Трещины

Год назад. Особняк Персивалей. Амелия лежала на низком диване, накрытом пледом и разноцветными подушками. Терраса была укрыта от ветра куполом из прозрачного стекла, и сквозь него проглядывал розовато-огненный закат. Между подвесными светильниками цвели редкие оранжерейные растения. Пространство было похоже на уголок лета, искусственно выращенный среди царящего снаружи холода. — Ты опять без обуви? — раздался знакомый голос за спиной. — У меня бунт против каблуков, — отозвалась она, не отрывая взгляда от горизонта. Эдмунд появился в дверях, ступая мягко, как ленивый кот. На нём был полурасстёгнутый чёрный халат, а влажные волосы чуть блестели после душа. Он сел рядом, обхватив рукой её колено. Его лицо освещал мягкий свет заката, отражённый куполом. Молчание обволакивало их, как тёплый плед накрывает плечи. Эдмунд склонил голову, изучая её. — На что смотришь? — На город. Он такой красивый под лучами солнца. — Всё мечтаешь летать над ним в развевающемся плаще? — Я стану рыцарем, — твёрдо ответила она, игнорируя его привычный укол. — Буду спасать людей, разгонять зло и всё такое. Не беси меня — тогда, может, не попадёшь под раздачу. Эдмунд рассмеялся. — Все девочки мечтают о принцах, а ты — о лучах из глаз и прокачанном моральном кодексе. — Тебе моральный кодекс не помешал бы. — Обменяешь его на поцелуй? — Слишком невыгодная сделка. Их поцелуй не был внезапным. Он случился легко, как вдох, как падение в тёплую воду. Его губы нашли её, и она ответила, позволяя себе утонуть в этом мгновении. Пальцы зацепились за одежду, смех пробивался сквозь касания, дыхание спуталось. Он провёл ладонью вдоль её талии, притягивая ближе — жестом, который обещал продолжение. Но в какой-то момент она мягко перехватила его руку. — Не сейчас, — прошептала она, не отводя глаз от стекла. — Я хочу досмотреть закат. Эдмунд откинулся назад, вздохнув нарочито драматично. — Странные приоритеты, леди Ланселот. — У нас ещё куча времени, — сказала она. И в её голосе была такая уверенность, будто время действительно бесконечно. Над крышами Арнема медленно догорало багрово-красное солнце. *** Сейчас. ЦИР. — Казнь назначена на завтра. У нас мало времени, — отрезала Амелия, разрезая тишину тесной комнаты ЦИРа. Мигающая лампа над головой бросала резкие тени на её лицо, искажённое гневом и тревожной решимостью. Эдмунд стоял у двери, скрестив руки. Его пальцы слегка барабанили по рукаву пиджака. Он смотрел прищурившись, будто взвешивая каждое её слово. — И поэтому ты собралась броситься прямо в лапы к Лютеру? Думаешь, он послушает тебя, пустит слезу и передумает? — Я собралась действовать, — зло бросила она. — Вот как, — протянул он с наигранным удивлением. — Учитывая, что он готов казнить без суда, с тобой он, вероятно, поступит так же... и глазом не моргнёт. — Хотя бы буду знать, что пыталась. Я вытащу Беренгарда. Раз не словами, то по-другому. — Прекрасный план, — Эдмунд скривился в саркастичной улыбке. — Имеешь в виду драку с сумасшедшим рыцарем в центре Арнема? — А у тебя есть идея получше? Или можешь только красиво рассуждать, сидя тут? — Забавно слышать это от тебя, мисс Справедливость. — Он театрально вскинул брови. — Посмотри вокруг. Город трещит по швам. Одной ногой в экономической яме, другой — в гражданской войне. Нам нужны не смелые подвиги, а результат. — Убийство — это твой результат? — её затрясло от ярости. Лампа над ними заискрилась, отозвавшись на её всплеск. Эдмунд выдохнул. И заговорил ровно, с таким холодом, будто комментировал интересную шахматную комбинацию: — Лютер делает огромную ошибку, которую мы можем использовать. Это политическое самоуничтожение, мгновенная ненависть толпы. И инструмент для смены лояльностей в пользу законной власти. — Хотел сказать в свою пользу? Уже придумал, как это всё получше обставить? Ты слышишь себя? Это человек. Не ход в твоей игре. Человек. — Думаешь, мне нравится всё это? Амелия не ответила, в бессилии прикрыв глаза, пока Эдмунд продолжал: — Ты хочешь получить всё и ничего не потерять, но так не бывает. А твоя ярость только ведёт к хаосу. — Планируешь стать новым символом стабильности Арнема? — Планирую сохранить хоть немного рассудка, — прошипел он. — Пока ты занята благородными порывами. — У тебя всегда куча оправданий для своего цинизма. Эдмунд с преувеличенным безразличием пожал плечами: — Понимаю. Ты хочешь поиграть в героя... Помнишь, чем это обычно кончается? Амелия глухо усмехнулась. Сил на настоящую злость не осталось, только на тлеющую горечь. Молчание повисло между ними, густое и удушающее. Серая штукатурка, тусклый свет, гудящий звук вентиляции — всё казалось холодным. Даже тени были ровными, как нарисованными по линейке. — Я ненавижу всё это, Эдмунд. — Она обвела рукой пространство комнаты. — Ненавижу, во что всё превратилось. Ненавижу постоянно выбирать, когда правильного выбора нет. И теперь ещё ты приходишь и читаешь мне лекции. Она устало пнула стол. Металлический скрежет эхом прокатился по комнате. Удар вышел куда сильнее, чем она рассчитывала — стол от её толчка уехал к двери, оставив свежую полосу на полу. — Ты всё такая же. Поэтому выберешь самый прямой путь к катастрофе. — Не смей меня анализировать! — вспыхнула она. — И рассказывать мне, как надо жить. Он чуть дёрнулся, словно хотел ответить, но передумал. Его пальцы потянулись к губам — старый жест, который она знала слишком хорошо, — но замерли на полпути. — Как будто я могу, — сказал он наконец. — Ты всегда делала всё по-своему. И сейчас, и в прошлом. — В прошлом... — эхом протянула она. Кажется, что это было в другой жизни. Или каким-то сном, приторным и липким. Если закрыть глаза, то можно представить, что ничего не изменилось. Она молчала, скользя взглядом по тонкой царапине на стене, по ломкой линии света на полу — и, наконец, остановилась на нём. — Скажи, что скучала. — В его голосе не было ни издёвки, ни просьбы. — Скучала по тому, кем мы были. По той себе... Когда всё было проще. Но это сейчас не имеет значения. Эдмунд ничего не говорил. Не спорил и не утешал. Треск электричества бил по вискам. Во рту пересохло. Амелия чувствовала себя отвратительно беспомощной. Загнанной в угол неотвратимостью будущего. Взгляд невольно скользнул по его фигуре: по линии плеч под пиджаком, по пальцам, которые когда-то переплетались с её. Было невыносимо глупо тратить время на пустые препирательства. В груди горячая ярость перетекала в колючую тоску, и тело, зажатое в тисках стресса, нуждалось в чём-то простом. В чём-то, что она могла взять в свои руки. Плечи мелко дрожали. Она сделала шаг к Эдмунду. Упёрлась ладонью ему в грудь, вторгаясь в его пространство и не давая отступить ни ему, ни себе. Взгляд остановился на его губах, а затем сознательно, почти вызывающе, опустился ниже. Амелия сказала без всякого кокетства: — Раз уж ты здесь, и мы решили поностальгировать... может, трахнемся? Его бровь дёрнулась. Он не ответил сразу, будто искал подвох. Потом фыркнул, но без насмешки: — Прямолинейна, как всегда, леди Ланселот. Надеешься сбежать от реальности хотя бы ненадолго? — А ты хотел просто прочитать мне мораль и удалиться? — Хотел отговорить тебя от очередного прыжка в пропасть. Но твоё предложение тоже звучит заманчиво. Амелия хмыкнула. Сквозь скол на окне внутрь со свистом врывался ветер, несущий запах дыма. Она провела пальцами по узорам его татуировки, которая скрывалась за блестящей тканью пиджака. — Это всё, чего ты хочешь? — спросил он, проследив взглядом за её движением. Она не ответила сразу. Губы сжались, слова застряли где-то глубоко. Было бы смешно отрицать, что внутри что-то ещё тлело. Но момент был не тот. Всё вокруг рушилось, и анализ собственной тоски был непозволительной роскошью. — А у тебя есть что-то лучше? — сказала она наконец. — Мы можем притвориться, что всё по-прежнему. — Звучит как выгодная сделка. Считай, что уговорила. Не давая себе времени на сомнения, Амелия схватила его за лацканы пиджака и резко толкнула. Он отступил и сел на край кровати, пружины под матрасом звякнули. — Впечатляющий заход, — съязвил он. — Почти романтично. Амелия нахмурилась. Ей хотелось заглушить хаос в голове. И получить то, что с ним всегда получалось: понятную и предсказуемую разрядку. — Раздевайся. Эдмунд лишь качнул головой — усмешка скользнула по губам, но он подчинился. — Всегда знал, что тебя заводит власть. Он сел ровно, расправил плечи и неторопливо, почти лениво, начал расстёгивать пуговицы пиджака. Рёбра обозначились под кожей знакомыми линиями. Амелия быстро стянула с себя штаны, бельё — всё, кроме футболки. Та никак не мешала сексу. Она подошла ближе и скользнула взглядом по его обнажённому телу. Эдмунд откинулся на подушку, подперев себя руками. — У тебя, как всегда, стоит с пол-оборота, — выдохнула она хрипло. — Прекрасно. Может, я даже забуду, чем ты меня так бесишь. Амелия взобралась на кровать, колени опустились на жёсткий матрас по обе стороны от его бёдер. Обхватила его член у основания и направила в себя. Дыхание сбилось в отрывистый выдох, и шипение вырвалось сквозь зубы — от дискомфорта и непривычки. Немного больно, но терпимо. Эдмунд чуть приподнялся, потянулся к ней — ладонь легла на талию. Она тут же откинула его руку резким щелчком по запястью. — Не мешай мне. Он хмыкнул, не отводя взгляда. Отброшенная рука повисла в воздухе на мгновение. — Удобно устроилась. Даже трогать нельзя? — Если не нравится, можешь уйти, — бросила она, на автомате начиная двигаться. — Наверное... — он рвано втянул воздух, — я просто единственный, кто ещё на это ведётся. — Может быть. Амелия упёрлась кулаком ему в грудь, чтобы держать равновесие. Под пальцами билось его тепло — живое, насыщенное. Мышцы, горячая кожа — и пламя внутри неё реагировало хищным голодом. Было так соблазнительно — вытянуть из него всё до последней капли, почувствовать силу, струящуюся по венам... Взять её было так легко. Но она не стала. Просто закрыла глаза. Двигалась с упрямой механичностью, стараясь выровнять дыхание. Вязкая, обжигающая дрожь отзывалась внизу живота и сбивала с ритма. Прилипшая к щеке прядь казалась невыносимо раздражающей. Она упрямо закусила губу, сдерживая звуки, которые почти вырвались наружу. — Я могу как-то поучаствовать в процессе? Или у тебя соло-представление? — его хриплый, но всё ещё дразнящий голос заставил распахнуть глаза. Он смотрел снизу вверх с невозмутимой полуулыбкой. Вспыхнувший в ней гнев смешивался с возбуждением. Она резко схватила его за предплечье — пальцы впились в кожу, оставляя белые следы. С новой сверхсилой она могла бы легко перемолоть кости, но вместо этого притянула его ближе. И этого оказалось достаточно. Он поднялся, обхватил её за талию и спину и одним сильным движением перевернул их, удерживая себя в ней. Прижал её к матрасу, рукой потянулся за подушкой и подсунул под её бёдра. Этот жест получился таким естественным, потому что уже случался много раз. Её колени остались согнутыми у груди. Ткань футболки собралась под лопатками, а запястья оказались в его ладони — не в захвате, а в удержании. — Намного лучше, — довольно заключил он. Она дёрнулась. Сложно было понять, чего хотелось сильнее — дать ему пощёчину или обвить его ногами, требуя наконец двигаться. Эдмунд провёл ладонью по её боку, большой палец скользнул по рёбрам, чуть надавив, просто чтобы почувствовать её дыхание. Потом наклонился и поцеловал её. Его язык скользнул по её губам, осторожно. Уверенно, но мягко, без спешки и без давления. Это было неожиданно просто. Приятно и естественно. Как короткий момент тишины между порывами ветра. Она не сопротивлялась. Чуть выдохнула ему в рот и приоткрыла губы, позволяя больше. В такт поцелую он плавно толкнулся в неё. Его рука двинулась вниз, чтобы надавить на низ живота, ровно так, как она любила. Волна возбуждения подхватила её быстро и резко. Слишком резко. Живое, пульсирующее чувство рвануло под кожей, едва поддаваясь контролю. Страх пробежал по позвоночнику. Она не была близка ни с кем в своём новом обличии, со способностями, которые ещё не до конца контролировала. И не понимала, может ли навредить. — Я... не совсем уверена, как сыворотка влияет на тело. Так что поосторожнее. — Амелия положила ладонь ему на грудь, замедляя. Он не остановился, но сбавил темп. Прищурился, оценивая её слова. Он не выглядел встревоженным — скорее, намеренно спокойным. — Угу, я заметил, — уголки его губ дрогнули. — Стала горячее. Даже интересно, до скольки градусов дойдёшь. Она хотела что-то ответить, но только втянула воздух — он двинулся в ней глубже, медленно, находя самый чувствительный угол. — Расслабься, — вкрадчиво шепнул он, кончиком носа скользнув по её щеке. Его волосы щекотали ключицу. — Ты не загоришься. — Я расслаблена, — выдавила она сквозь зубы. — Конечно, — в его голосе была мягкость и усмешка. Он не мог знать наверняка, но его слова звучали как утверждение факта. И она поверила, перестав бороться. Его рука двинулась ниже, задевая клитор в одном ритме с толчками. Постепенно внутри что-то сдалось, и тепло перестало быть угрозой — стало частью её. Волна жара поднималась снизу. Не рвалась наружу, а текла по венам медленно и тягуче, как расплавленный металл. Сладко и неотвратимо. — Вот так. — Его дыхание ласкало шею. — Чувствуешь? Она чувствовала всё. Его пальцы не останавливались, нажимая то мягче, то сильнее. Огонь сливался с пульсом, с его движениями, с её собственными хриплыми стонами. В этот момент пламя внутри не было ни оружием, ни врагом. Оно сжимало внутренности, остро трепетало в коленях и пальцах. Когда оргазм накрыл её, она выгнулась, ощущая жар, который наконец подчинился. Тело дрожало и медленно расслаблялось. Амелия тяжело выдохнула, уронив голову на матрас. Эдмунд дал ей передышку и снова начал двигаться. Быстро, чуть более неравномерно — уже не для неё, а для себя. Одной рукой бесцеремонно задрал футболку и сдавил грудь, другой крепко держал бедро, не давая отодвинуться, будто она могла бы попробовать. Его дыхание участилось, стало прерывистым. На последнем толчке он замер, крепко сжав пальцы на её коже. Бледный свет лампы выхватил капли пота на его напряжённой шее. Внутри чувствовалась его пульсирующая тяжесть. Было приятно. Амелия позволила себе расслабиться: имплант под кожей блокировал всё лишнее. Он не отстранился сразу. Пальцы разжались на её бедре и — неожиданно — коснулись щеки. Мягко, будто он на миг забылся. Потом резко выдохнул, вышел из неё и улёгся рядом. Амелия медленно дышала, давая себе несколько секунд неподвижности. Тело всё ещё откликалось остаточной дрожью, но мысли уже уносились прочь — к тревожной реальности снаружи. Эдмунд был рядом. Их тела не касались, но она чувствовала его тепло — лёгкое, упрямое притяжение, от которого не было смысла отдаляться. — Ты ведь знаешь, что не бессмертная? — его вопрос был скорее утверждением. Амелия молчала. Она следила глазами за тонкой трещиной в потолке. Белёсая линия пересекала серую штукатурку, ломаясь под странными углами. — Знаю, — ответила она наконец. — И знаешь, на что Лютер способен? — Да. Но это ничего не меняет. Она повернула голову, едва-едва, чтобы увидеть его в полумраке. Его лицо было в тени, свет выхватывал лишь резкую линию скулы. — Тогда хотя бы не делай глупостей. Никто не оценит, — его тон был уставшим, но во фразе не было упрёка. Амелия покачала головой и промолчала. Он знал её слишком хорошо, чтобы ожидать ответов на то, что и так было понятно. На секунду показалось, что Эдмунд скажет что-то ещё, но его губы лишь беззвучно дрогнули. Амелия не чувствовала злости. Ничего не ожидала. Его присутствие само по себе было странным, извращённым утешением. Она прислушалась к тишине. Потом медленно закрыла глаза. Трещина на потолке исчезла в темноте. За окном дребезжали первые блики рассвета.