У нас есть час

— У нас есть час. Честно говоря, это не лучшая идея — испариться среди подготовки к празднику весны, неровно дыша и вцепившись пальцами в рукав Симона. Вильгельм готов прижать его к стене прямо здесь и сейчас — без извинений, прелюдий и ласк — высечь след своих губ на его шее и вести представление исключительно по своему королевскому сценарию. Но с Симоном так нельзя. Он — солнечный, нежный, слегка размазанный от бега трусцой до комнаты Вилли. Его кудряшки настырно совершают двойное сальто, глаза светятся. Его губы… Черт, Вильгельм готов бесконечно смотреть на то, как Симон поджимает их в смущении, или облизывает в предвкушении, или приоткрывает за секунду до того, как Вилли коснётся его где бы то ни было. Быть принцем — не наказание, а привилегия. Эта мысль всплывает в голове легким туманом, когда Вильгельм наконец-то запирает за ними дверь и резко, слишком грубо впечатывает Симона в стену, точно хочет надрать ему задницу. Однако этим жестом он всего лишь стремится показать, кто принц на самом деле — кто на веки вечные обладает его, Вилли, крохотным и облупленным по краям сердцем, кто достоин всех красных ковровых дорожек и хрустальных бокалов, крыш кабриолетов и роскошных комнат, увешанных абсурдно дорогими люстрами, и окон в пол, откуда открываются потрясающие сознание виды. Вот, у кого в руках вся власть над ним, всё могущество короны. Симона такой напор не пугает, а лишь заводит. Его можно понять — в последние дни у них было лишь несколько мучительных минут на двоих. Вильгельм ненавидит плясать под чью-то дудку, но вынужден. Симон предпочитает двигаться под его шумное, напористое дыхание. Вилли… Он даже не представляет, насколько это горячо — быть желанным крон-принцем Швеции. Быть не просто желанным, а тем, с кем всё становится прозрачно-понятным благодаря одному лишь взгляду — тягучему, восхищенному или сострадательному, бурлящему первой, густой, раскаленной любовью. Быть любимым грёбанным принцем — вот, что по-настоящему сносит крышу. Сколько раз у них было в этой комнате — счастливых, отчаянных, дерзких, безнадежных, обнадеживающих? Не меньше дюжины, кажется. Их любовь билась о каждую из четырех стен, обкромсала столешницу, проделала зияющую дыру в постели Вилли и, наконец, растеклась жгучим, необратимым зельем-заклинанием по синим занавескам. Может, не зря в тот раз они были распахнуты? Может, это откровение нужно было им обоим? Бога ради, они не смогли бы молчать слишком долго. А если бы молчали — их выдали бы всё те же прикосновения взглядами. Хочется, что есть сил, заорать на всю страну — он мой, «позвольте другим быть другими», не мешайте нам. Но всё, что сейчас может Вильгельм, это ловить поцелуи Симона по его векам, щекам, губам. Невольно вспоминается «эффект бабочки»: Симон любит его лицо, шею, ключицы, а катастрофического масштаба шторм случается где-то чуть ниже пояса. — Чёрт, я так соскучился, — умудряется вставить свои две копейки Симон между тем, как расстёгивает — но больше срывает, как дикий, истосковавшийся по ласке зверь — винный пиджак Вилли. Они оба пахнут мускусом, недавно введённым внутривенно кофе и бесконечным желанием. Когда оба оказываются раздетыми по пояс — одежда разлетается по комнате с ускорением свободного желания — Вилли стягивает с Симона штаны и падает на колени. Вот так просто. Ну, и кто из них тут кому преклоняет голову? Вилли осторожно цепляет языком головку его члена, театрально глядя вверх. Симон задыхается от восторга — Вильгельм понимает это по мгновенно запущенным в его волосы пальцам и лёгкому давлению в них. Одним движением вбирает в рот член, ладонями сминает упругие ягодицы — и, честно, он может дипломатично оспорить тот факт, что концентрация его удовольствия вроде как ниже, чем Симона. Привести железные аргументы, возможно, сослаться на какую-нибудь статью какого-нибудь закона. Вилли плющит, плавит, Симон постанывает и расплёскивается, и вся комната вокруг них полыхает, точно все в этой богадельне напрочь забыли о мерах пожарной безопасности. Слушать музыку из уст Симона приходится недолго — тот минуту с лишним спустя кончает в королевское горло, постфактум глядя на Вилли извиняющимися карими глазами. Мол, не предупредил, забылся, умер, воскрес и готов вновь целовать принца вплоть до прекращения правления его династии. Вильгельм лишь умиляется этой нелепости, поднимаясь на ноги. Надо же, нашелся скромник. — Господи… как ты это делаешь? — звучит следом, и это беспрецедентно в своём роде, грандиозней всех наград, орденов, медалей и остальных привилегий короны, вместе взятых. Вилли тянет своего принца на кровать, не просто глядя на него — а впиваясь в самую суть, в эпицентр его, Симона, вселенной, туда, куда заказан вход первому встречному, где среди нотных листов, исписанных случайными фразами заметок, меж разбросанных карандашей и музыкальных пластинок находится место для Вилли. Уютное, скромное, но совершенно точно предназначенное только для него. Увы, это не сияющий трон, но Вильгельм, если честно, плюёт на это с высоты птичьего полета над загадочной Хиллерской. Синие дымчатые сумерки уже успевают прокрасться в комнату, но источники света в этот удивительный спонтанный вечер находятся у каждого внутри. Они никогда не гаснут — лишь разгораются сильнее с каждым днём, с каждой новой сценой их маленькой трагикомедии. Вилли медленно раздевает Симона донага, пока тот выравнивает дыхание и смешивает свой запах с запахом подушки Вильгельма. Это, должно быть, самое милое и самое жалкое зрелище одновременно, когда после ухода Симона Вилли засыпает, уткнувшись носом в подушку в то самое место, где только недавно были рассыпаны угольно-черные кудряшки. (Просто Вильгельм никогда не узнает, как отчаянно Симон прижимал к лицу его коралловый джемпер в тот день, когда в очередной раз они чуть не потеряли друг друга). Грустные мысли немного отрезвляют, и Симон ластится к нему, нежно интересуясь: — Всё в порядке? — Да. Оба уже каким-то чудом обнажены полностью, а в их списке важных дел лишь один пункт — вдыхать друг друга, пока не устанут легкие. Симон, как и всегда, не может оторваться от родинки на ключице Вилли, измеряя языком все его поры и впадинки. Он, должно быть, не знает, насколько красив в момент, когда его ресницы трепещут, как в slow mo, а губы оставляют беспорядочные следы на аристократично бледной коже Вильгельма. И вся эта картина казалась бы бесконечно невинной, если бы не возбуждение, вынуждающее обоих трогать друг друга, касаться, тереться, биться и запинаться, сталкиваться и взрываться. Если в классе или библиотеке их прикосновения получались робкими и осторожными, то теперь градус взаимодействия вырос в триллион несуществующих единиц измерения. Вилли притягивает Симона к себе — он нужен ему тут, наверху, он пахнет закатным солнцем, домом и черным перцем с ванилью, он ещё никогда и никому не был настолько нужен, он ещё ни в одной вселенной не был ни одному живому существу настолько важен. Вилли думает о том, что ни словами, ни действиями никогда не сможет по-настоящему выразить то, что он чувствует к Симону. И это грустно, романтично и странно одновременно. Вилли никогда не тянуло к мужчинам, ему это не было интересно вовсе. Так почему же с Симоном произошло то, что произошло? И почему его пол для Вилли оказался совершенно не важен? Наверное, именно это имеют в виду люди, которые пишут книги, в которых главные герои выбирают друг друга по внутренним ориентирам, внешнему отдавая оставшиеся очки. Ему ещё предстоит подумать об этом, а пока — Симон настойчиво имитирует толчки, сгущая краски. Взгляд Вилли темнеет, он поворачивает мальчишку спиной к себе. Пальцы заходят нежно, не резко — так что Симон задыхается от удовольствия, скуля в воздух что-то среднее между именем принца и криком о помощи. Ему не нужно много времени — он абсолютно точно готов. Он нетерпеливо толкается задницей, и Вилли входит плавно, влажно, липко, свободной рукой скользя по выточенному рельефу его ключиц, груди и пресса. Этот не первый первый раз всегда, вне времени и обстоятельств, особенный: Симон захлёбывается от восторга, чувствуя и принимая, как Вилли заполняет его изнутри во всех существующих смыслах. В это же время Вильгельм не ощущает, пожалуй, ни капли превосходства — скорее, покорения. Ему нравится любить Симона по-разному — говорящими взглядами, обжигающими касаниями вдоль резинки брюк, глупыми записочками на уроках или бесконечными, откровенными разговорами, где всякий раз Симон умудряется отодрать очередную оболочку Вилли и приблизиться к очагу его на самом деле большого, преданного сердца. Вильгельму так непросто быть самим собой, но рядом с Симоном его сомнения и тревоги покорно отступают на второй план. Вот и сейчас, пока принц в лишь им обоим понятном ритме входит в Симона, всё окружающее перестаёт существовать. Есть только он, такой же, как он, и их единое целое. Физика, химия и чёрт ещё знает что сливаются в единый поток чистейшего, густого наслаждения. Нежность, с которой Вилли действует поначалу, постепенно приобретает более глубокий и дерзкий характер, и в конце концов принц непотребно трахает Симона в его до безумия узкую дырочку, самой последней мыслью надеясь, что их двухголосие никто не услышит. Вокруг мокро и дико, любовь бурлит внутри и выходит на поверхность их кожи потом и смазкой. Сложно сказать, кто кончает первым, но Вилли точно помнит, как находит рукой твердый и сумасшедше горячий член Симона и делает пару движений, большим пальцем поддевая головку. В одну и ту же секунду происходит взрыв. В ушах шумит, руки и ноги переплетены меж собой тесно и плотно, любые мысли о внешнем мире исключены полностью. В комнате почти темно, но уже привыкшие глаза Вилли находят губы Симона, и он приближается к ним. Не целует, не дразнит, а лишь останавливается в сантиметре от них и просто дышит. Дышит этой любовью. Симон до одури красив — Вилли всё никак не привыкнет. Эта его способность становиться еще прекрасней во время секса ошеломляет. Они просто смотрят друг на друга, выравнивая дыхание, и в этих взглядах есть всё. Невысказанное, невыстраданное, лежащее на самой глубине, в темноте, тишине и одиночестве. Оба сейчас невероятно уязвимы — не то слово, не то нажатие клавиши, и мир рухнет, погибнут птицы, вымрут звери, люди испустят последний вздох и всё прекратится. Вообще всё. Но Симон начинает улыбаться, и всё снова становится на свои места. Уже не так страшно быть принцем, быть принцем, «который по мальчикам», быть принцем, «который по мальчикам» и который не выбирал себе этот путь, но ему придётся решать самому, по какой дороге этого пути идти. Симон вновь немного смущён (и это после того, как только что истошно стонал, прыгая на королевском члене?), и он произносит тихо, так что Вилли приходится читать по его губам, напоминающим лепестки. — Я люблю тебя? Несколько вопросительная форма не пугает — напротив, она здесь вполне органична. Кто знает, что вообще такое любовь? У них обоих было слишком мало времени, чтобы это проверить, но, выходит, уровень уже задан, планка задрана выше некуда, поэтому признание в чувствах ступает неуверенно, чуть шатаясь, ощупывая и изучая почву. Вилли благодарно улыбается. — Я люблю тебя. И сейчас он точно знает, что это такое.