этерно

На рынке Тихуаны сегодня многолюдно. Чонгук задирает голову к небу. Там, за висячими разноцветными флагами, развевающимися на ветру, слепит мексиканское солнце, знойное и иссушающее, каким всегда бывает в летнюю пору. Мимо снуют спешащие по своим делам люди: добродушные и веселые, они вразнобой переговариваются на самых разных языках мира и умело торгуются у низких прилавков. — Чонгук, боже, дорогой! — прежде перебиравшая шляпки сухонькая старушка, чье лицо испещрено глубокими морщинами, ярко улыбается, порываясь встать со стула. — Как же давно я не видела тебя! — Сеньора, — он подходит ближе и склоняется, чтобы притянуть ее в свои объятия. — Простите, что не приходил. Совсем заработался в последнее время. — Ладно тебе, я все понимаю. Нелегко ведь в одиночку прокормить себя и ребенка. Может, присмотришь какую шляпку? Отдам за бесплатно. — За бесплатно, значит? — в распахнутых настежь дверях появляется старик в цветастой рубашке. — А мы, получается, зря здесь весь день на жаре плавимся? Жена моя, давай уже тогда просто распродадим последние пожитки и поможем всем обездоленным. Женщина отмахивается от него, как от назойливой мухи. — Вечно ты слышишь только то, что не надо. Хоть бы посмотрел, на кого такое наговариваешь! Мужчина, нахмурившись, щурится, вглядываясь внимательнее, и лицо его тут же вытягивается в удивлении. Неловкий смех вплетается в гомон рынка, когда он говорит: — Ох, маленький кореец? Прости, не признал. Совсем зрение подводит, чтоб его. Юноша только с улыбкой качает головой. — Это Бог тебя за грехи наказывает, — не упускает возможности уколоть жена. — Нечего в молодости было при живой матери своих детей за юбками всякими таскаться. — Ну, заладила, старая! — мужчина открещивается от нее и переводит все внимание на юношу. — Ты выбирай, Чонгук, выбирай, что нужно. Задаром отдадим. — Вы только посмотрите, как быстро мнение у него изменилось. Чонгук усмехается и внимательнее вглядывается в товар ручной работы, явно создававшийся с заботой и любовью, как и все в этой поцелованной светом стране. — Пожалуй, возьму ее, — указывает на одну из самых вычурно изогнутых шляп. — Для Наби. Не слушая чужих возмущений, он достает горсть песо и выкладывает ее на прилавок, с довольством забирая из рук будущий подарок. Настроение выдается удивительно хорошим за последние несколько дней, и Чонгук даже насвистывает незатейливую песенку, выученную им еще по приезде в Мексику. Бредущие мимо мигранты неумело подпевают, а дети, чумазые и измученные дорогой, смотрят на него с тем восторгом, с каким взирают только на редкую диковинку. Неудивительно: едва ли часто встретишь вне северной части Америки человека корейских кровей. Вот только это Тихуана — город на стыке двух стран, где нередко образуются самые гремучие смеси жизни, и куда стекаются люди со всего мира. Надев шляпу на голову, Чонгук шагает на выход из рынка и мельком поглядывает на смазанные тени, что пятном разливаются на дорогах. В их получеловеческих очертаниях он видит растерянность и безудержный гнев. Жажда крови, пылающая в пустых глазницах, заставляет его болезненно передернуть плечами и зашагать быстрее. Ровно в этот момент раздается первый выстрел. — Картели! Леденящий и почти животный ужас поселяется среди разношерстной толпы. Тут же подорвавшись со своих мест, продавцы спешат спрятаться в зданиях, мигранты бросаются врассыпную, оказываясь под прицелом беспощадных пуль, а туристы растерянно пятятся, в неверии взирая на происходящее. — Бегите, слышите? Бегите! Чонгуку не нужно повторять дважды: тело, с годами приученное к здешней опасности, тут же срывается с места, не успев он даже осознать случившееся. Тяжелое дыхание пеплом оседает в горле, когда он круто заворачивает то за один угол, то за другой, петляя по улицам. Сердце громко стучит в ушах вместе с преследующими по пятам выстрелами. Выбежав на широкий проспект, Чонгук замечает несколько бронированных машин. Не останавливаясь, он мчится вперед до тех пор, пока людские крики и детский плач не утихают, а висячие флаги не остаются далеко позади. Лишь тогда, упершись руками в колени, Чонгук загнанно переводит дыхание, зажмурившись от пота, беспрерывно текущего по лицу, и позволяет себе обернуться назад: туда, где живет его бесконечный кошмар. По улицам атласными лентами стекает алая кровь. Он знает, полиция приедет нескоро, если вообще не проигнорирует очередной вызов, столь привычный в городе, расположенном на стыке двух стран: одной процветающей и другой — живущей в упадке и страхе. Смазанных теней вскоре станет в разы больше. На рынке Тихуаны сегодня много трупов.