Об исцелении и примерении

Мира была девочкой сложной. Она ненавидела, когда ей заглядывали в глаза в поисках чего-то на что ответить не могла. Ненавидела ложь, полуправду и предательство самого себя. У неё было также правило: требуешь — соответствуй. Но она его предала, когда подняла лунный клинок, направив на дорогого ей человека. Теперь же сердце, заполошной птицей металось по грудной клетке, будучи наполненым страхом и злобой на саму себя. Её история — полюбившаяся фанатам сказка о силе характера и воле. О том, как идя наперекор собственной семье можно обрести счастье. Только вот за этой историей — сотни поражений, разбитых зеркал и переклееная ваза. Ей казалось, что это всё позади. Что прошлое не даст о себе знать. Но оно вновь и вновь объявлялось, проносило чемодан разбитых надежд и, укутываясь в шарф из списка её ошибок, махало ей рукой. Мира прикрывает глаза, лишь бы не видеть многочисленые всплывающие на экране сообщения Зои. «Её проблемы — её ответственость» — ещё одно правило. Она не хочет слушать, что всё хорошо, когда это не является правдой. Рождённая до безобразия придирчивой и мнительной, Мира замечала всякое, вплоть до неаккуратного маникюра и полутонов голоса. Мать говорила, что она невыносима в своей правде, а знакомые старались избегать длительного нахождения рядом. Мира их не обвиняла, но замечать не переставала. И неровные швы на группе Хантрикс она видела столь же отчетливо, сколь голубой Ханмун. Новости пестрели своими предположениями о разладе группы. Боби не унимался, попеременно разбираясь с бюрократией и названивая Зои. Та, в свою очередь, продолжала улыбаться и пыталась вывести их с Руми на диалог. От этого мельтешения и агитаций быть «хорошими» болела голова. Мира была песимисткой, что сильно сказывалось на её мыслях. И потому разлад своих правил и действий переживала тошнотворно: сидела по три часа в ледяной ванне и не появлялась дома ночами, блуждая в закоулках города (и разума тоже). От мысли о студии её воротило. Мира чуствовала как закипает каждый раз, когда рядом появлялась отточеная годами маска добродушия и оптимизма Зои: столь безукоризненой она казалась несмотря на все обстоятельства. Но гораздо хуже становилось от взгляда на Руми. Та, будто бы не замечая их греха предательства, улыбалась, веселилась и вообще жила своей новой счастливой жизнью. Она каждый день начинала с тренировки, неприкрывая узоры (что рефлекторно вызывали ужас и апатию у Миры), и заканчивала его отсутствием в студии и общежитии. Словно девочки перестали быть частью её жизни, словно демон-Жнец теперь её главный приоритет. Мире думалось, что хуже быть не может. Не тогда, когда в твоей жизни три часа беспокойного сна, пятнадцать часов истерики и шесть убийств демонов. Не в случае трясущихся рук, нахмуреных перманентно бровей и сжатых до скрипа зубов. И вот, после очередной бессонной ночи, она стояла в переулке, бросив пакет с продуктами на асфальт и приняв боевую стойку (или её слабое подобие). Перед ней находился демон, неуклюже замерев перед врагом. Романс — так звали того глупого жнеца из группы, с диким блеском в глазах. У него были брови в разлёт и сутулая спина, которую он отчаянно прямил притворяясь человеком. Он одевался приторно мило, словно пытаясь сыграть самого фальшивого человека в мире и укладывал в волосы в жуткую причёску, которая, как Мира знала, была популярна среди парней. Вылизаный внешне он напоминал жуткую куклу с эффектом зловещей долины. В его глазах была одна фальш, а улыбка приклееная к лицу напоминала зловещий оскал. Мира скалится умела лучше. Словно одичалая, она вливала в эту улыбку всю боль и ненависть накопившуюсь за время прошедшее с премии. Настроение итак колебавшееся между нулем и минусом, окончательно приняло решение пробить дно. Лунное лезвие воплотилось в руках и засияло, адреналин всхлестнул в крови и Мира усмехулась. Она была готова к изгнанию очереной злобной твари. Тварь напротив наконец отмерла, сжалась, отступив на шаг. И Мира у видела в этой кукле страх. А перед глазами так не вовремя всплывает покалеченный Джину, которого Руми ласково придерживала всматриваясь в глаза. Та верила ему, а Мире казалось абсурдом, что демоны тоже имеют чувства. Она никогда не видела страха у демонов прежде. Их удел ненависть. Но почему-то здесь и сейчас ей казалось, что она ещё не видела такого отчаяния забитой в угол крысы у демонов. А этот именно так и выглядел: в потрёпанной розовой одежде, с взъерошенными волосами. Она мотает головой, проворачивает копье для лучшего угла атаки. Блеск лунного клинка отражается в желтых зрачках демона, перед глазами мелькает образ Руми. Ей вспоминается весь ужас и отчаяние той ночи. Как одно решение легким ветерком снесло весь карточный домик её жизни. Как земля полетела у неё из-под ног и так и не вернулась по сей день. И Мира совершает большую глупость. Она отпускает его.

***

Они мирятся с Руми. Возможно иногла полуправда — лучшее что могут они предложить друг другу. Руми улыбается легко, смотрит куда-то всторону и в её движениях и полутонах виднеется какая-то великая мудрость. Мире кажется при ней творится великая история, безумно удивительная, но не понятная даже её цепкому взору. Она прикрывает веки, не желая думать, что может ожидать их в будущем. Додумалась уже. Зои опять кромко смеётся, сбивчиво что-то объясняет и Мира старается тоже включиться в диалог. Пускай легкость той тошнотворно оседает на стенках черепа. Мира старается сделать вид, что всё хорошо. Не думать о синяках под глазами и нервных движенях Зои, своем недавнем поступке и тем более о красных пятнях чуть виднеющихся из-под куртки Руми. Она предпочитает просто смотреть и непридавать значения. В конце концов все выглядит так как должно было быть. Разбитую вазу нельзя склеить, но можно заменить её новой более прочной. Только вот осколки прошлой всё ещё колятся тревожным сном по три часа.

***

Они вновь встречаются в каком-то жутко пустом переулке ночью. Вернее Мира натыкается на него в своих бессоных блужданиях. Думает, что этот ярко-розовый демон — вероятно по природе своей ночной житель. А ещё на мгновение ей кажется, что он выглядит потеряно. Растрёпаный, безуспешно пытающийся разобраться с автоматом с напитками, он фальшиво улыбаелся себе в отражении луж. Мира старется сделать вид что не замечает этого. Не замечает как он ходит по городу и никогда никуда не возвращается, уходя в самые дальние закоулки. Как он здоровается с кошками и избегает людей. Мира боится за ним наблюдать, чувствует, что если её поймают произойдёт что-то страшное. Только вот почему-то всё равно следует. А потом снова. И есть в её движении за ним какое-то отчаянное желание понять то, что в жизни бы не признала не будь всей ситуации с Руми. Мира решает наблюдать и она видит. Видит, что за разлётом бровей, смазливым лицом — холодная жестокость. Внимает его слова и отношение к людям, когда они на него смотрят, и когда не видят. Само очарование дьявола и безразлично стекляные глаза. Разочаровано вздыхает, словно ждала чего-то другого. Демон всегда останется демоном. Но странным, до дури странным демоном. Он рисует мелками в переходах, покупает в круглосуточных журналы и диски, наблюдает за кошками на крыше и ворует фрукты в лавках. А ещё у него оказывается жильё — небольшая квартира под крышей с большим и единственым круглым окном на всё пространство. Она не совсем может осознать каким нечестным способом он её получил, но лишь надеется, что прошлые владельцы не мертвы. В какой-то момент Мира понимает, что превратилась в сталкера. Словно одержимая она наблюдает за ним, следит будто тот может нанести удар по Хонмуну в одиночку или подкрасться и убить. Словно он мог сделать всё то, чего так боялась Мира. Можно ли сказать, что он стал её личным кошмаром? Мира не занала. Ей просто не хотелось признавать, что тот давно в опале вместе с остальными выжившими Жнецами (а выжил ли кто-то кроме него и Джину?) и всё, что у него есть — его очарование, пара модных шмоток и студия подкрышей. В ней он, кстати, проводил всё оставееся время днём, отсыпаясь после ночных прогулок. И всё же, Мире было многое непонятно в этом розовом демоне и от незнания его истин, она желала видеть в нём врага. Ведь враг — это понятно, его нужно устранить. Что делать с чувствующем и разумным демоном она не знала. Почему любит розовое, почему его тянет на улицу по ночам, почему он разговаривает с кошками? Боги, это было так глупо. Но Мира всё ещё наблюдала за ним и кошкой, с которой он любовно бормотал последние пару минут. Всё больше и больше обращая внимания на детали. Всё больше веря словам Руми. Ей это не нравилось, но остановить это падение она уже не могла. — Почему ты вечно следишь за мной? Ей потребовалось время чтобы понять, что он обращается к ней. Мира встрепенулась, готовая сорваться с места и скрыться. Но вовремя остановилась: её уже заметили, глупо пытаться сделать вид, что это не так. — В прошлый раз я не убила тебя. Он повернулся и посмотрел на неё стекляным взглядом с приклеенной улыбкой. — И я должен сказать тебе спасибо? — Нет, потому что я убью тебя в этот. — Оу, это печально. Они оба замерли, никто не двигался. Только кошка словно не чувствуя опасности от демона вилась об ноги мурча. Ночь была холодной, а он стоял в одной тонкой рубашке, ествествено, розовой и неосознанно потирал замерзающие руки. Мира тряхнула головой отгоняя от себя лишние мысли, заметив движение Романс ожил. Развернулся полностью к ней, пихая руки в карманы и очаровательно улыбнулся: — Сходишь со мной на свидание? Никто не сдвинулся с места. Мира смотрела на него шокировано и злобно. Ей хотелось сказать многое о таких шутках, но, видя кукольную серьёзность в позе Романса, замерла ожидая дальнейших слов. Без последущих сносных объяснений она готовилась распят его медленно и мучительно. — Я хочу научиться этому. То что люди называют моим именем, — терпеливо пояснил он, — романтике. Мира хмыкнула, склонив голову. Она знала эту уловку, выучила за несколько недель слежки. — Но ты демон у тебя не получится, ты — эгоистичное существо, созданое из собственных грязных желаний твоей человеческой жизни. Прислужник Гви-ма, Жнец отнимающий жизни, тебе нет места здесь и никогда- Он борвал её рычание, злобный вкрадчивый голос. — Знаю, но я всё еще здесь, — демон поднял взгляд на небо, — так что я хочу понять, что имел ввиду Джину про второй шанс. Мира его не понимала, но знала, что такое второй шанс. Его дала ей Руми, а она дала его Руми в ответ. — Поэтому, надеюсь ты не против, если демон побудет под твоим контролем в дневном обществе? Разумеется она была против.

***

Он казался нормальным, когда забывался, когда людей становилось слишком много и информацию и движения не удавалось отследить и проанализировать. В такие моменты розовый демон больше не мог юлить и его образ таял на глазах. Он злился на людей, мерзко пытался их подставить подножки и с удовольствием смотрел на страдания маленьких детей, когда те бегая разбивали колени. Мира готова была его убить прилюдно. — Если ты сейчас же не прекратишь улыбаться, я заставлю тебя это сделать более эффективным способом. Демон невозмутимо вскинул бровь. — Брось, я же не жру их души, просто наблюдаю. — Не увиливай, я прекрасно вижу, что ты наслаждаешься. — Даже если и так, — он фыркнул, уже привычным жестом убирая руки в карманы, — разве это не то, что нужно делать на свидании? Мира зарычала, закатывая глаза. Этот демон был не выносим. И пускай он не пил на данный момент энергию душ других людей, Миру он мучил не мало. — Свидание, предполагет взаимное удовольствие от процесса и состредоточеность друг на друге, а не на личных интересах, демон. Ты должен радоваться не чужим страданиям, а тому что рядом я. Мира резко захлопнула рот, понимая как двояко это звучало. Демон расплылся впервые со дня их знакомства не в фальшивой, но всё ещё жуткой улбыке. — Ты даже непредставляешь насколько я рад. — Он схватил её за руки, прижимая их к себе, тем самым подходя непозволительно близко. — А как насчёт тебя? Резкий рывок, удар коленом. Теперь Мира хищной птицей нависала над демоном. Она не чуть не смутившись впилась ему в волосы пальцами и удерживая его голову всё также низко, вкрядчиво прорычала: — Ещё раз коснешься меня без позволения, демон, — отправишься на тот свет. Он зашипел, пытаясь выцепить из хватки Миры свои волосы. Та, отпустила его, отходя на шаг и увиличивая дистанцию. И всё же демон будет демоном, хоть демоном назови, хоть нет. Мире не полагалось себя вести так резко особенно на людях, где могут пострадать гражданские. Но менять что-то было поздно. Оставалось надется, что демон не станет мстить. Впрочем тот и правда не стал: улыбнулся вновь фальшиво и так и продолжил идти на растоянии вытянутой руки. Спустя деяток минут, он прервал молчание: — Меня зовут Романс. Мира скептично выгнула бровь. — А то я не знаю. — От чего тогда называешь демоном? — вопрос был логичный, впрочем как и ответ на него. — Потому что ты демон, разве нет? — Мира остановилась среди шумной толпы. Вопрос настораживал. — Да, но я же не называю тебя человек или охотница, хотя ты таковой явяешься? Он смотрел пристально, чуть нахмурившись. И пускай его стекляный вгляд не выражал какой-то конктретной эмоции, Мира чуствовала неясную тревогу. Он должен быть просто демоном, без имени. Она заранее предпологала, что именно хочет сказать он и всё же решается задать ему вопрос: — Почему это тебя так волнует? — Мне думается, — он заводит руки за спину, отворачиваясь от неё, — что имя это важная составляющая человеческой души. Без имени нет сути. Она усмехнулась. — Но у тебя и так нет души, мне тебе напомнить почему? — слова едкие, как яд. — Но разве второй шанс не предпологает, что даже с отсутсвием души ты можешь быть человеком? И эти слова, слетевшие с его уст пронзают, заставляя сжать руки в кулаки от необъятного страха. Мира чуствовала словно она была бабочкой на булавке. Правда никогда не воспринималась ею так болезнено. Даже тогда, когда Руми впервые упомянула о чувствах демонов. И теперь она стояла здесь посреди оживлённой улицы лицом к лицу со своим страхом. Мира приоткрыла слипшиеся от нервов губы и пробормотала: — Для тебя это так важно? — Да. — Хорошо. Больше они не говорили. Ни она, ни Романс.

***

Романс всё ещё оставался демоном. А их встречи имели странный характер контроля друг друга. Мира злилась и грызла себя за страхи. Романс издевался над людьми и игриво подтрунивал над ней. Иногда он был добр, пускай извращённо и выборочно. Он гладил пушистых кошек, улыбался, когда видел маленьких цветных рыбок и смотрел на Миру иным, не фальшивым взглядом. Словно пытался выслужиться, как приютская собака перед потанциальным хозяином. Мире казалось, что в его глазах рушится мир, но вслух озвучивала только: — Ты абсолютно ужасно одеваешься. Он ей ничего не отвечал, всё ещё разглядывая её. А потом переключался на другие особенности человеческой жизни. Иногда он молчал — Мира тоже. Им обоим ненужны были разговоры. Она смотрела на него с лёгким прищуром всё больше замечая детали. В его движениях и действиях проскакивала дикость. Он отчаянно пытался показаться человеком. Но он им не был. Как-то она спросила у Руми почему она приняла Джину. Та ответила без промедления: — Потому что он искупил свои грехи и покаялся. Мира не была уверена, что Романс вообще осознаёт, что он когда-то согрешил.

***

Одна прогулка превращается в две, а потом и три. И если сначала Мира искала оправдания. То вскоре нашла — Романс опасен для людей. Точка. Она ходит бледной тенью за ним, ищет в его действиях подвох. И не находит. В какой-то момент Романса в её жизни становится слишком много. Он шумным радио врывается в её вечерне-ночную жизнь. Его увлечения резко меняющие каждые два дня производили впечатление, что он подросток вырвавшийся из-под родительского контроля. Ну или демон не видевший белый свет пару столетий. — Ки-ки! Он радостно устремляется в глубь переулка присаживаясь на корточки рядом с тем самым котом, которого она уже видела. Пушистый чёрно-белый он трётся об ноги и мурлычет. Романс подставляет ему руки, но тот унюхивая запах табака противится и отходит. — Понял тебя, бросаю курить, — и говорит это так, словно не выкурил первую в жизни сигарету два часа назад. Кот тем временем найдя потенциальную жертву для мурлыканья прильнул к оторопелой Мире. Романс улыбается ей криво и роется в пакете в поисках консервы. Мира медленно присаживается на корточки, проходясь по шерсти кота. Мягкое мурлыкание растворяет все её беспокойства. И она позволяет прикрыть себя глаза, сделав вид, что всё в порядке.

***

В какой-то момент Мира забывает, что её дело следить за Романсом в социуме. А никак не находится в его доме. Правда вспоминает она об этом оказываясь уже в коридоре. — Ки-ки, я дома! Она удивлённо обращает внимание на мяукающую кошку выбегающую из-за угла. — Ты что взял её себе? — Ага, скажи она милашка, прям как ты. Романс ей подмигивает и Мира закатывает глаза. Эта слащавая фраза исполненая пластиком, была фальшивой вариацией его ответов для всех людей. Образ прочно вжившийся в натуру. Сам Романс не всегда был таким, но иногда, в попытках выбесить её, тн пускал это в ход. — Боги, твоя демоничность отвратительна. — Удивительно, что у тебя это больше не вызывает такого отторжения. — Я не знаю, может это не то, что я хотела бы знать и то о чем думать, но наша ситуация, заставляет меня это делать. Мира разко останавливается, понимая, что открылась слишком сильно. Между её действиями и словами больше не было барьера, она через чур близко к краху. Она близка к тому, чтобы привязаться к Романсу. Из её горла вырвается истерический смешок. Это всё было таким логичным: абсолютно одинокая и опустошённая, нежелающая находиться в студии лишние часы, Мира нашла иной выход — просто забыться, полностью отдаться новой обстановке и новому человеку. Только вот выбрала она не человека. — Эй, всё окей? Она поднимает взгляд и встречается с хитрым лисьим прищуром подведённых глаз и впервые не знает, что чувствует. Она разлепляет онемевшие губы: — Да, пошли поедим рамёна. Романс не любил острую пищу. Это следовало знать Мире ещё со времен того шоу. Только вот, тогда она была занята местью. А теперь — покупала две порции острого рамёна, чтобы в какой-то момент разговора за ужином понять, что Романс отчаянно хватает ртом воздух и сжимает плед в руках. От облизывает губы и диким взглядом вперивается в стол. Мира понимает что происходит две минуты спустя. Она издаёт ехидный смешок и опирается щекой о руку. — Боже, ты такой слабак, это даже не максимальная острота, — она потягивает клубничное молоко с каким-то садистским удовольствием наблюдая за страданиями демона, — знаешь, тебе бы чем-нибудь запить эту остроту. Романс на её слова реагирует. Мира уверена, что того это злит. Она видит как дёргается кадык, как он устремляет на неё дикий демонический взгляд. И замечает в его глазах что-то ещё, что не успевает разобрать. Романс целует. Впивается в её щёки рукою и целует с невероятной настойчивостью. Его язык грубо проскальзывает по зубам и Мира резко дергается отстраняясь. В следующую секунду в Романса летит лезвие, но он уворачивается и смотрит на неё хитро. А Мира заполошно дышит, трогает свои губы словно не веря, что этот наглый демон сотворил, шипит: — Какого чёрта ты творишь? Романс вальяжно тянется, улыбается пошло-красными от острого перца губами: — Я слышал остроту хорошо помогает снять молоко, — он берёт стоящую на столе полупустую пачку — тут немного осталось, я допью? Не дожидаясь ответа он цепляется губами за трубочку. Мира в ответ несвязно рычит, но почему-то глаза неустанно следят за ходящим на шее кадыком. Она хочет злиться, крушить и кричать. Всё идёт не так, как Мира хотела бы и она явно попала в какое-то болото, из которого срочно нужно выбираться. Только вот, сидя на мягком диване, запутавшись в пледе, соприкасаясь коленями и смотря в хитрые демонические глаза выход отчаянно не находился. Её болото пахло клубничным молком и ласково смеясь, накрывало их с головой розовым пледом.

***

У Миры никогда не было ничего. Всё, что она достигала, было её превентивным желанием стать лучше. Но почему-то Мира плавится, когда на неё накидывают плюшевый шарф с отвратительно слащавым принтом сердечек. В стиле Романса. Она моментально реагирует, шипя: — Что ты творишь? Была середина сентября, ещё не так холодно, чтобы носить пальто, но вертровка была прекрасным выбором от столь сильного ветра. Романс стоял в сиреневом джемпере и улыбался натянуто и слегка криво. — Если ты заболеешь, кто будет учить меня наслаждаться жирной едой?. — Слушай, она не жирная, это ты…! Романс неожиданно смеётся. Смеётся не как в их первые встречи, не наиграно со вкусом пластика. Он смотрит на неё так, что все бегающие в голове мысли куда-то исчезали , словно он находил каждую и убивал с характерной для него кровожадностью. И его смех, такой беззаботный и лёгкий был для неё обещанием: я буду смотреть на тебя всегда. А Мира? А Мира всю свою жизнь искавшая что-то, пытавшаяся добиться чего-то. Наконец-то это нашла. В теплом чувстве под рёбрами. В мягком касании Романса её руки. Мира не имевшая ничего теперь имела всё, что ей было нужно. Она смотрит на смазливого Романса и не знает, что такого произнести чтобы не показаться слабой. Тот же хихикает и говорит, что хотел бы увидеть снег. — Он ведь по-любому похож на пепел как будто сгорел целый квартал, не так ли? Мир, в котором она имеет всё с хрустальным звоном рушится. Романс продолжает держать её за руку, болтая ни о чём, а Миру убивает его наивность смешанная с дикостью. Демон всегда останется демоном.

***

Романса убивала улыбка Миры. Редкая и лёгкая, как летний ветерок, она таяла так же быстро, как и появлялась. Мира была самообманчива, Романс — тоже. Он смотрел на неё и думал, что хотел бы заморозить её на вечно, захоронить в хрустальном гробу из сказок (которую однажды рассказала ему Мира). Они проводили всё больше и больше встреч. Сидели в кофейне, в переходе метро, у него под крышей. Они смотрели кино, гуляли вдоль реки и совсем мало говорили. Казалось разговоры отдаляли их друг от друга. Они имели разные взгляды, но каждый раз, когда людная улица разделяла тела, их руки сами находили друг друга. Романс отдал бы свою душу Гви-Ма вновь, лишь бы украсть у Миры все поцелуи до конца жизни. Он помнил их первый, тот ужас, злость и отчаяние, которым было пропитано пространство после. И то с каким очарованием и жаждой он следил за её губами до. Он помнил запах её волос, вкус клубничного молока, что струйкой осталось стекать с уголка рта после поцелуя, мягкость кожи щёк. Он хотел схоронить все это в памяти и непозволить никому увидеть Миру, трогать её, ощущать то безграничное счастье, что она могла дарить. Он смотрел на неё: как она хмурится, читает, поёт, ест. И она это замечала. Пускай могла показаться что нет, но Романс видел как на секунду замирало её дыхание. Он улыбался, Мира опять хмурилась продолжая молчать. У них было так много времени. Ему хотелось всё больше. — Останься здесь. Это была просьба, отчаянная просьба запутавшегося в собственных сетях утопающего. Просьба демона пожелавшего поймать охотника и убитого иным способом более кровожадым. — Мне нужно идти. И она уходит, а Романс думает, что ему это дико не нравится. До зуда в руках и искусаных щёк изнутри. Он думает, что Мира — луч, его свет и возможность говорить о чём угодно без осуждения (её немое несогласие не в счёт, если прикрыть глаза, его и не было вовсе). И Романсу кажется, что обладать ею, опоить собой Миру, самое, что ни на есть лучшее средство сохранить их мир. Где-то на периферии мелькает образ Джину, хмуро смотрящего на него. «Второй шанс.» Но если Мира будет готова быть рядом с ним вечность, разве это не будет лучшим из миров для них?

***

Ей кажется, что что-то не так в тот самый момент, когда они встречаются. Сначала она цепляется за мелочи, но с каждой минутой их совместного нахождения их становится всё больше. Он говорит с ней, смотрит на неё заполошно. Пальцы его рук подрагивают, спина сутулиться. Мира видит, чувствует в нём демоническое. А потом Романс говорит, что-то о вере в Гви-ма и о их вечности. — Давай ты продашь свою душу, а после мы будем вместе жить в царстве Гви-Ма? Всё-таки Романс не был как Джину. Всё человеческое в нём было столь далеко отодвинуто и забыто, что Мира, откопавшая это и бережно восстановившая, не могла тягаться со столетиями его демонической жизни. Демон всегда остается демоном. Ей пора было это запомнить. Мира ещё не осознает, но уже чуствует надвигающийся конец. Как её попытки зацепиться за эту самую человечность в отчаянном одиночестве привели снова к тому же финалу. Чуствует, как прошлое возвращается также как и раньше: с чемоданом разбитых надежд и укутываясь в шарф. Светло-разовый, с сердечками. Предательство отдает вкусом клубничного молока.

***

Когда Мира отвергает его он чувствует, что сердце замирает, а потом падает. Он не пытается ей что-то объяснить. Романс понимает, что говорить с Мирой бесполезно, в тот самый момент, когда открывает рот. Она даже не смотрит на него: её взгляд направленный сквозь материю напрягает, но больше всего зажевает, то что она разворачивается и уходит не объясняясь. Его сердце взрывается болью, такой сильной, что Романсу хочется скулить. Он предельно не понимает, что сделал не так, но чувствует, всё что сейчас происходит ошибка. Так не должно было быть. И будь у него силы он бы закричал, затопал ногами и впился руками в волосы. Но он стоит истощённый откровением, смаргивая с глаз влагу и смотря в небо. Если бы там был бог, видел ли страдания Романса? Было ли это его наказанием за ошибки? Ведь Джину дал ему шанс, которым он пренебрег. Потому что верил, что демон может больше, чем человек. Теперь он понимал, что был не прав, ведь человек мог уничтожить демона не только клинком. Как понимал и то, что прямо сейчас «второй шанс» медленно таял, вместе с удаляющейся Мирой. Он ненавидел ошибаться.

***

Они не видится всего пару дней, даже не месяц прежде чем кто-то из них срывается. И даже не понять кто, просто влетают в друг друга где-то в переулке и, не отскакивая, сцепляются. Мира узнает его по сладкому ядовитому аромату, Романс — чуствует её душу. Она направляет клинок, держит его прямо у его шеи. Романс заполошено дышит, смотрит на неё искренне восхищённо и тянется ближе. Это всё — не больше чем сюр, думается Мире. Всего пару дней и их совместные ужины превращаются в жестокую битву. Романс битвы не видит, смотрит на неё, одними губами шепчет: — Ты прекрасна. Девушка морщится, то ли от брезгливости, то ли от боли. На мгновение руки слабеют и Романс, пользуясь моментом, обнимает её, зарваясь в волосы. Она рычит отбиваясь, ногой отправляя его в полёт. Тот восхищённо смеётся, встаёт моментально и не старается даже сражаться. Всю его жизнь Джину учил его — люди падкие существа. Мира — не падкая, злая нервная и опасная. Она не верит его лицу, не дрожит от касаний, как делает это Руми от касаний Джину. Романс думает, что Миру настоящая охотница, намного лучше подходящая на роль главной героини. Он очарован. Мира этого смеха не понимает, смотрит в его глаза предполагая увидеть безумие, но по спине пробегают мурашки. Она видит веселье. А потому бьёт на отмаш, четко пападая в плечо. Романс шипит, удивлённо смотрит. И в этом взгляде столько не понимания и обиды. Романс — ребёнок, а не демон. Большой истеричный, озлобленый ребёнок, непонимающий когда игра превращается в настоящее сражение. И Мире бы взвыть, но думается, что ничего это не решит, что пройдет ещё не одна сотня лет прежде чем Романс хотя бы осознает, что он грехи вообще имеет. А потому решает отступить. Как в их первую личную встречу.

***

Это похоже на пятнашки, и если в самом начале их встреч Мира всегда находила его, то теперь он, вальяжным котом ходил за ней. И пускай она также как и он когда-то замечала присутствие незваного гостя, только вот сразу бросалась в атаку. Как бросалась на всех остальных демонов , за которыми она приходила, в поисках спокойствия из мира. Она не говорила, мрачным палачом вырезая прорывы в Ханмуне и даже не смотрела в его сторону. Романс был терпелив, медленно строил пути и обходы, чтобы восстановить хрупкое доверие. Мира словно прибывая где-то в глубине себя, чаще всего не обращала внимание на него. Он же не умолкая говорил. В очередной раз отчаянно ринувшись в бой она поранилась, то глупо, но довольно глубоко рассекла плечо. Мира сжала губы в тонку полоску и нахмурилась, будто бы раздражаясь несовершенностью человеческого тела. Романс не преминул с острить: — Знаешь, демоны восстанавливаются быстрее. Моё предложение всё ещё в силе. — эта была шутка, но то как вскидывается Мира, даёт ему понять, что он ошибся. Опять. С момента разногласия они ходили по тонкому льду, но он кажется только что провалился. А Мира слишком взвинченная, слишком искалеченная своими собственными домыслами начинает ломать всё до того, как Романс имеет возможность всё остановить. — Ты!... — она обрывает себя на полуслове встречаясь в кукольными глазами, на дне которых плещется что-то непонятное. Романс демон, и этого не стоит забывать, её злоба клубиться вместе с отчаянием, — я не думала ты такой, я... Что она? Слишком забылась? Забыла как думать, посчитала, но просчиталась. Она зажмуривается, стискивает кулаки, пытась утихомирить бурю в душе. Гордость больно бьется об ошибки. — Давай начистоту: ты не думала, а делала, полностью отдалась человеческим инстинктам, засунув свои принципы охотницы куда подальше. А теперь обвиняешь меня в том, какой я есть, — в голосе Романса острота, демонически-холодная, и он сам того не желая резко реагирует на ещё не прозвучавшее обвинение. Его полные обиды слова вылетают прежде чем успевает из обдумать, и всё же он жалеет о сказаном уже на середине фразы. А Мира вскидывает потеряный взгляд, встречая напротив то, чего не ожидала — обиду и надежду. Романс слишком живой, настоящий, неровный и ошибающийся. Ей хочется кричать от того насколько это не правильно. Что все её выводы, что демоны тоже как люди способны на чуства — не ложь. Но Романс всё равно другой. Они с Мирой другие, не как Джину и Руми. Она не даст себе право на ошибку, а Романс ошибку не признает. Он своё грехопадение считал естественым и нисколько не безобразным. Он чествовал Гви-Ма даже в опале и кажется имел столь мало человеческого. Мире хотелось вскрыться. В отчаянии она шепчет: — Ты отвратителен. И чувствует как мир замирает. Когда она открывает глаза, она видит его. Романс смотрит в пол, злой, отвергнутый и не понимающий, что с этим делать. Слишком гордый, чтобы объяснить ей, что в этот раз она неправильно его поняла. — Ты постоянно искажаешь суть, Романс, тебе нужно лечиться. Хотя куда, ты-то уже мёртв. Слова Миры кинжалы. Они обоюдно острые, но её сейчас не ранят, потому что Романс направить их не может. Он смотрит на неё отчаянно. Она говорит чтото о его демонической сущность, а он смотрит и не знает хочет ли он её убить. Ответ приходит сам собой. Ужасом оседает в легких. И истинной вырастает крыльями. Он скорее умрёт ещё раз, чем позволит себе сотворить такое. Но Мира разворачивается к нему спиной (неприкрытой, голой — швыряй ножи нехочу) и скрывается ещё до того, как он что-то ответит.

***

Однажды их встречи, превратившиеся в молчаливое следование Романса за Мирой заканчиваются трагедией. Точнее сказатт начинается. Романс приходит слишком поздно, Мира проигрывает. Ему не стоит ничего убить всю свору демонов, что отчаянно жмутся по углам, когда он врезается когтями в чью-то глотку. На секунду Романс замирает понимая — это конечная, у него нет больше оправданий перед Гви-Ма его ждёт вечная агония по возращению. В следующую он уже подлетает к Мире, отчаянно желая, чтобы её сердце, такое хрупкое, хрустальное продолжало биться. Кажется, он не сможет дышать есть Мира перестанет существовать. И он делает выбор, болезненный, похожий на тот что делал Джину. Он рычит, поднимает тело Миры, хватает её лунный клинок, тот адски жжется. Так ли больно гореть в огне Гви-ма? Романс обводит кровожадным взглядом переулок демоны скулят, пятатся. Он на них больше не смотрит, отчаянно сжимает Миру, чувствуя, что её сердце бьётся и стремится спрятать от всего мира, до того, как кто-нибудь заберёт её. — Это правда так больно, пережить свою вторую смерть? — Больне чем пережить первую, потому что в этот момент происходил раскаяние. Романс смотрит на мирно спящую Миру на диване в студии. Ему больно лумаи, что было бы лучше её спрятать в своем доме, но она не одобрит. Укутанная в плед, с заботой осмотренная на предмет травм со всех сторон она больше не выглядела умирающей. Но ему казалось что её душа до ужаса хрупкая вот-вот может взять и покинуть это тело. Он жалел, что думал что сможет её обмануть, очаровать. Он думал что как демон сильнее. Ведь такие люди хрупкие существа. А Мира, осознавая свою слабость, всё равно продолжала вставать и бороться. Продолжала не поддаваться соблазнам и уходила первая, потому что знала что так будет правильно. Она была очень хрупкой, и однажды могла сломаться. И когла это произойдёт она даже не скажет ему. Потому что Романс упустил свой шанс. Неужели с этой мыслью ему придётся жить? Раскаяние может длиться вечность, прежде чем придётся прощение или хотя бы исцеление. Джину ждал четыреста лет. А сколько времени готов ждать Романс?

***

Мира просыпается утром, укрытая тёплым пледом на их с девочками студии. Смотри на заклееные разбитые колени, нанесённую мазь на плечи и отводит взгляд, цепляясь им за теплый шарф с сердечками на спинке стула. Она не знает почему, но ей хочется плакать от горя ли или счастья. Руми утром говорит: — Джину наконец утвердил официальную версию о их группе. Зои врывается с визгом: — Саджа-бойз возращаются! Мира думает, что не совсем понимает спит ли она. Группа? И кто же там состоит? Руми хмуриться, явно не готовая к дискусии. Но всё же выдаёт: — Джину, Бэйби и Романс. Зои присвистывает. — Как-то неловко, осозновать, что остальных мы просто убили, особенно когда Джину говорит, что ребята решили взять «рест», — она тыкает в экран на статью. Руми качает гооловой, складывая руки на груди. — А это ра самом деле это так, наш лунный клинок изничтожает только лекмонов, бывших людей он только ранит и отправляет обратно к Гви-Ма. А это значит, что ребята ещё вернутся. Джину планирует поставит их на путь истины при возращении. Зои после слов Руми побледнела, сливаясь с фоном, Мира же сильнее нахмурилась. Ей бы звдуматься над молчиливой притихшей напраницей, но она думает об смысле истинного пути. — И как же он собирается поставить на путь тех, кто ошибок не признает? Ей хочется по морищистя, но она сдерживается. Как не кстатит вспоминается утро, а глаза зацепляются за царапинку на руке. Она страется не думать. Ведь оказывается, всё таки признает, раз она здесь живая и целая. Руми тяжело вздыхает, поднимает отчаяный взгляд. — Послушайте, я знаю как это выглядит и вы вправе осуждать и ненавидеть их, но я думаю они изменились. Все мы изменились, нам стоит смотреть в будущее, а не на прошлое. Что скажите? И если честно, Мира не готова былаверить вновь, но это говорит Руми и она теряется. Она дает им второй шанс.

***

Перед ней всё ещё тот Романс, которого она виделанескоькими днями ранее. Но она также понимает, что он другой, и это его решение, устопок, попытка извинения. У Миры сердце пропускает удар и сжимается до боли от понимания. И она решает принять правила игры. Этот Романс очаровательно яркий. Он боится резкости Миры, но прикрывает это наглым взглядом и показным лицемерием. Он плачет над дешёвыми книжками в переходах, мерзнет по ночам, слушает шёпот моря в ракушках и очаровательно падок к Европейской кухне. Вся его модная одежда уже поношена и в шерсти уличных кошек, а глаза более живые, всего на пару тонов. Он восхищенно бормочет что-то о новой осенней коллекции, крутит в руках прядь отросших волос и хихикает, когда Ки-Ки трётся под ногами, прося внимания. Мира улыбается легкой улыбкой, и прячет её за очередным журналом. Романс смотрит на Миру и думает, что ещё не время. Ему хватит её спокойного взгляда, только бы она была рядом. Он готов ждать всё время мира, которое потребуется, чтобы заслужить свое исцеление. Даже если времени никогда и небыло.