску, словно ей надоело вечно поправлять это недоразумение. Очки на лице были сломаны — одна дужка держалась на пластыре, вторая постоянно сползала. Она пришла тихо, почти на цыпочках, будто боялась потревожить кого-либо. Минхо тогда сидел за ноутбуком, печатал договор для очередного клиента. Женщина села напротив и медленно достала документы из жёлтой папки. Сказала, что ей нужно подать в суд — работодатель не выплачивал зарплату. Три месяца. Три месяца она работала за двоих, без выходных, и в итоге осталась со счётом без начислений и письмом о «невозможности продолжения сотрудничества». Минхо, если честно, хотел отказаться. Подобное не входило в список работ, к которым он уже начал набивать руку. Тем более, он не профессиональный юрист, у него нет прав на такую практику, он лишь студент. Это сложно, муторно, а главное — может обернуться против него самого. Он уже начал формальную отговорку, но потом… Потом он посмотрел на её пальцы. Как они дрожат, будто от холода, а может, от страха. Кожа была почти прозрачной, с венами, похожими на тонкие трещины. В глазах — усталость. Не та, которую носят студенты под утро экзамена. Настоящая и продолжительная. — Вы мне ничего не должны за это, — твердил он. — Я заплачу, — перебивала она сразу. Без колебаний. — Нет. Не стоит. — Заплачу, — настойчиво повторила она, глядя прямо в глаза. И оставила конверт. Молча. Как позже посчитает — в нём было пятьсот тысяч с лишним. Почти все купюры старые, немного мятые. Всё, что у неё, вероятно, осталось. Он даже не стал пересчитывать, тут же отдал их Чанбину. — Купи нам жратвы. И надолго. Консервы, крупу, лапшу. Что угодно, что не портится. Чанбин поднял одну бровь. — Тебя так тронуло? — Нет, — прервал Минхо. — Конечно, нет. Просто не хочу ощущать, что я хуже, чем я мог быть. Он не считал эти действия благородством. Не считал себя добрым или великодушным. По правде говоря, абсолютно никем он себя не считал.

***

Эмоционально — да, это выматывало, как будто медленно и упорно тёрло все внутренности наждачкой. Работы было много — грязной, некрасивой, с переписками, в которых клиенты в три ночи писали «срочно» и «я плачу, давай быстрее», с жалобами, угрозами, оправданиями, с чужими истериками и слезами, которые он, казалось, начал пропускать сквозь пальцы, будто вода. Иногда он шёл в душ и сидел там по тридцать-сорок минут. Не потому что любил долго мыться. Далеко не по этой причине.  Сидел там, на холодном кафеле, потому что мозг не мог выключиться. Потому что вода текла по коже, а он в это время прокручивал разговор с недовольным клиентом, спор с Чанбином, ночной заказ, сообщение матери, которое так и не отправилось. Иногда выходил на балкон. Это была не его квартира, даже не его район — просто точка, где можно было подкурить сигарету и не встретиться взглядом ни с кем. Он стоял босиком, курил и смотрел в темноту. Пытался почувствовать что-то.  Хоть что-то.  Вместо этого — тишина.  В такие моменты он правда чувствовал, что стал машиной. Безотказной. Чёткой. Холодной. Бесперебойной. Без сна, без пауз, без права на сбой. Но потом приходили деньги. Маленький перевод или наличка смятыми купюрами в руку. Иногда — чуть больше, чем ожидал. Иногда — чуть меньше. Хватало на еду, на таблетки, на ещё один день, в котором не нужно было спать на ступеньках подъезда, слушать отца, видеть мать, моющую посуду или гладящую вещи. Он не чувствовал радости. Просто не падал, разбиваясь насмерть. Пока что держался на плаву. И этого хватало, чтобы проснуться ещё раз.

***

СИСТЕМА_09157_АРХИВ [КОДОВОЕ ОБОЗНАЧЕНИЕ: CF_LEE_MINHO_0903] ОБНОВЛЕНИЕ:   — 14.07.2020 / 03:26:17   — Регистрация активности: Внештатное взаимодействие   — Привязка локации: г. ?, район ??-7, нелегальное жильё   — Связь: вторичный контакт CF_СО_ЧАНБИН подтверждён   — Тип связи: ??? ОТМЕТКА:   — ГГ вступает в несанкционированную активность   — Регистрируется отклонение от базовой сюжетной линии ПРИЛОЖЕНИЕ:   — Список операций:   • Незарегистрированное юридическое сопровождение (x12)   • Модификация официальной документации (x3)   • Нелегальная регистрация личности (x2)   • Участие в фиктивном трудоустройстве (x7) и другое. СУММАРНАЯ ОЦЕНКА:   — Протокол риска: Порог допустимого искажения сюжета превышен — Вмешательство не санкционировано   ПРИМЕЧАНИЕ:   — CF демонстрирует повышенный уровень когнитивной автономии   — Модуль пассивной коррекции временно отключён   — Последующее наблюдение усилено ВЫХОД_ИЗ_МОДУЛЯ

***

День начинается без всякой привязки к дате. Нет звонка будильника, нет расписания пар. Даже сигареты рядом не оказалось — только пустая пачка на подоконнике и ощущение, будто в груди зияет что-то пустое, заброшенное, давно покинутое. Как ящик, в который давно никто не пишет. Минхо просыпается до рассвета. Потолок тот же: блеклый, с тонкой трещиной, и паутина где-то в углу. Воздух в комнате — прохладный. Он не шевелится. Несколько минут лежит, дышит неглубоко. Закрывает глаза — и сразу же понимает. Тело помнит, раньше, чем голова. День. Сегодня — тот самый день. Начинается, как всегда: дрожь в пальцах, тяжесть в груди, словно изнутри что-то настойчиво давит. Он не вспоминает — не надо. Воспоминания сами проникнут спустя некоторое время. Под кожу, между позвонков. Минхо встаёт, умывается ледяной водой, ни разу не смотрясь в зеркало.  Не потому что забыл про существование этой херни на стене или ещё что: банально всё уже там видел. У него ведь тот же взгляд, те же синяки и усталость. На кухонной полке пусто. Ни чая, сахара или остатка лапши. Только пыль и стеклянная банка от вишнёвого варенья, которую он никак не выбросит. Запах в комнате — несвежий. Минхо не завтракает. Он выходит на улицу в любимом пальто. Мокрый воротник, нитка уходит с плеча, подошвы испачканы. Он не берёт с собой зонт. Старый маршрут. Он выучил тут каждый метр. Парк — полупустой, с облупленными скамейками. Перекрёсток — с вечно ломающимся светофором. Узкий переулок, где стены пахнут затхлой влагой, дешёвыми духами и раздавленными окурками. Минхо идёт, грея руки в карманах, не глядя по сторонам. Он покупает лапшу и первую попавшуюся зажигалку в ларьке. Два слова: «спасибо» и «пакет не нужен». Продавщица даже не смотрит ему в глаза. И слава богу. Это, наверное, самое доброе, что случилось с ним за эти сутки. Когда начинает моросить, он уже далеко от дома. Где-то между районом и стройкой, за которой скрывается поле с качелями. Это место — вне времени. Его никто не чистит от сорняков, не видит надобности. А он всегда приходит туда, когда всё слишком забытое. Качели заржавели, скрипят. Запах железа и мокрого песка. Он не ждёт ничего от этого дня. Ни звонков. Ни слов. Ни чудес. Просто вечер. Это случается слишком быстро. Он не слышит шагов. Нет предупреждения. Ни звука, ни намёка — только резкая сила, врезающаяся в тело так, будто шторм вдруг обрёл руки. Спину резко прижимает к ближайшей стене, будто воздух выдрали из груди. Камень сзади — холодный, сырой. Ворот пальто дёргают вверх — с хрустом ткани, с рывком, который рвёт ткань. Он не успевает закричать. Даже не пытается. В горле — глухой ком. Внутри — только один импульс: исчезнуть. Запах чужого тела вызывает рвотные позывы: пот, пыльный капюшон, кислота дыхания. Всё это давит, проникает, вжимается в кости. Он пытается отстраниться, сдвинуться хоть на сантиметр — не выходит. Ноги не держат. Руки где-то болтаются, как будто не его. Острая боль в боку. Сначала непонятная, потом резкая, пульсирующая. Дыхание сбивается. Сердце гудит в висках, словно его вынули и переключили в режим тревоги. Всё внимание — на звуках. На шорохе одежды, на тяжёлом хрипе чужого голоса у уха. Слова — как сквозь толстый слой ваты. Грязные. Мерзкие. Липкие. — Вот такие, значит, как ты. Даже не хочешь крикнуть разок? — горячий воздух в ухо. — Ты, шлюха, должен благодарить меня за то, что я касаюсь тебя. Ты должен быть не против, малыш. Это большее, что ты можешь сделать для хорошего человека, правда? Просто отдаться… Он не слушает. Не может, не хочет. Пытается всё время представить что-либо другое — окно, чайник, знакомый коридор, Чанбина. Лицо, которое знает. Голос, который бы мог позвать. Что угодно! Но ничего рядом нет. Только холод. Камень. Чужие руки. И грязь, которую никогда не смыть. Это не длится долго. По времени — нет. По ощущениям — словно целая вечность, растянутая до боли в костях. Его резко отпускают, кидая, словно тряпичную куклу. Он падает. Не сразу, будто замер на месте. Спустя секунду — как мешок: тяжело, без опоры. Земля — сырая. Под лопаткой — стекло или камень. Это всё неважно. Он не шевелится, только смотрит вперёд, забывая моргать. Он не плачет. С глаз не вытекло ни единой слезы. Просто дышит. С трудом. Глубоко. Слишком глубоко — как будто в себя не влезает воздух. Потом медленно садится. Медленно встаёт. 5 пальцев дрожат. Он стирает с руки что-то мокрое. Слюну? Пот? Кровь? Это всё неважно. Он идёт, не торопясь. Ни о чём не думая. Он идёт, чуть хромая, но главное, что идёт. Потому что если остановится — уже не сможет пойти заново.

***

Чанбин открывает не сразу. Скрип замка, шаги — медленные. На лице — явная сонливость, глаза сощурены, волосы в беспорядке, футболка скомкана на плече, будто надевал её наспех. — Минхо? Голос хриплый. Он моргает, будто не сразу верит своим глазам. На пороге — затишье перед бурей. Минхо стоит неподвижно. Весь мокрый. Волосы слиплись от начавшегося дождя. На рукаве — грязь, пальто промокло до нитки, по щеке — развод от пыли или крови, не разберёшь. Рука поцарапана, шея красная. Вся фигура — напряжённая, держится из последних сил. И в глазах — пустота. Чанбин резко трезвеет. Уже совсем не сонный. — Что с тобой?.. — шаг к нему, слишком осторожный. Тянет ладонь, почти касается следов на шее, однако… Минхо молча проходит мимо. Не оборачивается. Лицо закрыто, взгляд упёрт в пол. Пальто скидывает на пол прямо в прихожей и разувается там же. Неаккуратно, не замечая другой обуви под ногами. На кухню не идёт. Просто идёт сразу в гостиную. Падает на диван, словно тело больше не выдерживает. Подтягивает к себе ноги, заталкивает кулак под щеку, накрывается пледом до лба. Лицо почти не видно — только волосы на подушке, и дыхание, сбивчивое, почти как у больного. Чанбин застывает на месте. Не знает, что делать и как реагировать — и делает единственно верное, зная друга: Садится рядом без лишних слов или глупых вопросов. Без «ты в порядке?» и «что случилось?» Просто сидит. Наблюдает, как плечи Минхо всё ещё вздрагивают. Как пальцы иногда сжимаются — будто от боли или страха, неважно. Как будто он не здесь. Или здесь, но слишком надломлен, чтобы хотеть об этом знать. Чанбин всё понимает. Без рассказов. И не говорит ничего. Потому что всё, что сейчас нужно — тишина. И кто-то рядом. Не спасатель, не утешитель. Просто — кто-то. А Минхо лежит, сжимает кулак под щекой. В груди всё глухо и остро. Словно кто-то сорвал с него оболочку, вывернул, бросил — и ушёл. Ничего не осталось. Ни злости, ни желания, ни даже страха. Сплошная усталость. Он закрывает глаза. Слышит, как гудит холодильник. Как где-то скрипит лампа. Как капает вода в ванной. И как никто не говорит ему: «с днём рождения». Это даже не обидно. Это очередное подтверждение: никому нет дела до того, что он вообще жив.

***

— Сбой. Обнаружено отклонение вне утверждённого сюжетного русла. — Внутренний крик системы. Параметры эмоционального резонанса ЦФ [09157-LMH] превышают допустимый порог. Фиксировано 19.04.2020 в 22:11:07. — Несанкционированное событие. Дата: 25.10.1998 Местоположение: серый сектор, вне пределов авторизованного маршрута. Свидетели: отсутствуют. — Перегрузка ЦФ. Показатели: • Когнитивная рассинхронизация — 78% • Временные сбои в логических цепочках — 11% • Нарушение эмоциональной модуляции — критическое • Понижение жизненных показателей — временное — Протокол 17 активирован. «Не вмешиваться. Наблюдать.» Дополнение: — Потенциальное повторение: маловероятно. — Последствия: долгосрочные. — Уровень вмешательства других субъектов: низкий. — Угроза устойчивости сюжета: зафиксирована. В стадии роста.

***

Крыша — хорошее место, если не хочешь, чтобы кто-то задавал вопросы. Или если не хочешь, чтобы кто-то вообще знал, что ты ещё остался в живых. Минхо сидел у самого края, ноги болтались в пустоте, руки в больших карманах. Куртка чужая. То ли Хёнджин отдал, то ли сам у него взял — уже не помнил. Ничего своего иметь не хотелось. Очередная сигарета медленно догорала в пальцах. — Ты знаешь, — тихо начал Хван, не глядя на парня, — Я когда лежал после того… когда не мог даже говорить или двигаться, я всё думал: если бы меня тогда не тронули, кем бы я стал? Оказался бы совсем другим человеком?  Ли не ответил. Он не мог представить, кем бы стал. Не знал даже, кем стал сейчас. Может, никем. Может, только остатком — как заварка чая на дне чашки, отслужившая всё своё. — А потом, — продолжил, — понял, что неважно. Всё равно бы сломался. Просто не сразу. Просто не таким образом. Минхо втянул воздух и выдохнул резко. — Ты думаешь, мы все заранее были сломаны? Без права на выбор лучшей жизни? — Думаю… кто-то просто раньше это замечает и использует. В своих целях. Они замолчали. Внизу кто-то особенно громко хлопнул дверью, от радости закричали дети. Мир жил в своём темпе. Минхо — нет.  Или жил, но через раз, как фонарь этажами ниже, у которого провод давно перебит. Горит, тускнеет. Тускнеет, горит. — Я не помню, как это — когда не страшно, — вдруг пробубнил он. — Я даже сижу сейчас с тобой и боюсь, как бы не разрыдаться от своей слабости. И как бы не вцепиться в тебя, чтобы не разъебаться прямо здесь. Хёнджин пристально смотрел на него. — А если всё же разъебёшься? Минхо пожал плечами, от силы улыбаясь. — Ты подберёшь? Хёнджин кивнул. — Подберу. Сам ведь по частям собирал себя. Тебя тоже соберу. Он выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. — Меня… в день рождения. Помнишь, я рассказывал? — Помню. — Я потом домой пришёл, лёг, и ни слова не сказал. Ни Чанбину, ни тебе. Никому. А у меня, блять, кровь на ногах засохла. И я даже не снял штаны. Голос дрожал. Он не хотел, чтобы дрожал — но не мог остановить. — И в голове было не «помоги», не «убейте меня» даже. А «где я ошибся?». — Ты нигде не ошибался, Минхо, — прошептал Хёнджин. — Не было твоей вины. Ни в чём из случившегося. — А мой брат ошибался? Он посмотрел в сторону. — Знаешь, мне было четырнадцать. Я зашёл — он уже висел. Без даже самого крошечного намёка на жизнь. Я уронил ключи, подошёл ближе. Смотрел, как зачарованный. Не мог оторвать глаз. И думал: почему он смог? Почему я не могу? Просто почему? — Он не смог. Ты думаешь, что смог — но он не выдержал. Это не одно и то же, Хо. Минхо сжал сигарету, обжигаясь. Рука дрожала. Он не смотрел на Хёнджина. Просто сидел на месте, пытался не закричать. — Я ненавижу всё. Своё имя. Свои руки. То, как всё вспоминается каждой ночью. Я не хочу никого целовать, не хочу ни с кем трахаться, не хочу… чтобы меня видели. Меня выворачивает от того, что я даже от одной из этих вещей не могу убежать. Что я должен этого хотеть. И вдруг: — Но ты здесь. Ещё с того дня, как меня выперла из дома родная семья.  Он повернул голову обратно к Хвану, смотря мокрыми, опухшими глазами. — Почему ты здесь, а? Что тебя вообще держит?  Хёнджин чуть подался вперёд, кладя руку на короткие волосы, ненавязчиво приглашая в объятия. Давая выбор. Глаза — тихие. В них ни противной жалости, ни бесполезного героизма. Одно человеческое понимание и желание быть рядом. — Потому что мне не всё равно на тебя. И этого хватило, чтобы начало подташнивать. Он подавил это. Потому что не так благодарят за поддержку. Минхо неуверенно качнулся. Лбом к его плечу, прижавшись. — Когда я был… — он делает паузу. — Когда это случилось, мне сказали, что я должен быть благодарен. Потому что кто-то хороший проявил ко мне интерес. И я… Он прикусывает язык. — Я не кричал. Не сопротивлялся. Не бился. Просто… отдался. Как будто должен. И с тех пор, у меня в голове всё путается. Я не различаю, чего хочу. Хочу ли вообще. Иногда думаю: может, это просто то, что я должен делать, если рядом кто-то… хороший. Он не плакал громко. Просто сердцебиение слегка сбилось. Просто нос не дышал. Просто пальцы чуть сильнее обычного сжались в рукаве чужой куртки. — Если я скажу, что не сломался после всего… ты мне поверишь? — Нет, — тут же промолвил Хёнджин, и голос у него чуть дрогнул. — Но я всё равно буду с тобой. И тогда что-то внутри окончательно ломается — трещина доходит до видимой поверхности. Минхо медленно двигается вперёд. Как будто не давая себе отчёта, лишь позволяя телу быть рядом. Лоб к его лбу. Губы — едва касаются. Он целует Хёнджина. Слишком нерешительно. В этом поцелуе нет желания. Нет даже надежды. Есть только отчаянная попытка отдать себя тому, кто кажется хорошим. Кто не ушёл. Но Хёнджин отстраняется практически сразу. Не грубо — осторожно, бережно, почти с болью. — Минхо, — говорит он очень тихо. — Я не тот, кого тебе стоит считать… хорошим. Он смотрит прямо. Глаза немного блестят, как будто он тоже борется с собой. Но голос не дрожит. — Ты мне ничем не обязан. Ни одним прикосновением, ни одним словом. Даже если я рядом и помогаю тебе — это не значит, что ты мне должен. Минхо застывает. Внутри — пустота, перемешанная с чувством вины. Он не знает, что сказать. Только стыдливо опускает взгляд. — Прости, — почти беззвучно. — Только, пожалуйста, не уходи. — Я не уйду. До тех пор, пока ты не захочешь, чтобы я ушёл. 

***

Объект: ЦФ №1 — Ли Минхо Объект: VE — Хан Джисон Наблюдательная запись №36.6 / Контрольный блок B-7 Отклонение зафиксировано Категория: Эмоциональная реакция вне сценарной линии Источник: Второстепенный субъект — Хван Хёнджин Идентификатор: VE/НКВ (не классифицированный вектор) Внутренний протокол VE-архива. Фрагмент расшифровки. [Звук не включён. Камера наблюдения 8-C, крыша корпуса G.] Объект VE/Хан Джисон замечен вблизи локации взаимодействия. Время фиксации: 03:47 Статус: наблюдение Поведение: пассивное, но не нейтральное Порог допустимой реакции: превышен Комментарий оператора системы: Тревога сохраняется. Стабилизация вне основной линии — фактор непредсказуемого влияния. Внимание: VE/Хан Джисон перешёл от стадии латентного наблюдения к формированию недовольства. Впервые зафиксирована эмоциональная реакция не по шаблону. Оценка: риск перераспределения статуса VE > CF — активен.        Статус: наблюдать. не вмешиваться.

***

Утро, как всегда, начинается в 07:42. Не потому что так решил он. Так решила система. Так срабатывает будильник. Один и тот же. С одним и тем же звуком. Он уже не слышит его — просто в какойто момент просыпается, потому что тело привыкает. Один и тот же завтрак: овсянка из столовки, которую даже в столовке никто не ест. Один и тот же путь до универа: через сквер, мимо лавочки, где летом ктото всегда спит, и где он однажды пытался срезать, но поскользнулся на окурке, и с тех пор ходит длинным путём. Один и тот же рюкзак. Одна и та же зелёная тетрадь. Один и тот же поток фраз от одних и тех же людей: «привет», «как спалось?», «на какой ты сегодня паре?». Одна и та же реплика от преподавателя: «А вы, Хан Джисон, у нас опять с пустым взглядом». Да. Пустой. Потому что больше ничего не происходит. Он думал, это просто усталость. Потом — депрессия. Потом — что просто слишком много учёбы, мало сна, кофе разбавленный. Но в какой-то момент понял: ничего не меняется. Никто не меняется. Одногруппница с фиолетовыми волосами всегда приходит в одинаковом худи. Даже не аналогичном — в одинаковом. А у парня, сидящего слева, каждый день один и тот же вопрос. Курилка — всегда с теми же лицами. Даже солнце, чёрт возьми, встаёт под тем же углом. Он проверял. Не один раз. — Если я скажу завтра чтонибудь другое, кроме «конечно», ты возмутишься? — однажды спросил он своего соседа, когда тот снова предложил поиграть вечером в «Лигу». — Чего? Вот. Именно. Никто не понимает. Никто не помнит. Иногда ему кажется, что его существование гдето сбоку. Не в центре даже своих собственных дней. Жизнь просто… проходит. Слайды, которые прокручивают, потому что надо чем-то забить фоновын сцены. Так однажды он стирает свою футболку и внезапно обнаруживает, что уже видел этот же момент. Не в смысле «дежавю». А в буквальном смысле — уже был этот кадр. Становится страшно. На шестой день он меняет маршрут. Почти случайно. Всего лишь не садится на нужный автобус и идёт через северный выход. Там, где он не был с первого курса. Там, где его обычно не должно быть. И вдруг — кто-то идёт навстречу. Не очередной зомбак. Не стандартный, ничем не выделяющийся, студент. Ли Минхо. С сигаретой в пальцах и с лицом, которое не похожее ни на чьё. Ни даже на своё вчерашнее, если утрировать. У него под глазами синяки, капюшон сполз слегка набок. — Здоров, — почти нелепо говорит Джисон. Пауза. Минхо смотрит в упор.  Не узнал? Или узнал? Без понятия. Но говорит в ответ: — А. Да, привет. И проходит мимо. Не остановился, не завёл разговор, но сказал «привет».

***

На следующий день Джисон опять не садится в автобус. И опять идёт северным путём, встречает Минхо. На этот раз тот курит, сидя на бетонном блоке. Не на лавочке, не в столовке, не в аудитории. Гдето между. По своему выбору, а не расписанному сценарию. Джисон искренне улыбается. Минхо не уходит, слишком погруженный в свои мысли. С этого дня Джисон всегда идёт севером. Он сидит в тех же местах, где, возможно, появится Минхо. Иногда они даже разговаривают. Ненадолго и не по делу. Бывает о погоде, порой об учёбе, о преподах. Но каждый раз — вообще поразному. Никогда не одинаково. Впервые — что-то меняется. И когда Джисон возвращается в общагу, он включает свет и остаётся в комнате дольше, чем обычно, намереваясь лечь позже. Не потому что занят дедлайнами. Просто… хочет. Он ещё не понимает, почему именно Минхо. Но впервые за долгие года он чувствует, что живой. Может, не самый важный или особенный, зато живой. И это сводит с ума, заставляет хотеть большего.

***

На шестой день их общения всё уже кажется неслучайным. На седьмой — становится почти привычкой. Минхо появляется в одних и тех же местах, но каждый раз — будто случайно. Джисон делает вид, что просто шёл мимо, что оказался тут по делам, хотя никаких дел нет. Они почти не говорят, но это не нужно. Важно другое — тишина между ними больше не давит. На девятый день Минхо сидит на краю лестницы технического выхода. Джисон сначала проходит мимо, но потом, не пройдя и пяти шагов, возвращается. — У тебя зажигалка есть? — Нет, — заверяет Минхо, даже не посмотрев в его сторону. — Я свою тоже где-то проебал. Обхожусь спичками. Он затягивается сигаретой, явно уже второй или третьей. Джисон не уходит. Просто молча садится рядом, оставляя между ними метр. — Ты не очень общительный, — говорит он спокойно. Минхо чуть поворачивает голову в усмешке. — А ты — слишком. И улыбается. Устало, видно, что не по-настоящему, но впервые — не отталкивающе. Так проходит ещё несколько дней. Разговоров становится больше, но не потому что они пытаются сблизиться. Просто слова текут. Сами. То о преподе, то о том, кто как сдохнет после уника. На двенадцатый день Джисон случайно замечает у Минхо порванную лямку рюкзака, который вечно был с ним. — У тебя нитка есть? — спрашивает тот. — Или скотч. Или степлер. Что угодно… — Могу отдать свой, — после секунды раздумий заявляет Джисон. — У меня два рюкзака. Один для формы, второй так, на всякий. Минхо сначала хочет отказаться. Видно, как язык уже наготове сказать «не надо». Но потом просто кивает, уводя взгляд в сторону от стыда и неловкости. — Спасибо. Простой рюкзак. Чёрный. Немного облезлый. С чужим запахом и, может, историей. Минхо берёт его и больше ничего не говорит. Щеки заметно порозовели. На пятнадцатый день — встреча уже не случайная. Минхо ждёт. Не явно, не стоя у стены, не держа часы в руках, однако взгляд всё чаще обращён в сторону, откуда обычно появляется Джисон. А когда он не появляется — взгляд не возвращается обратно. Просто замирает на том же месте, задумываясь, какого хуя ждёт его. На шестнадцатый день Джисон появляется с двумя стаканами. Один — в вытянутой руке, второй — для себя. Пальцы продолжают немного дрожать от холода снаружи. Минхо замечает его ещё издалека, но не уходит. Они снова встречаются у бетонного парапета за корпусом, где ветер всегда чуть сильнее, чем обычно. Минхо курит, прикрыв ладонью огонёк, и молчит, пока Джисон ставит стакан рядом. — Я не пью кофе, — говорит он наконец, не глядя в его сторону. — Догадывался, — улыбается Джисон. — Но всё равно взял тебе. На всякий случай. Ты выглядел весьма сонным. Минхо фыркает. Сигара тлеет на пальцах, кофе остывает, а стоящий разговор так и не начинается. — Ты часто так? — спрашивает он спустя минуту. — Тратишь деньги просто потому что… а вдруг? — Нет, — протягивает. — Только на тебя. Минхо смотрит на него впервые за всё утро. Долго, прищурившись. Медленно тушит окурок об асфальт, стряхивает пепел. — Ты… странный. А если кофе отравлено? — тихо рассуждает. — Тогда ты хотя бы умрёшь с осознанием, что кто-то заметил, как ты вечно берёшь сигареты, но не кофе или еду. И выкуриваешь чуть ли не по пачке в день. Минхо закатывает глаза, всё-таки берёт стакан, чуть покачивая его круговыми движениями. Делает глоток, тут же морщится. — Полное дерьмо это ваше кофе, — шипит он. — Но хотя бы тёплое. И впервые остаётся с этим парнем чуть дольше, чем обычно позволяет себе. Сам не понимая зачем. На восемнадцатый — Джисон уже засыпает у него в комнате, пока Чанбин развлекается на ночёвке у Ли Феликса. Ничего особенного нет ни том, ни другом. Просто их разговор затянулся, а уходить — на улице уже слишком поздно. Минхо впервые не возражает гостям. Даже подаёт подушку, забивая на трещащую голову. — Тут нечего брать, если ты решил меня грабить, — тихо констатирует он, выключая свет. Они смеются. Немного, но искренне. На двадцатый день — всё меняется. Минхо приходит уже сам. Не по обговоренному плану и без понятной причины. Просто заходит в его общагу, адрес которой до этого скинул Хан. На всякий. — Я не могу больше у Чанбина. Он сам не справляется, а я только тяну вниз. Могу у тебя остаться? На время. Как гость. — Конечно, — говорит Джисон, взъерошивая его слегка отросшие волосы. И всё. С того дня Минхо остаётся в «гостях». Без объяснений знакомым, без точных сроков. Без «если что, я уйду к новому знакомому» Чанбину. Он просто теперь там. Спит на его диване, курит у окна, пьёт чай из кружки Джисона, не спросив разрешения. И впервые — выглядит как человек, который не выживает, а правда пробует жить. Хоть чуть-чуть. А Джисон… Джисон смотрит на него с кухни. Иногда с опаской, иногда с восторгом. Но чаще — как будто боится поверить, что это на самом деле происходит. Джисону всегда нравился Минхо. Ещё до их нелепого знакомства.

***

ЛИЧНОЕ ДЕЛО №2_09157_ve12847 Имя: Хан Джисон Обозначение в системе: VE-12847 Роль: Второстепенное лицо Курс: 2-й Факультет: Международные коммуникации (специализация — лингвистика) Возраст: 20 Семейный статус: стабильный Привязки: базовые (невыходящие за пределы сюжетной матрицы) Индекс рефлексии: низкий (в пределах допустимой нормы для VE) Уровень эмоциональной вариативности: умеренный Поведенческая кривая: стагнация с отклонениями Фиксация изменений: Последние 3 недели — отклонение от заданной траектории. — Повторяющиеся внеплановые маршруты — Нарушение однотипных временных паттернов — Многократные визуальные и речевые контакты с ЦФ (Ли Минхо) — Проявление стремления к диалогам вне сюжетного допуска — Перемещение в районы, не прописанные в базе поведения Дополнительное наблюдение: На камерах наблюдения от 12.04–17.04 отмечено намеренное сближение с ЦФ. Диалоговые фрагменты включают: — провокационные вопросы — уход от шаблонных реплик — фиксация взгляда на реакции ЦФ — попытка продления контакта (задержки, приглашения, физическое приближение) Системная пометка: “VE ведёт себя нестабильно” “Назначена переоценка” “Статус — под наблюдением” Возможное развитие: — Замена одного из ГГ — Сбои в системе распределения линий — Вмешательство в эмоциональную дугу ЦФ Заметка аналитика: “Джисон не реагирует как второстепенный. Он думает. Он адаптируется к ситуациям, пытаясь завладеть вниманием Ли Минхо, задаёт вопросы. Если он осознает, что в системе есть дыры — он их использует. Рано или поздно может случится непоправимое.”

***

Они начинают совместную жизнь почти незаметно. Это происходит без огромных коробок, без «официального» переезда. Минхо сначала просто остаётся у Джисона временно побыть, пока не найдёт адекватную цену аренды. Потом начинает оставлять вещи: сначала зарядку, рубашку, затем пару книг, паспорт, щётку. И Джисон не спрашивает ничего и не требует. Просто раз в день начинает оставлять на кухне еду на двоих, бросает вторую футболку на стул, моет кружку, которую точно использовал не сам. Всё очень просто. Без драм и без претензий. Минхо спит глубже. Ходит дома в шортах. Он всё ещё не делится тем, что на душе — но уже не напрягается, если Джисон задевает его за плечо. Не уходит в себя, если тот что-то спрашивает. В какие-то моменты даже улыбается. Ненадолго, криво, но искренне. И впервые за много лет начинает понимать: если кто-то рядом, это не обязательно значит опасность. С Хван Хёнджином они продолжают общаться. Курят иногда на крыше. Реже, чем раньше, конечно. С тех пор, как однажды — ещё до Джисона — поцеловались в темноте и оба поняли, что слишком сломаны, чтобы из этого вышло хоть чтото живое. С того дня больше не пытались сблизиться. Минхо сам отступил. Потому что знал — сломает ещё больше. Или сломается. С Джисоном же всё иначе. Сначала он даже не думает, что может быть больше, чем просто молчаливый комфорт. Но время делает своё. Ночи идут спокойнее. Хан начинает говорить больше — о себе, о матери, об однокурсниках, о том, как ему страшно просыпаться каждый день и чувствовать, что он никто. Минхо не всегда отвечает, однако слушает. Иногда даже дышит в такт, не желая упустить и слова. И в какой-то вечер всё происходит без предупреждения или подготовки. В комнате тепло, но из-за открытого окна и двери создаётся прохладный сквозняк. Минхо сидит, подогнув ноги, в мягкой серой кофте, чужой — из шкафа Джисона. Он не просил, молча взял, потому что удобно и дело это обыденное. Потому что пахнет стиральным порошком и чем-то ещё — неуловимым, но уже знакомым. Хан на кухне, наливает воду в чайник. Вроде как обычный вечер, без особенных деталей. Они даже толком не говорили сегодня: Минхо пришёл уставший, сдал практику, сел и восстанавливался в силах. Через пару минут Джисон возвращается. Присаживается рядом, на пол, опираясь спиной о батарею. Смотрит на него. — У тебя снова руки дрожат. Минхо опускает взгляд. Ладони действительно чуть подрагивают. Он и не заметил. Снова не ел нормально весь день, снова перенапрягся.  Классика. — Бывает, — коротко бросает он. — Я не лезу, просто… Замолкает. Он хочет что-то сказать, но ловит себя на том, что любая лишняя фраза может разрушить то, что между ними сейчас висит — в воздухе, в паузах, в взглядах. Поэтому вместо слов он просто тянется вперёд. Осторожно. Неуверенно. Его пальцы касаются руки Минхо — медленно, будто спрашивая разрешения. Ли не отдёргивается. Не сразу смотрит на него. Но потом — да. Опускает глаза. И в этих глазах — чтото ломающее. — Я не знаю, — хрипло шепчет Минхо. — Это вообще… правильно? Всё, что происходит между нами. — А я сам не знаю, что значит «правильно» в этом мире. Тишина между ними становится почти ощутимой. Минхо дёргается. Губы сжаты, глаза у него бегают. И решает наклониться вперёд. Неуверенно, но без стопов. Зная, что в любой момент может передумать и отчаянно не хочет этого. Их лбы почти сталкиваются, дыхание смешивается — и только тогда он касается губами чужих губ. Тихо. Осторожно. Не страстно — нет. Почти испуганно. Джисон замирает. Не отвечает в тот же миг, однако потом всётаки двигается навстречу, подстраиваясь. Губы у него тёплые, мягкие, немного сухие. Минхо вздрагивает, словно от электричества. Его пальцы сжимаются в кулаки. Он отстраняется на пару сантиметров, моргает быстро, будто сейчас расплачется. Но не сбегает. — Не делай это… если тебе просто жаль меня, — тихо шепчет он. — Я не выдержу ещё одной жалости. — Это не жалость, — так же тихо отвечает Джисон. — Это ты. И я хочу тебя. И тогда Хан снова целует его. Медленно. Ближе к «несмело», чем наоборот. Без попытки взять, подчинить, удержать — только дотронуться. Как будто губами можно сказать: «Я рядом. Не бойся». Он делает это осторожно — чтобы не спугнуть, не навязать, не задеть то, что слишком хрупко. Губы Минхо остаются неподвижными. Он не двигается, даже не дышит. Как будто тело ждёт — будет ли боль, будет ли что-то ужасное. Но вместо боли — только тепло. Тепло чужого прикосновения, которое не требует ничего взамен. Через пару секунд Минхо медленно отвечает. Неуверенно, будто впервые поняв, как это — быть с кем-то настолько близко. Его дыхание сбивается, пальцы дрожат. Он почти физически ощущает, как всё в нём кричит: «Беги», но он остаётся. И поцелуй — не ведущий к большему, не требующий другого. Просто нежное касание губ. Он отстраняется первым. Не резко. Лишь на сантиметр. Губы чуть приоткрыты, дыхание тяжёлое. Глаза блестят, но он быстро моргает. — Это… — голос дрожит, — Это не похоже на то, что было раньше. Джисон смотрит прямо, не отводя взгляда, аккуратно беря его ладонь в свою: — Потому что я — не они. И в этой фразе — всё, во что Минхо боится поверить. Но хочет. И, может быть, начинает. И тут же странное такое  чувство, которое у Ли последние недели гудело под кожей, наконец складывается в мысль: Он в безопасности. Здесь. Сейчас. И он этого так давно хотел.

***

В комнате темно. Окно как всегда открыто. Дует. Минхо сидит на полу, прислонившись спиной к изголовью кровати. Колени подтянуты, сигарета в руке почти догорела — он даже не помнит, когда её поджёг.  Пахнет табаком и цветочным шампунем: его парень только что вышел из душа, волосы ещё влажные. Никакой музыки, никакого яркого света в квартире. Просто их вечер. Один из. С первого поцелуя прошли месяца. Теперь они стали общей обыденностью. — Ты в порядке? — спрашивает Джисон. Не с порога — сначала стоит у края комнаты, трёт полотенцем шею, потом опускается рядом на кровать. Не слишком близко. Минхо не отвечает. Делает последнюю затяжку, гасит окурок в переполненной пепельнице. Молчит. Смотрит куда-то в сторону, в угол, как будто надеется, что там появится хоть один ответ. — Ты не спишь уже вторые сутки, — осторожно говорит Джисон. — Всё хорошо? Минхо хмыкает. — Ты за мной следишь? — Просто видно по тебе. — Ты ведь тоже, — кивает он, — Не спишь. — Возможно. Пауза. Минхо крутит в пальцах сигаретную пачку. Щёлкает ногтем по картону. — Я заметил, — вдруг говорит, — Ты вечно хочешь что-то спросить. Проглотишь, потом снова хочешь. Но так и не спрашиваешь. Джисон медлит. Несколько секунд просто дышит, словно подбирая правильные слова. — Почему? — наконец спрашивает Минхо. — Иногда… — начинает он, — Я думаю: ты боишься, что если скажешь, что тебя беспокоит — я уйду. Что не выдержу, если узнаю всё. Минхо усмехается. Почти беззвучно. — Это не страх. Это опыт. Он достаёт новую сигарету, подносит к губам, но не поджигает. Просто держит. — Все всегда уходят. Не потому что плохие. А просто… потому что я — это я. Я даже не виню в этом никого. Он не смотрит на Джисона, но ощущает, как тот приближается — едва заметно, будто боится спугнуть. Между ними остаётся пару сантиметров. — Я не уйду, — негромко говорит Джисон. Минхо качает головой. Словно не спорит, а констатирует ясный факт: — Никогда не говори «никогда». Ты не знаешь, насколько абсурдно это слово звучит для людей вроде меня. Он вдруг поворачивает голову. Глаза — опухшие, тёмные. Не злые. Просто выгоревшие. И в этой тишине он внезапно говорит: — Ты… ты такой хороший, Джисон. — Ты тоже, — шепчет тот. Почти машинально, не совсем понимая к чему он ведёт. — Нет, — перебивает Минхо. — Я — уставший. И… я слишком долго не знал, как быть рядом с кем-то. До сих пор не знаю. Я… я просто не хочу снова остаться один. Ты понимаешь? Минхо вдруг тянется к нему сам. Не спрашивая — просто берёт и целует. Дольше, чем обычно. Глубже. Вжимается ближе, руки касаются шеи, потом плеч. Он будто боится, что его сейчас оттолкнут. — Я слышал… тогда… — выдыхает он. — Он сказал… «ты должен быть не против, если хороший человек касается тебя». Сказал, что это… что это нормально. Ведёт сначала ладонью — по чужому плечу, затем — по груди. Проскальзывает пальцами под ворот футболки. Двигается неуверенно, но настойчиво. — Это ложь, — говорит Хан очень чётко. — Ты никому ничего не должен. Особенно за то, что кто-то просто рядом. Минхо сжимает губы в тонкую линию. — Просто не останавливай меня. Джисон замирает. Его лицо — напряжено. Он пытается дышать ровно, не отталкивает, но и не двигается. В глазах — тревога. Минхо приближается, ещё больше сокращая дистанцию. Вновь зацепляет ткань — поднимает чужую футболку вверх, как будто это единственный верный шаг. Его рука скользит по чужой коже — тёплой, чистой после душа. Касается ключицы, рёбер, живота. Останавливается у пояса. Цепляется за ремень. Кажется, Джисон после душа собирался сбегать в магазин. — Минхо… — он дёргается, шепчет. Голос срывается. — Подожди, ты… Но тот уже расстёгивает пряжку. Медленно. Без резких движений. Его руки дрожат, но он не останавливается. Всё ещё не смотрит в чужое лицо. Касается нижней части живота губами. Горячее дыхание щекочет кожу. Он будто хочет исчезнуть здесь, в этом действии. Стереть всё, что внутри. — Ты уверен, что хочешь?.. — пытается спросить Джисон, но губы сохнут. Он напрягается — и это видно: мышцы спины, плеч, даже шея будто сводит. Особенно в том месте, где Минхо сжал его слишком крепко. Ладонь — белая, холодная, но держит так, будто если отпустить, то исчезнет всё. — Я в порядке, — выдыхает Минхо. — Я… хочу этого. Ты ведь тоже этого хочешь? Я знаю, что ты возбуждён. Но глаза его остаются пустыми. И он не смотрит вверх. Только дышит тяжело. Всё чаще. Всё чаще. — Ты остался. Значит, я должен… отдать себя. Это ведь всё, что я могу, да? Он не может остановиться. И вдруг — резкий спазм. Тело начинает подрагивать сильнее. Грудная клетка вздымается, как у загнанного. Руки трясутся. Он не успевает ничего сказать — только задыхается. Плечи дрожат, в горле хрипит выдох. Джисон смотрит на него и резко хватает Минхо за запястья — осторожно, но с достаточной силой. — Эй. Стоп. Смотри на меня. Минхо поднимает глаза. Медленно. Слёзы уже катятся — он сам не заметил, когда. — Всё нормально, — шепчет Ли. — Всё нормально. Я просто… Я же хочу. Честно. Не останавливай меня. Зачем ты остановил? Джисон больно сжимает зубы. — Ты дрожишь весь. Это не нормально. — Но ты ведь хороший, — выдыхает Минхо. — А я… обязан. Хочу… отдать себя тебе. Чтобы ты не ушёл. Чтобы остался. Ты же… останешься? Он неумело пытается подтянуть Джисона ближе. К себе. Рука снова тянется к чужому поясу, к талии. Но Джисон мягко перехватывает её и аккуратно опускает обратно на кровать. — Ты не хочешь меня? — Тихо. Всё. Стоп. Он целует его. Лоб. Щёку. Уголок губ. — Не надо. Ты мне ничем не обязан. Не надо пытаться это делать, чтобы я остался. Я уже здесь. И останусь. Без этого. Отношения не равны сексу. Слышишь? Секс — не плата за любовь. Это не сделка. Он перекатывает Минхо на спину очень осторожно. Кладёт ладонь ему на грудь — ощущает, как бешено колотится сердце. Взбирается сверху, опирается на локти, но не давит, просто нависает — чтобы взять контроль, направить дыхание. Чтобы показать: ты в безопасности. Минхо зажмуривает глаза. — Прости. Я честно не знаю, как правильно. Я… Джисон молча целует его в губы. И они остаются так. Минхо зарывается лицом в его шею, ладони дрожат, но он уже не пытается что-то сделать, не лезет под одежду, не ищет способов сближения. Только держится. Цепко. — Я буду с тобой. Сколько нужно. Хоть миллион лет. Пока ты не поверишь, что ты сам — причина того, что тебя любят.

***

Личное дело. Объект: VE #32017. Имя: Хан Джисон. — Активность нестабильна. — Зафиксирована несанкционированная близость с CF1 #09157 (Минхо). — Установлен факт телесного и эмоционального контакта. — Порог допустимого взаимодействия превышен. Тревога. Протокол 5-14B: Нарушение линий привязки. — VE пересёк границу доступа к CF. — VE закрепляется вне авторской структуры. — CF демонстрирует признаки эмоциональной утечки вне заданного диапазона. Критическая ошибка: попытка захвата линии. — Нарушение. — Нарушение. — Нарушение. Система фиксирует отклонения. Местное вмешательство невозможно. Показатель совместимости VE и CF: критически завышен. Риск замещения: высокий. Вероятность обнуления исходной линии: 72.6%. Режим наблюдения активирован. *Комментарий: VE перешёл к захвату роли. CF не осознаёт угрозы.

***

Иногда Минхо долго не возвращается. Иногда он выходит и приходит поздно, пахнет табаком, но другим, совсем не тем, что Джисон и он курит. Или вообще ничем. Только тишиной. Только чужими словами в голове, которые не произносит вслух. — Всё в порядке? — спрашивает Джисон обычно. — Угу, — отвечает Минхо. Или «да». Или просто кивает. Он не лжёт. Но и не всё рассказывает. И Джисон вдруг понимает — всё в порядке. Просто не всегда с ним. Поначалу он не придаёт этому значения. Считает, что каждому нужен воздух. Свобода. Люди извне. Друзья. Он сам это долго чувствовал, когда дни складывались в ебанные копии, когда всё повторялось, и даже погода не удивляла. Но в какой-то вечер он выходит на улицу за сигаретами — и видит. Минхо и Хван Хёнджин — такое имя слышит из родных уст. Стоят у автомата с напитками. Говорят о чём-то и Ли смеётся. Настояще. Тихо, но так искренне. А потом бьёт Хёнджина кулаком по плечу, как будто они знакомы много лет. Это не то, что делает Минхо рядом с Джисоном. Не то. В груди — пустота. И противный холод. Он не подходит, чтобы познакомиться. Наоборот — разворачивается, будто просто шёл мимо, и вообще неинтересно ему подобное, но всю ночь не может уснуть. Сигареты так и не покупает. Только считает минуты и прокручивает в голове выражение лица Минхо — то, которое он никогда не видел раньше. Он начинает присматриваться. Мельком. Осторожно. Со временем он везде ищет это имя: Хван Хёнджин. Слышит, что он учится на дизайне. Что жил за границей. Что в школе был «с тем случаем», но никто точно не говорит, каким. Потом находит в архиве цифровую карту университета. На ней — маршруты. Привычки. Имена. И вдруг замечает: имя Хван Хёнджина странно подсвечено. Почти как имя Минхо. Почти. Почти — это хуже, чем совсем не. Он вспоминает их первую встречу — с Минхо. И ту первую искру в их квартире. Ту тишину, в которой зародилось что-то, что не было предначёртано судьбой или сюжетом. А потом — думает о системе, как в клише фильмах. Вспоминает сюжеты, распределение ролей. Главных и второстепенных. Тех, кто идут вперёд, и тех, кто остаются вечно на одном месте. Хван Хёнджин — светлый, красивый. Тот, кого всегда замечают. И даже после всякой трагедии — его тянет вверх. Минхо — темнее. Изломан слегка сильнее. Но рядом с ним система дрожит. Потому что он — центр. Потому что он — главный. А Джисон? Он — наблюдатель. Был им. Пока не понял: в этом мире быть рядом с любовью — недостаточно. Нужно стать кем-то. Нужно занять чьё-то место поважнее. И тогда — может быть — он тоже будет выбран. Он начинает планировать. В самом начале — просто мысль. Потом — примерка. А если бы… А что, если… Ещё чуть позже — маршрут. Время. Привычки Хёнджина. Когда он уходит. Где задерживается. Какой дорогой идёт к кампусу. Он никому не говорит. Не делает заметок. Всё держит в голове, как будто если не запишет — не случится. Но внутри уже всё готово. Ничего личного. Он не ненавидит Хёнджина. Даже не знает его достаточно хорошо. Просто не хочет быть вторым. А другого способа стать первым, кажется, нет. Значит, выбора тоже нет. Нужно убрать то, что мешает. Он не спит несколько дней подряд. Смотрит видео, читает статьи, заходит на подозрительные форумы. Учится, тренируется держать руку ровно, представляет: если бы он исчез, если бы был минус один, если бы слот освободился, если бы система не могла не выбрать… Покупает оружие через третьи руки. Без гарантий. Слишком дорого, но это не важно. Он считает это инвестициями. В сюжет, в роль. В место, которое он должен занять. В ту жизнь, в которой он — главный. Пока всё тихо. Хенджин об этом не знает. Минхо — тем более. Но Джисон каждую ночь представляет это снова и снова. И каждый раз — всё отчётливее. Там, где раньше была зависть — теперь почти нежность. Жалость — к себе, к ним, ко всей этой ублюдочной системе. И всё равно — он будет тем, кто останется. Кем-то в этой системе. Любым способом. Даже если после этого останется один.

***

Тревога в архивных строчках: «VE пересёк границу. Нарушение. Нарушение. Нарушение.» Но Джисон не имеет доступа к этим строкам. Поэтому вовсе не заботят его. Он ходит по университетскому двору, как по шахматной доске. Шаг влево — мусорка. Шаг вправо — корпус гуманитариев. Тень, уклон, проходной ветер. Он высчитывает время. Хван Хёнджин почти всегда выходит с занятий в 14:25. Он идёт медленно, вечно курит, всегда один. Ни с кем не говорит. Иногда здоровается с учениками жестом — скорее из вежливости, чем из реального желания. Потом сворачивает направо, проходит мимо аллеи. Там почти нет камер. Вот туда — туда и надо. Джисон стоит у окна третьего этажа в другом корпусе. Смотрит сверху. Никакой мистики. Только логистика. Один, два, три… поворот. Хёнджин выходит, как по точному расписанию. Джисон двигается. Быстро, не оборачиваясь. Оружие — в чёрной матерчатой сумке под курткой. Не гремит. Уже проверено. Скорость — главное. Никаких разговоров. Никаких ошибок. Хенджин его не знает. Никогда не знал. Он не в курсе, что его выбрали. Что он — мешает. Что он стоит между Минхо и тем, кто хочет быть рядом. Это даже облегчает задачу. Ведь нет эмоций. Нет сцен.

***

Минхо идёт по университетскому коридору, не торопясь. В наушниках — тишина. Он уже давно ничего не включает. Просто держит их в ушах, чтобы никто не дёргал, не отвлекал, не пытался заговорить. Простая защита: универсальный знак «я занят». Небо сегодня пасмурное, воздух плотный. Пахнет влажным бетоном и чем-то сладким — где-то, наверное, киоск с вафлями. Толпа студентов рассредоточилась: кто-то курит у выхода, кто-то идёт на пары. Ничего особенного. Минхо в серой толстовке и с капюшоном наполовину наброшенным. Под глазами — синяки. Усталость осела в плечах и движениях. Он направляется к выходу — думал пройтись до общежития пешком, чтобы провести Хёнджина до его друга. Тот идёт шагом чуть быстрее, не привыкший к компании, но Ли в целом за ним поспевает. И вдруг сзади раздаётся: — Минхо, одну секунду! Он оборачивается. Преподаватель — высокий, лысеющий, в слишком тонком пиджаке — машет рукой и подходит быстрее, чем хотелось бы. — Минхо, это по отчёту за практику. Вы не прислали обновлённый файл. Я хотел обсудить кое-какие формулировки. Надо уточнить источники, особенно по последнему кейсу. Минхо кивает, не снимая наушников. — А. Да. Сейчас? — Пять минут. Это важно. Он делает вид, что не против. Молча снимает один наушник, чтобы не казаться совсем хамом, и остаётся стоять — у стены, напротив вывески кафедры. Преподаватель достаёт планшет, что-то листает, показывает на экран. — Вот тут, видите? Если формулируете таким образом, это можно трактовать как прямое обвинение. Надо либо смягчить, либо сослаться на норму. А ещё, кстати, добавьте примечание о прецеденте из 2012 года. Я скину ссылку позже… И проверьте, к слову, согласование — вы пишите «обвиняемый», а до этого всегда используете «предполагаемый субъект». Это сбивает. Минхо кивает. Он почти не слушает. Он знает, как это работает — его мозг сам потом соберёт обрывки и воспроизведёт нужное. Сейчас он просто смотрит на руки преподавателя, на то, как тот держит планшет, на пальцы с заусеницами. Дует ветер. Шумит дерево за углом корпуса. Мелькает белый рукав — кто-то пробежал мимо. Всё нормально. — Хорошо. Всё, я понял, — говорит Минхо, когда преподаватель замолкает. — Спасибо. Разворачивается. Хочет было снова надеть наушник, но в этот момент — глухой хлопок. Потом — второй. Громче. Слишком близко. На миг никто не двигается. Мир замирает — будто зависает кадр. Третий хлопок. Минхо замирает. Он уже знает этот звук. Но не сразу осознаёт. Он бежит. Сам не зная куда, просто вперёд, туда, где всё сгустилось — люди оборачиваются, кто-то вскрикивает. Кто-то зовёт по имени. — Там кто-то стреляет! — Уберите телефоны! Боже, кто-то лежит! Там кровь! Минхо прорывается сквозь толпу. Его толкают, кто-то хватает за рукав — он вырывается. И вдруг — видит. На асфальте, у стены административного корпуса — тело. Кровь. Много. Слишком. Он бросается вперёд. Приседает. И понимает: Хван Хёнджин. Лицо бледное. Губы дрожат. Он что-то пытается сказать — но выходит только хрип. Глаза смотрят на него. Уже не живо, но на него. Минхо хватает его за плечи, трясёт, кричит: — Хёнджин. Хёнджин! Слышишь?! Ты… Ты меня слышишь?! Тот едва шевелит губами. Потом — выдыхает. Долго, будто с облегчением. Рука Минхо на его груди — она ещё тёплая. Но пульса нет. Шум. Люди вокруг. Кто-то зовёт охрану. Кто-то плачет. Камеры. Паника. Но Минхо — будто не там. Он прижимает тело к себе, в отчаянии обнимает, дышит тяжело, бессвязно повторяет имя. Ему всё равно, что люди смотрят. Что снимают. Что кто-то зовёт его по имени.

***

Джисон поворачивает за угол. Видит цель. Целится. Первый выстрел — в плечо. Два — в живот. Три — в шею. Четыре — в сердце. Чётко, без пауз. Тело сдвигается назад, скользит по стене и оседает, оставляя кровавую кляксу на бетоне. Тишина не успевает стать криком. Джисон разворачивается и спокойно уходит. Не бежит, всего лишь уходит. Тень, переход, черный вход. Переодеться. Сбросить сумку. Выбросить перчатки. Он знал, куда вставать, где не будет камер. Он знал, как не попасть на глаза.  Он сделал всё по инструкции, которую составил сам. Главное — успеть до того, как появится Минхо. Главное — не оставить себя в этом моменте. Лишь бы он не знал. А система? Она уже давно глючит. Мелькает внутри логов, пульсирует сбоями. CF №2 — ликвидирован. VE получил доступ к пустому слоту. Сбой. Сбой. Сбой. Но никто не может её услышать. Потому что сцена уже произошла. 

***

Хёнджин лежит на земле. Спина сдвинута к стене. Глаза распахнуты. Рот тоже, будто не успел что-то проговорить. Кровь — густая, чёрная от теней. Расплывается вокруг, собирается в лужу. Ноги и руки дрожат. Он хватает Хвана теперь за плечо — тёплый, ещё тёплый. — Эй, — хрипло. — Хёнджин. Пальцы липкие. Давление крови под ними ещё чувствуется, но оно быстро слабеет. — Эй! Я… я тут, я здесь, я с тобой. Чужие губы шевелятся. Он не говорит, лишь дышит — уже рвано, медленно, будто каждый вдох обжигает лёгкие. — Не умирай. Слышишь? Не надо. Ты же… ты же курить хотел, — выдавливает из себя Минхо. — К сестре в Канаду вернуться хотел. Рамён в соседней кафешке попробовать. Хэй, Хёнджин…  Смеяться не получается. Получается только дрожать. Он не понимает, что держит сейчас на руках. Что удерживает на коленях. Что вообще может сделать. Хёнджин смотрит на него и в глазах — нет никакого страха. Только усталость. Молчаливое прощание. И даже некая… благодарность? В моменте ресницы сами дрогнули. И остановились. — Нет, — тихо. Минхо пока не орёт. Он крепко цепляется — в куртку, в пальцы, в запястья. — Нет, нет, нет, — снова. Уже не слова, а сплошной воздух. Сквозь шум толпы, сквозь крики, сквозь приближающиеся шаги, он трясёт Хёнджина — осторожно, потом сильнее. Потом ещё. Он не верит. Он не верит. Он не хочет. А потом что-то в нём окончательно трескается. Истерика не приходит с первыми слезами. Она приходит дыханием — коротким, рваным, будто его кто-то душит, намереваясь убить. Слёзы теперь давят из глаз, неосознанно. Шепчет что-то, сам не зная что. Может быть, извинения. Может быть, мольбы Богу, в которого не верит лет с семи. Он не слышит себя. Он только продолжает крепко держать, как будто если не отпустить — всё отмотается обратно и это можно будет исправить. Как будто можно остановить весь кошмар. Толпа не приближается к уже трупу. Все стоят в метре от трупа. Смотрят, шепчутся, кто-то до сих пор снимает, кто-то уводит девушку в сторону, чтобы та не упала в обморок. И не делают ничего, что помогло бы Минхо. Они же всего лишь фоновые единицы. Так, массовка. А Минхо остаётся на том же месте, кровь впитывается в джинсы. Уже 7 тёмных пятен. Руки трясутся. Он никуда не уходит. Потому что как уходить, если из них остался только он? 

***

Личное дело CF-002: Хван Хёнджин Статус: Ликвидирован Метод: несанкционированное физическое устранение Место: периметр корпуса №3, Университетская зона Время: 15:42:17 [Тревога] Критическая потеря ключевого второстепенного звена. CF-002 классифицировался как стабилизирующий вектор для линии CF-001. Физическая гибель в активной зоне. Потенциальный коллапс эмоционального поля. Уровень боли CF-001: 96% Показатели сознательной стабильности: нарушены Реакция: истерический срыв. Обнаружена новая связь с VE. [Диагностика] CF-002 устранён вне предусмотренного сценария. Вмешательство несанкционировано. Вероятный исполнитель: VE-3174 (Хан Джисон). Мотивация: нарушение иерархии ролей. Статус VE-3174: обновлён до аномального активного элемента. [Ошибка] Невозможно скорректировать линию. CF-001 (Минхо) не возвращается в исходный сюжетный рельс. Повторные сцены утраты. Окружение не удерживает структуру — фиксация обнуления на 7 узлах. Сбой цепочек взаимодействия. CF-001 начал проявление самостоятельного векторного поиска. [Протокол 23: Тишина] Вмешательство системы: запрещено Редактирование среды: приостановлено Все внешние указания: заморожены CF-001 предоставлен самому себе до стабилизации или обнуления [Служебная заметка] Впервые за 84 201 цикл зафиксировано полное уничтожение вторичного стабилизатора в активной фазе через аномальный VE. Рекомендуется немедленный переход к наблюдательной модели и сбору данных для изучения прецедента. Оценка уровня сценарного заражения: высокий. Вероятность расширения действия сбоя — 73%. Фиксация новой структуры: •ГГ-перенапряжение: АКТИВНО •Эмоциональная линза: ДЕСТАБИЛИЗАЦИЯ •Сценарный пульс: ИСКАЖЁН •CF — потеря стабилизатора. Потенциальный сбой сознания. Объект: VE/Хан Джисон Дата: [ЗАШИФРОВАНО] Тип доступа: НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ Форма: Протокол отклонения 47-B СТАТУС: КРИТИЧЕСКОЕ НАРУШЕНИЕ ЛИНИЯ ГГ №2 — ПРЕРВАНА ОБНАРУЖЕНА ЛИКВИДАЦИЯ ЦФ №2 (Хван Хёнджин) ФАКТ ПОДТВЕРЖДЁН: ЧЕТЫРЕ ВЫСТРЕЛА / МЕСТО СОБЫТИЯ — УНИВЕРСИТЕТСКИЙ КОРПУС (СЕКТОР 3-А) — Время фиксации входа в место события: 14:08 — Событие зафиксировано как внеплановое. — Угроза восстановлению структуры: КРАСНЫЙ УРОВЕНЬ — CF №1 (Ли Минхо): нестабильность 89%, лимит компенсаторного ресурса превышен — VE (Хан Джисон): доступ к пустому слоту ГГ получен через акт насильственного вытеснения — Тип сбоя: ИСКАЖЕНИЕ ОСНОВНОЙ ОСИ ПОВЕСТВОВАНИЯ — Уровень вмешательства: необратим Решение Системы: •Автоматическое присвоение статуса “ЦФ-заместитель” VE. •Переоценка линий взаимодействия с оставшимися ключевыми узлами. •Временное отключение корректировочных сценариев. Комментарий модерации: «Мы наблюдаем перехват. Это не первый сбой в системе, но этот — самый сильный. Он не должен был хотеть знать, как стать главным героем. А теперь он знает. Используя это.»

***

Сначала всё просто кажется странным. Будильник звонит раньше. На две минуты. Потом — на пять. Минхо точно уверен, что ставил 7:30, но экран телефона показывает 7:22. Он сбрасывает, думает, что просто ошибся. Случается порой. Но на следующий день история повторяется. А ещё — лифт зависает между этажами, хотя в диспетчерской говорят: «всё работает». У продавца в магазине чек выходит с датой на два дня вперёд. Минхо смеётся — что, мол, мир хочет, чтобы время шло быстрее. Он не подозревает, что всё вокруг начинает сдвигаться. В какой-то момент тени начинают двигаться не в ту сторону. Солнце садится в правильной стороне, но его отражение в окне — с другой. В кафе на углу меняется вывеска, а на следующий день она опять старая. Голос лектора вдруг меняется на незнакомый — будто актёра в фильме заменили. Никто этого не замечает. Никто ничего не помнит. Ни смены темпа, ни повторов в расписании, ни того, что дождь идёт несколько дней подряд, хотя в прогнозе ясная погода. А Минхо… Он молчит. Он не спрашивает. Ничем о произошедшем не делится, ведь знает, что слова встанут в глотке раньше, чем он успеет произнести дату случившегося. Он только глубже втягивается в ночи — когда Джисон рядом, когда он целует его в шею, когда мягко касается, собирает кусочки в единую композицию. Когда в комнате тихо, и лампа горит тускло, и никто не требует объяснений. Когда они лежат вместе, почти не говоря, а потом Минхо засыпает сном дольше часа — впервые за несколько недель. И во сне — всё нормально. Во сне Хван Хёнджин просто… пропал. Уехал. Исчез. Никто не помнит, как. Даже Чанбин не отвечает, когда Минхо спрашивает. — Ты говорил, что у него где-то учёба? Или в другом городе? — Кто? — переспрашивает тот. — …Хёнджин, — уже неуверенно говорит Минхо во сне, ощущая, как похолодело в пальцах. — Хван Хёнджин. Пауза. Слишком долгая. — Это… имя из дорамы? — хмурится Чанбин. Минхо не отвечает. Просто кивает и уходит. А затем просыпается в холодном поту и слезах. Теперь он просыпается и не всегда уверен, что сегодня следующий день. Иногда — что это повтор. Он уже видел это солнце. Эту птицу у окна. Эту реплику лектора. Иногда — он замечает, как Джисон улыбается чуть… не теми губами. Но Минхо не спрашивает в чём дело. Никогда. Он не знает, что пули были выпущены тем, кто теперь греет ему спину ночью. Кто шепчет «я здесь». Кто держит его за запястья, когда он снова плачет. Не громко. Почти беззвучно, чтобы никто не знал. Он целует Джисона. Цепляется в него, как будто тот — последнее настоящее в этом мире, который сбит. Который глючит. Который исчезает. А Джисон молчит. Спокойно так молчит, вселяя доверие вместо вопросов. Почему? Мир продолжает ломаться. Только внутри Минхо — ещё тепло. И это самое страшное.  Он никому не говорил о своих чувствах. Ни Чанбину. Ни тем более себе. Сцены чаще повторялись. Люди забывали. Каждый раз, когда он делал что-то иначе — они нет. Каждый раз, когда он смотрел в глаза, искал в них боль — там было только пустое: — Ой, а у нас же вроде уже был этот тест? — Да нет, ты что… Только сегодня же дали. — Правда? Странно. Мне казалось… Казалось. Минхо засыпал с этим словом и просыпался с ним. Он начал снова бояться засыпать. Он не знал, сколько прошло времени с начала этого хаоса. День? Неделя? Может, четыре? Но он знал, где искать утешение. Джисон сидел под лестницей, на каменной ступеньке. Привычное кофе в руках, голова в капюшоне, лицо подозрительно бледное. Он не удивился, когда увидел Минхо. Не сказал «привет». Не сказал «что случилось». Минхо сел рядом. Пахло сыростью и чем-то кислым. Кто-то пролил пиво из банки на ступеньку ниже. Они сидели молча. Довольно долго. Потом Минхо выдохнул — и даже не заметил, что держал дыхание до этого. Посмотрел на рой из студентов перед собой и сказал: — Ты когда-нибудь замечал, что у нас в универе… всё повторяется? Он не ожидал положительно ответа. Но Джисон почему-то повернул своюголову и посмотрел на него. Ровно. Удивлённо. — Да. Минхо сглотнул. — Чанбин ест одно и то же. Препод говорит одно и то же. Люди смеются на одинаковых фразах. — Да. — Иногда кажется, что я… не знаю. Всё, что я делаю — оно… никому не нужно. Минхо сжал пальцы. Почувствовал, как ногти впиваются в ладонь. — Я думал, это из-за меня. Что я просто… после Хёнджина… начал ебаться с реальностью, — он тихо смеётся. — Или с реальностью начали ебаться. Кто знает. Пауза. Минхо внимательно смотрит на Джисона. Слишком внимательно. В его голосе нет страха. Только усталость и полное непонимание того, что происходит. — У других тоже всё так, Ханни? Джисон долго не отвечает. Затягивается сигаретой, хотя дым вьётся криво — ветер тянет из-за стены. Он говорит тихо: — У других… всё по сценарию. — А у нас? — А мы — знаем, что это сценарий. Минхо кивает. Не совсем понимает о чём он, но садится чуть ближе. И остаётся сидеть рядом. Теперь они — только вдвоём. И этого, на сегодня, почти хватает.

***

— … — … — ОШИБКА: невозможность определить структуру текущего взаимодействия. — ОШИБКА: пользователь CF-001 превышает допустимый уровень отклонения. — ОШИБКА: активность VE вне зоны допустимого контроля. — ОШИБКА: отсутствует сценарный якорь. запрос отклонён повтор последней стабильной сцены… — … неудача инициализация обходного протокола… ошибка ошибка ошибка —СИСТЕМА МОЛЧИТ. инициализация обходного протокола… ошибка ошибка ошибка —СИСТЕМА БОИТСЯ. —Связь с ЦФ утрачивается. инициализация обходного протокола… ошибка ошибка ошибка —Последние сохранённые параметры не читаются. —Время — смещается. запуск автономного наблюдения… запуск несанкционированного самосознания… доступ не подтверждён инициализация обходного протокола… ошибка ошибка ошибка …

***

Минхо просыпается рано. Слишком рано. Он тянется к пустому краю кровати, не сразу понимая, что скомканный плед больше не пахнет телом. Рука скользит по матрасу — прохладному, как будто на нём никто не спал. Он поднимается, босиком. На кухне — ни чашки, ни кружки. Пусто. Стул отодвинут неровно, будто кто-то встал слишком поспешно. Или — не встал вовсе. В углу лежит футболка, серая, с оборванным швом у воротника. Он медленно поднимает её, смотрит. Пахнет — цветами. Но запах уходит быстрее, чем он успевает вдохнуть. В телефоне нет ни одного нового сообщения. История чатов пуста. Даже номер — как будто никогда не существовал. Минхо не сразу замечает, что рамка с их общим фото, та, что стояла у окна, теперь пустая. Стекло на месте. А изображение — нет. Ни полароидной выцветшей плёнки, ни следов. Просто фон, как будто его никогда не было. Он садится на подоконник, ноги поджимает, достаёт сигарету. Не зажигает. Просто держит. Снаружи моросит. Не дождь — так, шум. Мир будто начал работать с искажением. Часы мигают — 00:00. Телевизор не включается. Сайт университета выбрасывает ошибку: «сервер недоступен». Люди на улице двигаются чуть медленнее, чем должны. В их лицах — что-то лишнее. Что-то, чего не было. Вся реальность как будто сбилась. Как будто ищет нового ориентира. Но его нет. Минхо знает, что не спросит никого — потому что спрашивать некого. Всё вокруг продолжает быть — но без него. Без него. Кого? Минхо не чувствует боли. Только пустоту. Спокойную, беззвучную, тёплую. Как воду, в которую опускаешься с головой, не зная, хочешь ли всплыть. Вечером он заходит в их магазин. На полке, где они всегда брали лапшу — пусто. Продавец смотрит сквозь него. Он идёт домой, и вдруг понимает: ни один человек не смотрит ему в глаза. Как будто он стал фоном.

***

Завершение процесса… Удаление переменной… Удаление подтверждения существования… сбой подтверждён CF?-002 удалён восстановление невозможно система завершила цикл переход в пассивный режим… Протокол: завершён. А кто такой Хан Джисон?