До хрипоты тебя я буду звать

I.

      Когда он просыпается, над ним стоят странные люди в белых халатах. Позже он их будет звать «дураками», потому что они действительно непробиваемо тупы, но это будет позже. Сейчас он на секунду думает, что его наконец-то упекли в психушку, и не знает, откуда взялась эта странная чужеродная мысль.       …В его голове так пусто.       

II.

      Его зовут Кирилл. Кирилл Чудомирович Флинс. Гордое имя.       И он только что вышел из комы.       На этом можно уже ставить титры и заканчивать этот дебильный спектакль, актёры которого — эти идиоты. Флинс сидит на постели, с ним разговаривает психиатр, курирующий его лечение. У него грустные, похмельные глаза и затхлая аура фокусника-неудачника. Его кривые, плоские черты лица и усы расплываются, будто размокшие, и кажется, что мужчина вот-вот расплачется и его личина отвалится кусками, обнажив гладь разделочной доски.       Флинсу почему-то кажется, что лицо психиатра было создано для того, чтобы на нём разделывали мясо. Рыбу. Специи. Трупы.       …Что?       Флинс слушает, и ему кажется, что это история жизни персонажа какого-то неокупившегося арт-хаусного фильма (настолько он плох) или провалившеейся в первые дни продажи книги (настолько она плоха). Он пока не может объяснить это, но чувства примерно такие же — недоумение, разочарование и мысль, что деньги потратили впустую — буквально отдали пьянице-автору, чтобы он продолжал праздновать свой успешный успех и трахающий трах с бутылкой дешёвой водки или что там пьют очкастые задроты за тридцать, которые до сих пор живут с мамой.       Шесть месяцев назад Кирилл Чудомирович Флинс сбросился с моста и чудом выжил. Выживший самоубийца. Это невероятный феномен! Нужно срочно занести в энциклопедии.       Психиатр говорит при падении с моста что-то в голове Флинс повредилось — ну, не «что-то», у этого размытого «что-то» есть длинное завуалированное название, но оно слишком сложно и туманно для нежного восприятия Флинса. Флинса едва понимает, что происходит, чего уж до непонятных диагнозов. Проще говорить амнезия. Звучит довольно вкусно. Как зефир.       Это когда мозг стирает все воспоминания подчистую.       Запрос не найден.       Психиатр шмыгает крючковатым носом и уходит. Звучит шлепок — кажется, лицо отвалилось; но Флинс занят разглядыванием своих бледных рук и тонких пальцев — такими хорошо играть на пианино, скрипке, шахматы переставлять или стрелять из пистолета. Пули будут более послушны, чем клавиши, смычок и фигуры.       Он чувствует себя младенцем, выброшенным в этот непонятный, пластиковый мир, подчиняющийся неизвестным ему правилам, и бесконечно одиноким.

III.

      Эта больница немного странная. Ему говорят, что это чуть ли не самая лучшая клиника в стране, но Флинс ни разу не видел других пациентов. Врачи здесь тоже довольно странные. Флинсу кажется, что с ним и его несчастным тщедушным телом делают что-то не то. Зачем ему ставят капельницы? Зачем с ним несколько раз в неделю беседует психиатр?       Его кормят на вид привлекательной, но безвкусной едой, от которой его иногда рвёт. Ещё Флинс пьёт лекарства. Много лекарств.       Таблеток в желудке больше, чем питательных веществ.       Флинсу немного скучно. В основном он спит и снится ему какой-то бред, который он забывает почти сразу после пробуждения. Остаётся лишь липкое ощущение грязи.       Из развлечений здесь есть телевизор в приёмной, по которому показывают только рекламу хлопьев, которые Флинсу почему-то нельзя есть, и дегенеративные ток-шоу для клерков и домохозяек. Флинс послушал пару выпусков и быстро понял, что это не для него. Ещё у Флинса есть «Муми-тролли». Ему эту книга дала медсестричка, которая приносит ему еду и ставит инъекции.       Хорошая книга. Интересная и добрая.       Ему говорят, что скоро его придут навестить, но не его родственники. По документам, как оказалось, Флинс сирота. Не самое приятное знание, но всë же в голове его так пусто, что хочется знать любые вещи.       Ему приятно (?), что о нём беспокоятся (?).

IV.

      …Правда, Флинсу так стыдно, так стыдно, ведь он никого и ничего не помнит.

V.

      Ночью Флинс думает: что такого произошло в его жизни, что он решил покончить с собой? Врачи ему говорят: он здоров. На его запястьях и бёдрах нет шрамов от лезвия канцелярского ножа, в его крови — ни грамма героина, в его ноздрях — ни кусочка кокаина, под его языком — ни клочка метаквалона, и желудок не напичкан ещё какой-то синтетической хуйнёй, лишь лёгкий гастрит.       Абсолютно нормальный. Ничего суицидального и/или наркотического. Флинс стойко держался двадцать два года, и его рассудок был полностью цел. Не разбитый, как зеркало.       Тогда что и в какой момент пошло не так…?

VI.

      Этих людей зовут Варка и Иллуги.       Варка высокий и мускулистый, Иллуги — низкий и щуплый. Кажется, рост Флинса где-то посередине, между ними, мостик между сто шестьюдесятью сантиметрами и сто девяносто двумя.       (…)       (почему ему думается о том, что он и есть мост между двумя этими людьми; они практически не смотрят друг на друга)       Иллуги сидит на койке, сцепив перед собой руки, и больничные белые простыни шуршат, когда он шевелится. Флинс — откинувшись спиной на подушку, и молча смотрит на него. Ему хочется лечь и накрыться одеялом: в тонкой больничной рубашке до середины бёдер довольно прохладно, знаете ли. Капельница мерно вливает в его перепутанные вены розоватую, глиттерную жидкость. Похоже на мыло.       Капельница — это бабочка, опыляющая его вены. Добрая крововливательница.       В его голове пусто, только мелодия из рекламы кукурузных разноцветных хлопьев.       Ля-ля-ля, ля, ля-ля-ля, выбор мам номер один… ля-ля-ля…       — Знаешь, мы все по тебе скучали, — в конце концов говорит Варка, тяжело привалившийся к стене, скрестив руки на широкой груди.       Флинс не может ничего ответить.       Иллуги не выдерживает, всхлипывает, обнимает его, утыкается в его хрупкое плечо лицом и рыдает, рыдает, рыдает, отчаянно цепляясь за его выпирающие лопатки (всегда ли Флинс был таким худышкой?).       Флинс неловко похлопывает его по плечу, по спине, не особо понимая, что происходит.       От Иллуги приятно пахнет. Пушистые серебристые волосы ласково щекочут его лицо.       Флинсу кажется, что в его груди зияет грязная, неприглядная пустота.       Его сердце пусто.       — Я так волновался, — шепчет Иллуги, сжимая Флинса и отнимая своё лицо от него. — Слава богу, ты жив.       Флинс смотрит на него, раскрасневшегося, заплаканного. Под левым глазом есть милая родинка.       В левом ухе качается красная серьга. Флинсу хочется его потрогать.       Иллуги ласково касается его щеки и пытается ему улыбнуться. Флинс в лице не меняется. Варка вздыхает, подходит поближе и ерошит его волосы.       — Мы все волновались, — поправляет Варка, косясь на Иллуги. Флинсу не нравится этот взгляд.       Иллуги не смотрит на Варку. Он вглядывается в пустые янтарно-жëлтые глаза Флинса, наверное, пытаясь увидеть хоть чуточку узнавания, хоть немного смысла. Флинс смотрит в ответ и видит лишь странные радужки голубого цвета с карими ободками вокруг зрачков.       — Как ты? — бормочет Иллуги, ласково касаясь тыльной стороны его ладони свободной рукой. Рука у Иллуги поменьше и тёплая. Пальцы Флинса холоднее снегов Антарктиды. — А, милый?       (милый…?)       Флинс прислушивается к своему организму, но мало что может вычленить. Болей или дискомфорта он не ощущает, поэтому отвечает:       — Хорошо, наверное…       Иллуги снова его обнимает, но уже нежнее. Флинсу тепло и не более.       …Чувство стеснения довольно приятно.       — Всë будет в порядке, обещаю, — шепчет Иллуги. — Мы справимся.       Флинс не отвечает.       Ему нечего сказать.

VII.

      В его голове так пусто. Он чувствует себя глупым. Маленьким аутистом. Лоботомированным.       Может, у него вырезали кусок мозга, пока он был без сознания? Проделали огромную дыру и забыли засунуть туда какой-то наполнитель по типу ваты или синтепона.       У Флинса ядовитые и странные мысли, довольно мрачные для его слишком чистого разума — как будто его хорошенько постирали с отбеливателем, обработали едкой химией, протерли мягкой тряпочкой, пропитанной антисептическим средством, и повесили сушиться, — и это его пугает.       С окном белым цветёт абрикос. Флинсу нравится смотреть на эти цветы. Они такие красивые, хрупкие и мимолётные.

VIII.

      Иллуги приносит ему фрукты: яблоки, виноград и апельсин.       Он рассказывает Флинсу о его же жизни. Это так странно — слышать о самом же себе и не понимать, что это ты.       Флинс — художник. Он пишет чудесные картины — в основном полотна, изображающие старые битвы, и иногда портреты и пейзажи. Его работы неоднократно выставляли в картинных галереях.       Он — гений своего времени.       Иллуги много болтает: о школе, об университете, об их общих друзьях, вспоминает всякие забавные случаи и в целом ведёт речь о безобидных вещах. Флинс внимательно его слушает.       — Ты много обо мне знаешь, — бормочет Флинс в паузе, когда Иллуги умолкает, чтобы вспомнить что-нибудь ещё. Флинс подтягивает колени к груди, кладёт на них скрещённые руки и голову поверх.       Иллуги смущённо улыбается и опускает глаза.       — Я просто близко общался с тобой… Общаюсь… М-м…       Флинс вопросительно смотрит на него, не понимая этой реакции. Ему кажется, что Иллуги о чëм-то умалчивает.       — Мы встречались, — Иллуги бормочет, нежно улыбаясь. Руки его сцеплены, и он стукает указательными пальцами друг о друга. — Или встречаемся… В смысле, мы не расставались.       Флинс не понимает. Иллуги морщит лоб.       — Прости, я тебе, наверное, только голову морочу…       — Всë в порядке.

      IX.

      Флинс чувствует себя почти важным и нужным, но вместе с тем таким виноватым.       Как будто он пытался уйти незаметно, но это было замечено, и теперь он столкнулся с этим: лёгкое осуждение, лёгкое разочарование и вместе с тем любовь и облегчение от того, что он жив. Чуждые чувства.       Флинс слышит много слов любви и о том, как по нему все скучали, и из-за этого Флинс чувствует странное, липкое и неприятное ощущение внутри себя.       Ему мерзко от самого себя.       Его любят, его любит Иллуги, но он сам никого не любит и не помнит, он не знает, какие чувства испытывал и должен испытывать. Так как же он может ответить на эту любовь, если он вообще ничего не чувствует?       Напоследок Иллуги его обнимает. Крепко обхватывает за шею, утыкается лицом куда-то в голову. Флинс неловко обнимает его в ответ, стараясь, чтобы капельница не вырвалась из его руки.       — Не волнуйся, — Иллуги шепчет ему в висок. — Всë будет хорошо. Слышишь? всë будет хорошо. Я с тобой. Я тебя люблю.       В этом-то и проблема, с горечью думает Флинс. Иллуги, Варка, все их знакомые — все они знают, знают его. Но он их не знает. Он ничего не помнит, и из-за этого само его присутствие здесь кажется жестокой насмешкой. Ему становится всё больнее и больнее.       …Может, миру было бы лучше, если бы он попросту умер, так и не придя в себя.

X.

      Ночью Флинсу снится мост.       Он стоит на парапете. Ветер треплет длинные волосы. Вода внизу чёрная, маслянистая, с редкими бликами фонарей.       Он не помнит этого места. Но тело помнит: ладони липкие от пота, сердце колотится где-то в горле, и в голове — не пустота, а звон. Такой громкий, что хочется зажать уши.       Он делает шаг и       просыпается.       Медсестра склоняется над ним, встревоженная.       — Вы кричали во сне, — говорит она. — Кошмар приснился?       Флинс смотрит на неё мутными глазами.       — Не помню, — говорит он.       Но остаётся липкое ощущение. Не грязи — страха. Настоящего, животного.       Он смотрит в потолок и боится засыпать снова.

XI.

      Иллуги приносит ему книги. Они немного потрёпаны, и их явно читали не один раз, но Флинс не помнит их содержания, поэтому они для него как подержанные, бэушные книги, приобретённые по дешёвке на барахолке, но всë же в какой-то мере новые.       Книги, которые принёс Иллуги, — чопорные дэнди викторианской эпохи и глумливые русские классики второй половины девятнадцатого века: Достоевский, Толстой, Чехов.       Иллуги болтает о том, как у него прошёл сегодня рабочий день (насколько Флинс понимает, Иллуги занимается чем-то связанным с инженерией), и справляется о самочувствии Флинса.       — Надеюсь, тебя скоро выпишут. Я по тебе соскучился, — Иллуги улыбается и поясняет: — Мы живём вместе.       Это радует. Флинс немного думал о том, что будет после выписки, и пришёл к выводу, что он один быть не хочет.       …Он боится, что сделает с собой что-нибудь ужасное.       Флинс пытается сосредоточиться на чертах лица Иллуги, как будто они пробудят в нём какие-то воспоминания. Однако, как бы он ни старался, в голове по-прежнему пусто.       Пустота.       — …Варка в запое. Не знаю, что случилось в этот раз.       — Варка…?       — Приходил, помнишь? Высокий такой, — и Иллуги поднимает руку, показывая насколько Варка высокий относительно него.       Флинс медленно кивает.       — …Кажется, да. Он… какой-то странный.       Иллуги сникает.       — У него взгляд такой… неприятный…       — Э-э, ну… У меня с ним довольно сложные отношения, — Иллуги вздыхает. — Твоей вины в этом нет, не волнуйся.       Флинс не очень понимает, что не так, и не чувствует себя виноватым, ведь он ещё не знает деталей.       — Я вроде говорил, что мы с тобой встречаемся… Ну, мне кажется, ты ему нравишься, и он злится из-за того, что ты видишь его не более, чем хорошего друга, и что ты в отношениях со мной.       Флинс кивает, хотя ничего не понимает.       — То есть, — говорит он медленно, — Варка злится, потому что я с тобой, а не с ним?       Иллуги криво улыбается, дёргает плечом.       — Если совсем грубо — да. Но он не злой. Просто… ему не повезло.       Флинс смотрит на свои руки и почему-то ему хочется их спрятать.       — А я? — спрашивает он. — Я его любил?       Иллуги молчит. Слишком долго. Потом встаёт, поправляет край больничной простыни.       — Ты его ценил, как хорошего и верного друга.       — Понятно, — бормочет Флинс, отводя взгляд.       Иллуги нежно целует его в лоб.       — Час посещения уже заканчивается… Я завтра приду пораньше.       — Хорошо.       — Я люблю тебя.       — Ты всë время это повторяешь.       — Но это же правда, — Иллуги улыбается. — Я безумно тебя люблю.       За что?       Иллуги уходит. Он машет на прощание рукой. Флинс пытается скопировать жест.

XII.

      Что-то знакомое, но слишком далёкое, чтобы пощупать. Что-то важное, но утерянное в глубинах его памяти. Мозг — это такая странная штука. Два пути: пересади себе тридцать третий ген и стань умнее или сделай лоботомию и стань безмозглым овощем.       Помассируй свои бесполезные извилины.       Флинс уже почти свыкся с тем, что ничего не помнит.

XIII.

      Иллуги снова обнимает его. Флинсу это кажется знакомым. Психиатр, который на самом деле по образованию кардиолог, говорит, что это мышечная память. Типа, тело Флинс помнит такие прикосновения. Круто такое помнить. Точнее, не забыть. Память. Иметь память.       — Мне жаль, — Флинс шепчет. Он чувствует себя так плохо, так виновато. — Я знаю, что поставил вас всех в трудное положение.       — Всë в порядке, — Иллуги вздыхает. — Не волнуйся. Мы справимся. Ты не один.       …       — Я тебя очень, очень люблю.       Флинс прикусывает губу, и ком в его горле становится ещё больше. Он не смеет снова посмотреть на Иллуги. Он не заслуживает этих слов и тем более этой любви.       — Что, если я не вспомню? Никогда больше не вспомню?       Иллуги не отвечает.       Иллуги не отвечает?       Флинс чувствует, как на его глаза наворачиваются слезы — горячие и горькие. В его узкой груди — буря чувств. Вина, боль, стыд и печаль. Такая сильная печаль, целый океан тоски, которые выливается в этот странный мир через его слёзные железы.       Ему кажется, что они все его обманывают. Ведь как они могут любить его, если он теперь для них просто незнакомец — да, незнакомец, к которому они очень привязаны, и он не понимает почему. Это как привязаться к сидящему рядом с тобой пассажиру автобуса — полюби его помятое жизнью желтоватое лицо с усами, потрёпанный, запыленный костюм и чёрный мокрый зонт.              Флинс плачет. Иллуги вытирает его слëзы.       Флинс не знает, что, чёрт возьми, творится у него в голове, почему он пытался покончить с собой, кто все люди, о которых ему говорят, что когда происходило и вообще на него так внезапно валится целая куча всего — его неизвестная ему самому жизнь, его неизвестные знакомства, неизвестные деяния и всë, всë, всë, оно громоздится огромной башней над ним, выше его головы, и Флинс не знает, что ему делать.       Ему кажется, что он тонет, и это море, полное бензина. Одна спичка — и Флинс там сгорит заживо, поглощённый непониманием, отчаянием и болью. Резонанс.       Ведь в его груди и голове так пусто, а этот мир, который он когда-то построил вокруг себя уютным гнездышком, в одночасье превратился в огромное и страшное место.

      XIV.

      Флинс ест виноград без косточек. Ему такой нравится, он сладкий и вкусный. Иллуги говорит, что Флинсу и до инцидента нравился такой виноград. Может, пробуждаются воспоминания?       Флинс не знает, конечно. Как он поймёт, что память к нему вернулась? заиграет Бах? пойдёт сценический дым? на фоне что-то взорвётся, и старый BMW эпично перевернётся при падении с края каньона (звучит как американский экшн про преследования, индейцев и кактусы годов эдак 2000-х)?       …       Флинс часто пытается представить какие-то эпизоды своей жизни.       И Флинс боится, что он поверит в эти выдумки, и они займут место его настоящих воспоминаний, и он больше никогда не вспомнит.       Никогда — это долго, думает Флинс.

XV.

      Его выписывают.       Они идут до дома пешком. Флинс вертит головой по сторонам, смотрит на здания, на проносящиеся мимо машины, на прохожих, на вывески, но ничего не кажется ему знакомым. Полная дезориентация.       Он может полагаться лишь на Иллуги, который держит его за руку.       Солнце сидит на крышах небоскрёбов.       Их дом выглядит довольно уютным. Это двухкомнатная квартира с небольшой кухней. Флинс бродит по ней, трогает всë подряд. Иллуги готовит ужин.       На стенах — фотографии, пара картин. На полках — книги, фигурки, всякие безделушки. В серванте есть красивая посуда. Везде порядок. Похоже, Иллуги любит чистоту.       — Кирюш, иди есть, — зовёт Иллуги с кухни.       Кирюша. Звучит странно — слишком мягко, слишком по-домашнему. Флинсу кажется, что это имя принадлежит кому-то другому, но он уже запомнил, что это ласкательная форма его имени.       — Сейчас, — отвечает Флинс, хотя не двигается с места.       Он стоит посреди комнаты, рассматривает фотографию на стене. На ней двое: Иллуги и он сам. Флинс. Они сидят то ли в беседке, то ли на веранде, и Флинс нежно приобнимает Иллуги за талию и выглядит счастливым. Длинные волосы собраны в высокий хвост; улыбка такая нежная и приятная.       Он не помнит этот день. Не помнит это место.       — Кирюш! — снова зовёт Иллуги, уже настойчивее. — Остынет.       Флинс идёт на кухню.       Пахнет жареным луком и ещё чем-то тёплым, домашним. Иллуги хлопочет у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На столе уже стоит тарелка с нарезанным хлебом и банка сметаны.       — Садись, — Иллуги кивает на стул.       Флинс садится.       Иллуги ставит перед ним тарелку с супом. Жёлтым, с лапшой и кусочками курицы.       — Ешь, — говорит Иллуги, садясь напротив. — Ты так исхудал. Мой долг — тебя откормить.       Флинс берёт ложку и помешивает суп. Пар вьётся спиралью.       …Солёное, но не в плохом смысле. Флинсу сначала кажется, что суп пересолен, но с каждой ложкой становится немного легче.       Ему кажется, что он впервые ест горячее блюдо, которое имеет вкус. В больнице всë было похожим на воду.       Иллуги жуёт хлеб, обмазанный холодной сметаной. Откуда-то из-за стен играет музыка. Наверное, у соседей.       — Вкусно, — говорит Флинс. — Спасибо.       Иллуги улыбается, и изгиб его губ сквозит ностальгией.       — Тебе раньше нравился этот суп… Ты вообще любил мою стряпню. Даже шутил, что я буду твоей malewife, ха-ха…       Флинс кивает. Ему нечего на это ответить. Он не помнит, что он любил.       Он ест молча. Иллуги тоже молчит и приступает к супу.       — Ты какой-то… не такой, — наконец говорит Иллуги тихо.       Флинс поднимает глаза.       — Какой?       — Не знаю. Отстранённый. Как будто тебя здесь нет.       Флинс смотрит на свои руки, сжимающие ложку.       Бледные длинные пальцы. Чужие пальцы.       — Меня здесь и нет, — говорит он. — Я не помню, кто я. Я не помню этот дом. Я не помню твой суп. Меня нет, Иллуги. Есть только тело, которое ест и дышит.       Какая-то очень чужеродная мысль, возникшая из ниоткуда. Флинсу она кажется неправильной, как будто он никогда не озвучивал такое, как будто её не должно быть в принципе.       Иллуги отводит взгляд.       — Ты здесь, — шепчет он. — Я знаю.              Флинс хочет сказать, что это неправда, что он пустой и полый, как воздушный шарик, нет, ещё более пустой, но молчит.       Вместо этого он ест суп.       — Вкусно, — повторяет он.       Иллуги грустно улыбается. Флинс на секунду оглядывается назад и смотрит в окно. Там, за гранью стекла, темнеет. Где-то далеко светятся окна других домов — чужие, непонятные.       Его собственный дом. Чужие окна.       Флинс доедает суп.       — Ещё хочешь? — заботливо спрашивает Иллуги.       — Нет, спасибо.       — Чай будешь?       — …Давай.       Иллуги ставит чайник, убирает со стола, достаёт две кружки, заварник, зелёную коробочку с заваркой, сахарницу, печенье.       Зелёный чай с клубникой и белым персиком.       Иллуги заливает заварку кипятком; поднимается ароматный пар.       Флинс вдыхает его, больше, ещё больше, столько, сколько вмещают лёгкие. Он не чувствует ни щелчков, ни триггеров, но ему нравится этот нежный запах.       Иллуги разливает заварку по чашкам, доливает в каждую холодной воды из кувшина.       — Тебе сахар добавить?       — Мне нравилось пить чай с сахаром?       — Ага. Твоя маленькая слабость.       — Добавь тогда. Спасибо.       Они пьют чай. Флинсу нравится. Есть какое-то ощущение спокойствия и уюта.       — Кирюш…       — М-м?       — Скажи, — Иллуги выглядит довольно смущенным, — ты сам хочешь спать или со мной…? В смысле, ты не против? Я могу уйти в гостиную.       — Не против, — Флинс слышит свой голос будто со стороны. — Ты… обычно спал со мной? Раньше?              Иллуги кивает, теребя край своей футболки.       — Почти всегда. Ты говорил, что тебе спокойнее, когда я рядом. Что я твоё… — он запинается, улыбается как-то болезненно-нежно. — Твоё успокоительное. Или что-то типа того…       Флинс смотрит в свою чашку. Чай почти допит. На дне остался сахар, не успевший раствориться.       Много сахара.       — Я не помню, спокойно мне было или нет, — говорит он честно. — Но… ты можешь остаться. Если хочешь.       Иллуги так резко выдыхает, что Флинс начинает думать, что он задержал дыхание в ожидании вердикта.       — Хочу.       Они заканчивают чаепитие.       Иллуги сует всю посуду в посудомойку, крутится ещё чего-то, идёт в ванную. Флинс слоняется без дела.       Иллуги отправляет его в ванную тоже и даёт ему новую зубную щётку — синюю, с мягкой щетиной. Флинс чистит зубы, смотрит на своё отражение в зеркале. Янтарные глаза смотрят настороженно. Длинные волосы спутаны, висят вялыми, печальными прядями. Он трогает их пальцами.       Чужие.       Горячая вода приятно освежает тело.       Иллуги уже в спальне, переодетые в пижаму — мягкую, серую, с длинными рукавами. Стелит одеяло, поправляет подушки.       — Твоя сторона — слева, — говорит он, кивая на кровать. — Ты всегда там спал.       Флинс кивает и ложится. Простыни пахнут стиральным порошком и чем-то сладковатым — может, тем же чаем, может, самим Иллуги, и Флинс рад, что не чувствует это больничный, формалиновый запах.       Тело проваливается в мягкий матрас.       Иллуги выключает свет. Ложится рядом, не касаясь. Флинс некоторое время ëрзает, пытаясь найти удобную позу.       — Мне можно тебя обнять? — шепчет Иллуги в темноте. — Или это будет странно?       Флинс чувствует тепло, исходящее от его тела. Сам он холодный.       Порождение снега и льда.       — Не знаю, — отвечает он. — Если хочешь, обнимай. Я не против.       Иллуги осторожно, медленно, будто боясь спугнуть, придвигается, прижимается к его спине.       Флинс лежит не двигаясь.       В голове пусто.       Где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, что-то слабо шевелится. Не мысль. Не чувство. Так — намёк на то, что однажды здесь могло быть чувство.       — Спокойной ночи, Кирюш, — шепчет Иллуги.       — Спокойной ночи, — отвечает Флинс и закрывает глаза.       Ему ничего не снится.

XVI.

      Абрикосы уже отцвели, и нежные лепестки опали. Из почек пробиваются сочные зелёные листья.

XVII.

      Иллуги окружает его лаской и заботой. Флинс посильно помогает ему по дому. Иллуги такой трудяшка, всë время что-нибудь делает.       — Может, передохнешь? Ты отдраил все комнаты до блеска и скрипа.       — Я хочу ещё окна помыть. Принесешь аммиак? Он в ящике с лекарствами, а ящик с лекарствами на нижней полке в серванте.       — Нет. Посиди спокойно хоть немного.       Иллуги смеётся.       — Ничего не меняется. Ты всë так же мешаешь проявляться моему трудоголизму… Ладно. Сделаешь чай?       — Конечно.       Флинс в основном приносит, подаёт и относит обратно, а ещё накрывает на стол и заваривает чай. Ему нравится, когда руки чем-нибудь заняты.       Приятное чувство полезности.       — Что будем делать вечером? — спрашивает Флинс.       Иллуги задумывается.       — Не знаю. Может, пойдём погуляем? Повожу тебя по памятным местам и всë такое. Вдруг у тебя память пробудится?       Флинс не знает, но готов попробовать.       Они бродят по улицам, по магазинам, сидят в кафешке и едят пирожные (Флинсу понравился «красный бархат»).       Иллуги ведёт его по набережной.       — Здесь мы часто гуляли, — говорит он, показывая на чугунные фонари и серую плитку. — Ты любил смотреть на воду. Говорил, что она успокаивает.              Флинс смотрит на воду. Она чёрная, маслянистая, с редкими бликами фонарей.       Как во сне.       — Не помню, — говорит он.       — Я знаю, — тихо отвечает Иллуги. — Но вдруг…       Они идут дальше. Иллуги показывает здание скучное серое художественной школы, где Флинс будто бы учился. Потом парк, где они кормили голубей. Потом маленький мостик через канал, на котором они когда-то целовались или что-то такое.       Флинс смотрит, кивает, но в голове — пусто. Только мелодия из рекламы, которая уже начинает забываться.       — Прости, — говорит Иллуги, когда они садятся на скамейку. — Я, наверное, давлю на тебя. Просто я так хочу, чтобы ты вспомнил хоть что-нибудь…       Флинс молчит. Смотрит на свои руки, лежащие на коленях. Бледные пальцы. Чужие.       — Я хочу, — неожиданно для себя говорит он. — Тоже хочу.       Иллуги поворачивается к нему. В глазах — надежда.       — Правда?       — Правда. Потому что… — Флинс запинается, подбирает слова. — Потому что я не знаю, кто я. Я хочу понять…       Понять, что он такое.       Иллуги сжимает его руку.       — Ты узнаешь. Обязательно.       Флинс не отвечает. Он смотрит на воду. Она кажется ему знакомой. Не воспоминание — так, тень от воспоминания. Как будто он уже сидел здесь, на этой скамейке.       — Иллуги, — говорит он медленно. — А Варка… он тоже здесь гулял с нами?       Иллуги замирает.       — Иногда. Да. Но чаще мы были вдвоём. Он… он не любил, когда мы обнимались при нём.       Флинс кивает.       — Когда мы узнали, что ты в больнице, мы сразу приехали и много ругались в приёмной. Он решил, что это я довёл тебя, — Иллуги вздыхает. — Но на деле я не знаю, почему это произошло.       …       — Ты не думай, что я пользуюсь твоим состоянием и пытаюсь тебя ввести в заблуждение или что-то вроде того… Я правда не знаю, как так вышло. Ты просто ушёл ненадолго погулять и не вернулся.       …       — Иллуги, — снова говорит Флинс. — А что, если я никогда не вспомню?       Иллуги молчит, долго молчит. Потом пожимает плечами.       — Тогда мы будем создавать новые воспоминания.       Флинс смотрит на него. На родинку под глазом. На красную серьгу, качающуюся на ветру.       — Ты странный, — говорит Флинс. — Я тебя не помню, а ты меня любишь.       — А ты не странный? — улыбается Иллуги. — Ты меня не помнишь, а позволяешь себя обнимать.       Флинс хочет сказать, что это не любовь, нет, что ему просто тепло и спокойно, но — молчит.       Они встают со скамейки. Иллуги тянет его за руку.       — Пойдём. Я хочу показать тебе ещё одно место.       Они идут через парк, мимо фонтана, мимо старых лип. Иллуги останавливается перед высоким зданием с колоннами.       — Здесь была твоя первая выставка, — говорит он. — Ты так волновался, что мне пришло дать тебе успокоительное… А потом твою картину купил какой-то коллекционер из Франции.       Флинс бессмысленно смотрит на здание, построенное в стили эклектики.       — Внутри сейчас что-то есть? — спрашивает он.       — Нет. Закрыто.       — Понятно.       — Ты не устал?       — Немного.       Они много ходили. Ноги уже начинают гудеть.       — Тогда пойдём домой.       Они возвращаются затемно.       Иллуги готовит ужин, Флинс сидит на стуле, смотрит, как он режет овощи.       — Можно я помогу? — спрашивает Флинс.       — Конечно, — улыбается Иллуги. — Нарежь хлеб.       Флинс берёт нож. Руки двигаются уверенно, хотя он не помнит, как резал хлеб. Тело помнит.       Мышечная память.       — Знаешь, — говорит Иллуги, не оборачиваясь. — Я боялся, что ты меня возненавидишь.       — За что?       — За то, что я не уберёг тебя. Ну… ты же спрыгнул, а я не доглядел, что с тобой что-то… не то.       Флинс кладёт нож.       — Ты не виноват, — говорит он. — Я не знаю, почему прыгнул. Это не твоя вина.       Иллуги всхлипывает, но не плачет.       — Спасибо, — шепчет он.       Они ужинают, пьют чай, потом ложатся спать. Иллуги снова обнимает его со спины. Флинс чувствует тепло.       В голове пусто.       — Спокойной ночи, Кирюш, — шепчет Иллуги.       — Спокойной ночи, — отвечает Флинс.

XVIII.

      Они сидят в маленьком сквере на скамейке. Солнце уже садится, деревья отбрасывают длинные тени. Флинс смотрит на пустые качели, качающиеся от ветра.       — …а там ты однажды упал в фонтан, потому что спорил со мной, что пройдёшь по бортику, — Иллуги смеётся, но смех выходит натужным. — Ты был пьяный в стельку. И Варка потом тебя вылавливал, а ты брыкался и кричал, что ты русалка.       Флинс поворачивает голову.       — Я кричал, что я русалка?       — Ну… — Иллуги краснеет. — Что-то типа того. Ты вообще очень весёлый, когда пьяный.              Флинс пытается представить, но у него не получается.       — Жаль, я не помню, — говорит он.       И правда жаль. Ему кажется, что пьяный Флинс был кем-то, кого он хотел бы знать.       — Может, напьёмся как-нибудь? — предлагает Иллуги с надеждой.       Флинс смотрит на него. Иллуги серьёзен. Его голубые с карим ободком глаза блестят в вечернем свете. Родинка под левым глазом кажется маленькой звёздочкой.       — Хорошо, — говорит Флинс. — Давай как-нибудь напьёмся.       Иллуги весело улыбается.       — Отлично. На выходных позовём Варку, он Лоэна с собой притащит, и затусим. Как в старые добрые времена или что-то такое.       Флинс не знает, кто такой Лоэн, но он не против.

XIX.

      Флинс листает альбомы.              Тот, который сейчас в его руках, забит разносортными фотографиями, начиная от профессиональных, снятых, когда Иллуги был ещё несоображающим ребёнком, запакованным по всë голубое лишь по факту наличия хуя, и заканчивая любительскими, сделанными полгода назад.       Флинс, Варка и Иллуги держатся за руки и стоят у ворот школы — огромное, унылое здание из белых блоков (похоже, они учились вместе). Фотографии кошки, сидящей в салатнике. Флинс и Иллуги на фоне огромного указателя, какие стоят у въезда в города, и где-то на заднем плане что-то похожее на автобус. Флинс на выпуском в компании своих кентов: Иллуги в довольно откровенном боди и джинсах и Варка, помятый от лица до рубашки. Ещё одна таинственная фигура с нервозной улыбкой и мутным взглядом — согнутыми пальцами показывает викторию.       Флинс спрашивает у Иллуги, кто это.       — Это Лоэн. Помнишь, я о нём говорил…? Он странноват, но в целом хороший.       — М-м… Понятно.       Потом только Флинс с Лоэном и Варкой. Он стоит посередине — милое сладенькое пирожное в пышной рубашке; Варка примостился слева, тяжело привалившись рукой на узенькое плечо Флинса и держа в руке банку пива, и показывает пис на уровне сердца. Лоэн с криво надвинутой кепкой и весь в чёрном с кислотно-зелëной электронной сигаретой курит, пуская вокруг них щекотливый дым, наподобие тумана вокруг их таинственных персон. Также в кадр случайно попадает старый усатый бармен, натирающий фужер, и неоновые розовые витиеватые лампы, похожие на змей или спагетти — Флинс это ест на обед довольно часто. Иллуги не любит чистить картошку, оттого они её едят пореже.       Флинс вытаскивает фотографию и переворачивает. На обратной стороне несмываемым чёрным маркером:

      «ЭТО ЛАЙФСТАЙЛ

      06.05.20XX»

      Это лайфстайл.       Лайфстайл?       Честно говоря, Флинс думал, что он всю свою жизнь был довольно тихим и не особо приметным… Ладно, его внешность довольно колоритна.       Фотографии в альбоме меняются. Теперь на них только Иллуги и Флинс. Они стоят в обнимку, держатся за руки, рядом с какой-то картиной… Вот сидит Иллуги — миловидный и такой лакомый, что хочется достать фото и лизнуть и почувствовать сахар на языке. Рядом с ним, покровительственно положив руку на спинку стула, на котором сидит Иллуги, стоит сам Флинс с острыми, слегка изнеможденными чертами лица.       Флинс о чëм-то думает.       (что-то знакомое, что-то знакомое, ещё чуть-чуть, и он начнёт понимать, всего сантиметр нити между прошлым и настоящим, пожалуйста…)       Флинс листает дальше. Дальше — ложное понятие. Альбом заканчивается: пустые листы с прозрачными чехлами для фотографий.       Он закрывает альбом.

XX.

      — Можно я что-нибудь нарисую?       Иллуги выглядит удивлённым, но вместе с тем обрадованным. Он достаёт из кладовой плотную бумагу, кисти, краски, карандаши, ластики… Флинс не ожидал, что у него столько всего для рисования.       — Я могу тебе холст и мольберт достать, если хочешь, — предлагает Иллуги.              — Не надо, спасибо, хватит и бумаги.       — Как скажешь.       Иллуги, особо не сдерживая привычного для себя порыва нежности, чмокает Флинса в щеку, а потом, отстранившись, осознаёт, что забылся и бормочет извинения. Флинс пытается заверить его, что всë в порядке.       Флинс пытается что-нибудь нарисовать.       Карандаш в руке лежит неплохо, вполне удобно и, кажется, привычно. Но проблема в другом: он не знает, что нарисовать.       Он оглядывается в поисках какого-нибудь интересного предмета, но всë внезапно начинает казаться скучным.       Флинс смотрит в окно и видит высокое бескрайнее небо. Голубизна плещется в десятках километрах над землёй.       Флинс рисует небо голубо-синее, добавляет перья облаков.       Потом ещё одно. И ещё. И ещё.       Он вспоминает недавние прогулки и закаты, которые он видел с Иллуги в те дни. Он вспоминает рассвет, который застал сегодняшним утром.       Он рисует небо раз за разом, и результат его вполне удовлетворяет, но всë же…       Раздор в его душе никуда не делся.       Иллуги заглядывает ему через плечо, но никак не комментирует изрисованные листы, лишь улыбается с неким облегчением.

02.03.25 — 11.04.26

(rewrite: 10.04.26 — 11.04.26)