Пирсинг

«Правда или действие» обычно сулила забавные, но — что важнее — не касающиеся Кацуки шутки. Он сидел в углу гостиной, пока остальные развлекались: задавали дурацкие вопросы, выполняли идиотские задания и делились глупыми секретами. Так он думал. Пока Круглолицая не сказала: — Мидория-кун, раздевайся. Почему? Зачем? Вопросы застряли в горле, когда Кацуки наблюдал, как Деку медленно снимает футболку. Всемогущий прощально улыбнулся с ткани, прежде чем та упала на пол. — Только верх? — Да. А теперь скажи нам, что не боишься показывать шрамы. — Я не боюсь показывать шрамы, — послушно пробубнил он. Будто дурацкая идея Круглолицей могла что-то изменить. Деку выглядел скорее потерянным, чем довольным своей внезапной наготой. Против воли Кацуки уставился на его кожу — израненную, наспех исцеленную. Старые шрамы были тусклыми, сероватыми; поновее — розовыми, блестящими. Соски, напротив, были темнее и сразу притягивали взгляд. — Вот и отлично! Думаю, это поможет тебе принять свое тело! Круглолицая ещё что-то болтала, но внимание Кацуки неотрывно держалось на одном из сосков. Через него была продета аккуратная штанга, и металлические шарики на концах поблёскивали каждый раз, когда торс менял положение. Чёртова девчонка. Если бы не она — он бы так и не узнал. — Ну, Мидория-кун, твоя очередь. Тот кивнул и обвел всех взглядом, размышляя, кому загадать задание. И, конечно, посмотрел на Кацуки. Неуверенно, почти смущенно. Когда вообще этот паинька перестал быть… паинькой? И с каких пор начал делать подобные штуки? Словосочетание «Деку и пирсинг» не укладывалось у него в голове. Когда взгляд скользнул мимо, Кацуки ощутил странное разочарование. — Тодороки-кун, правда или действие? — Правда, — сразу ответил тот. — Ты когда-нибудь… жалел о чем-то, что не мог изменить? Печальная улыбка Двумордого сказала все без слов. — Эй, это неинтересно! — встряла Мина. — Где пикантные подробности? В следующий раз задавай нормальные вопросы, Мидория-кун! Деку только кивнул и опустил глаза. Он совсем не выглядел счастливым. Всё тот же — с улыбкой, с теми же наивными глазами, но всё же другой. Как выцветшая копия себя. «Конечно же, он не счастлив», — одернул себя Кацуки. — «Кто бы был, если бы после всего остался с пустыми руками?» После войны все шагали вверх по карьерной лестнице, а тот, кто спас человечество, остался ни с чем. Теперь они собирались раз в год: делились успехами, званиями, рангами в рейтинге, а Деку улыбался и кивал. Словно в младшей школе, когда его не замечали вовсе. Чем он жил теперь? О чём мечтал сегодняшний Мидория Изуку? — Бакуго, — вдруг позвал Тодороки. — Правда или действие? — Я не играю. — Ну, брось, — заныл Каминари. — Мы так редко видимся! Он цыкнул языком, прикидывая, что опасного ему могут загадать. Решил, что Двумордый — безопасный выбор. И ошибся. — Правда. Тот хмыкнул: — Тебе нравится пирсинг Мидории? Кацуки вспыхнул — от неожиданности и стыда. Его внимание не осталось незамеченным. А что ещё хуже — теперь это знали все. И смотрели на него. С интересом. С весельем. Виновник же бед рассеянно провел пальцем по груди, едва коснулся соска, оттянул шарик. Чёртов Деку. Так ничего и не отвечая, раздраженный и злой на самого себя, он поднялся с пола и, под дурацкие смешки остальных, пересек гостиную. Они собрались в Академии — традиционном месте встреч, — и все вокруг казалось будто из прошлого: знакомые стены, тот же запах, даже шум голосов. Остановившись в коридоре, ведущем к спальням, он тяжело оперся на стену и прикрыл глаза. Щеки жгло, сердце громыхало в груди. Вот же идиотизм. Двадцать шесть лет — и только сейчас он узнал, что пирсинг может быть привлекательным.  И не просто пирсинг — Деку. С этим его щенячьим взглядом. Когда смотрел так, будто видел насквозь.  С сегодняшними коктейлями было явно что-то не так. – Каччан!  Только не это. – Подожди… Кацуки буквально кожей чувствовал, как тот приближается. Торопится, будто он вот-вот исчезнет. И вот — он опять перед ним: взволнованный, робкий и снова в футболке. Знакомый и чужой одновременно. – Ты, – он неловко кашлянул, – тебе и правда… Сердце будто споткнулось о ребра. — Послушай, мне нечего терять, — снова начал он. — Поэтому скажу прямо. Я тебе нравлюсь? Мне показалось… т-то есть… я… Молчание повисло между ними. Кацуки боялся поднять глаза, но и не говорил «нет». Сказать «да» — означало все изменить. Из бывших соперников и старых друзей превратиться во что-то иное. Хотя… были ли они ещё друзьями? После всех лет молчания?  Он так давно не разговаривал с ним, что теперь чувствовал себя идиотом. — Я, эм… хотел проколоть ухо. Правое. Но… тогда бы начались разговоры. Раньше было такое — если прокалывал правое, значит, тебе нравятся парни. Так что я проколол сосок. Выглядит неплохо, правда? Кацуки все еще молчал, ощущая, как смущение жжет изнутри. Он никогда не был силен в выражении своих чувств, а уж тем более — когда дело касалось Деку. Собрав всю волю, он поднял глаза и встретился с ним взглядом. – Да. – Ч-что? - тот моргнул, – Тебе нравится… или… Сражаться со злодеями оказалось гораздо проще, чем выдержать этот взгляд. Но ещё труднее было потянуться вперёд и преодолеть оставшееся расстояние. Деку тихо вздохнул — неверяще, будто не до конца осознавая происходящее, — когда Кацуки коснулся его подбородка и приподнял голову. Их губы соприкоснулись легко, как крылья бабочки, но Кацуки подумал, что это было самое чувственное, что когда-либо с ним случалось. Это был максимум признаний, на который он сейчас был способен. Но Деку — сияющий, чуть дрожащий — выглядел так, будто в эту секунду его жизнь снова обрела смысл. А Кацуки, глядя на его улыбку, вдруг понял: именно этого ему и не хватало.