Квартира на двоих

Город не спал, но Соул давно научился слышать в нём тишину. Он возвращался домой под утро — в тот промежуток между улицами, где ещё не прибирают мусор, и кофейни ещё не открыли двери. В его телефоне гас экран новостей, на лице оседал усталый грим, одежда оставляя шлейф алкоголя, сигарет, кальяна, бурной музыки, перегара, а в руках привычно тяжело звенели ключи от съёмной квартиры. Он жил здесь по ночам. Днём здесь жил кто-то другой. Журналист. Имя — Кихо. Только недавно они узнали как зовут друг друга. До этого они существовали, как дыхание в обратных ритмах: один вдыхал, когда другой выдыхал. Один приходил — другой уходил. Два тела в одной квартире, но всегда в разное время.  Оба живут на чемоданах. И оба почему-то не жалуются, что кто-то чужой пользуется квартирой между их сменами. Целый год — без встреч. Только мимолетные, порой очень редкие следы. Помытая кружка. Подушка, помятая на чужой стороне, чужие наушники на тумбочке, повешенное полотенце на краю двери… И, главное — записки. Совсем недавно они стали говорить друг с другом через бумагу.  Сначала кто-то оставил на столе: «Ты оставил свет на кухне. Не страшно, я выключил :>». Другой отвечал на холодильнике: «Прости.. У тебя закончился чай. Я купил». Постепенно, они начинают оставлять друг другу книги, больше запахов, плейлисты — себя. «Ты слушал вчера ‘Radiohead’? Я добавил себе в плейлист. Спасибо». Один случайно забывает рубашку — второй надевает её как пижаму. Эти и другие мелочи случались всё чаще и чаще, они словно ломали тот нерушимый барьер контракта их аренды. Поначалу это раздражало Кихо. Он был человек порядка, показной, успешный. Слишком правильный. Ещё в университете у него был опыт отношений — неуклюжих, несвоевременных, но таких ценных, которые все равно закончились раной, которую он просто закопал работой. Потом — телевидение. Главные каналы. Конференции. Пальцы, всегда печатающие статьи, которые читала вся страна и больше. Он стал мужчиной, у которого не оставалось времени на «ты», на себя. Только «оно». Только дело. Только график. Соул же был совсем другой. Он приходил под утро. Пах дымом и крепким алкоголем, но никогда не оставлял этого мерзкого запаха, что сам не любил. Его движения были тихими, почти церемониальными. Он работал барменом в ночном клубе, который всегда гремел жизнью, но сам был из тех, кто молчал. Лишь слушал и наблюдал, был среди этого хауса с всегда умиротворенной душой. Он видел людей в их пьяной уязвимости, пошлыми, одинокими, сломанных признаниях у стойки. Он никогда не сближался, потому что к нему подходят с фразой «ещё один», а не «как ты живёшь?». И, поэтому никогда не влюблялся. Он знал, что скрывается под блестящей поверхностью слов. И прятал себя глубоко за улыбками, за ритмами ночи. Они начинали сближаться почти «случайно». Однажды, оставили номера телефона на уже привычных листочках, чтобы облегчить общение. Оба начинают приходить всё раньше, чтобы застать второго «почти» — всего на пару минут. Чтобы успеть поймать эти минуты, эти «Привет», «Доброе утро», «Доброй ночи». Неловкие, как впервые услышанные свои имена.  Пересеклись в коридоре, взглядами в дверном проеме. Стеснительная тишина, короткий кивок, неловкие улыбки, утренние пожелания хорошего дня.  Непринужденные фразы сами ползли в сторону друг друга, спустя год. В сообщениях, действиях, в лифте как-то раз: — Ты выглядишь так, будто можешь умереть без сахара, — сказал Кихо не глядя, подкрасив легкой ухмылкой, когда Соул в очередей раз зашел в кабину лифта с надутой жвачкой во рту, а в руках держа холодный сладкий чай. Кихо порой угощал ужином, когда у Соула оставалось немного времени перед работой, а тот в замен варил зелёный чай. Иногда молча садились рядом за стол. Один уставший от слов, другой от шума. И вдруг, квартира, в которой они жили как постояльцы, начала пахнуть домом.

***

Соул вышел в магазин ближе к вечеру, перед сменой, когда город ещё держал остатки солнечного жара. Он был в простой футболке, с волосами, чуть сбившимися от подушки, и с пакетом в руках — в нём еда и пара банок газировки. Кихо как раз неожиданно вернулся с отмененной конференции. Он впервые за много месяцев пришёл домой в шесть вечера. С собой — только папка, усталость и банка прохладного пива. В этот момент происходит сбой — они оба приходят одновременно. Ошибка в расписании. Они столкнулись у двери. — О, — выдохнул Соул от удивление. — Привет, — сказал Кихо, его голос дрогнул чуть больше, чем стоило бы. Молчание повисло. Никто не знал, кто должен уйти, как это происходит обычно. Но. потом Соул, немного прищурившись, прервал тишину: — Могу остаться? Ужин будет неотвратим. Так они остались. Квартира встретила их как всегда: шторы чуть приоткрыты, вечерний свет ложился золотыми полосами на пол. Где-то под потолком мерцала лампа, которую оба всегда забывали поменять. Соул зашёл первым, скинув быстро обувь, прошёл в кухню и поставил пакет на стол. — Купил готовые клецки, — сказал он, не оборачиваясь. — Лапшу и какие-то газировки. Выглядело подозрительно — значит, вкусно. Кихо молча кивнул. Он всё ещё держал в руке банку пива, чуть влажную и прохладную. Он чувствовал себя неуместно, как будто вторгся в чужое пространство. И в то же время — дома. Чувство было странным, но не плохим. Пока вода закипала, они просто стояли рядом. Молча. Соул накрывал на стол, а Кихо усаживаясь за него открывал банку алкоголя. Иногда глаза встречались, но оба сразу отводили взгляд, будто каждый видел в другом своё отражение — усталое, уязвимое, но живое. — Ты же любишь сладкое? — внезапно спросил Кихо, оглядывая недалеко от себя какие-то десерты с кофейни. — На самом деле не особо, привычка просто есть когда один, — ответил Соул, поставив две тарелки на стол. — Это проще, чем готовить. Так и завязался разговор. Ужин получился быстрым, домашним — пар поднимался над тарелками, запах был тёплый, пряный. Постукивая ложками они впервые говорили вслух. О профессиях. О том, каково видеть людей только ночью, только пьяных и несерьёзных. Как странно видеть себя только через чужие заказы. Кихо рассказывал, как трудно быть собой в прямом эфире. Точнее, как нельзя этого делать, что его телевизионная личность давно встала между ним и обычной жизнью. И когда Кихо чуть застенчиво рассмеялся, Соул вдруг сказал: — Я ведь тебя видел по телеку! Та ты же звезда страны. — отрываясь от еды воскликнул он, добавляя тихо — Но там ты не как здесь. — Там я просто нужная всем обложка, — соглашаясь сказал Кихо с легкой улыбкой, опустив глаза в тарелку. — А тут ты настоящий? — Пытаюсь.. пытаюсь вспомнить каким был. Ужин закончился, а монотонные гудки и голос Соула раздался по всей комнате, пока Кихо убирал посуду. — Ало, Джуин, останься за меня сегодня, мне нужна замена. Я остаюсь дома. Улыбка неосознанно расползлась на лице Кихо от услышанного, переходя к парню он выключил свет за собой, оставляя тусклую лампу на кухне, что отбрасывала мягкое, жёлтое свечение на стены, делая квартиру будто бы меньше, и уютнее.

***

Ночь опустилась быстро. Они оба сидели на полу, спинами к дивану, босые, с ногами, подогнутыми под себя. Кихо держал в руках ту самую банку пива, которую уже не собирался допивать. Впервые за долгое время не чувствовалось, что нужно куда-то торопиться. Не чувствовалось даже времени. — Знаешь.. Ты же работаешь с людьми, сотни тысяч смотрят на тебя, — сказал вздыхая Соул, — А мне даже сложно прятаться в темном угле бара. — продолжил он. — Тебя каждый день слушают, ты отвечаешь им статями. Да, может твои слова и голос порой ненастоящие, но тебя слушают, а меня не слышит. Лишь пьяницы налетают со словами «Повтори!» — с опущеными глазами заканчивал Соул хрупким голосом, будто сказал что-то явно ненужное. — Я слышу, — сказал Кихо после небольшой паузы, поворачиваясь к тому, укладывая подбородок на колени. — Знай, что уже давно. Просто не знал, как начать говорить. И тогда Соул, впервые, посмотрел прямо на него. Не как на сожителя. Не как на того, кто оставляет приторный аромат кофе по утрам и не выключает свет, а как на человека. И тишина снова окутала их. Но теперь — не неловкая, а тёплая, принимающая. Когда подошла ночь, они как-то не договорились, просто поняли: не хочется расходиться, но хочется спать. Кровать у них была одна. Невысокая, простая, с чуть поскрипывающим матрасом. Оба легли осторожно — как будто рядом спал кто-то больной. Оба под одеялом. Не касаются. Не дышат громко. Не шевелятся. Но знают: они не одни. Кихо повернулся лицом к стене, Соул — к потолку. Между ними — пустота. Но не тревожная. Скорее.. новая. И перед тем как заснуть, Кихо прошептал: — Я не против, что ты остался. Соул не ответил. Просто сжал угол подушки ближе к себе, пока не видная некому улыбка заснула вместе с ним. И впервые за долгие месяцы он уснул до утра.

***

Свет пробивался сквозь шторы лениво, как будто не хотел тревожить. Кровать была тёплой. Он выдохнул медленно, ощущая остаточное тепло рядом. Впервые за долгое время проснулся с лучами солнца, а не с гулом машин на трассе от спешащих людей домой. Потянулся — нащупал только смятую простыню. Повернулся. Кихо ушёл. Ни пиджака на спинке стула. Ни записки. Ни запаха. Только скомканная подушка и еле уловимый след чужого тела в простыне с лёгким запахом его шампуня в ней. Чувство: будто ты держал что-то важное, но уронил и не заметил, как. Соул сел на край кровати, потер лицо, и тишина вдруг стала слишком громкой и знакомой — той, прежней. Он подошёл на кухню, что лишь была пропитана запахом вчерашней острой лапши. Открыл холодильник, на дверце которого всё ещё висела старая записка: «Ты, наверное, опять забыл поесть. Ешь. Я купил бананы.» Он усмехнулся. Грустно. Тихо. Проходили дни. И за этой тишиной — не боль, а пустота, которая просачивалась в повседневность. Возвращала всё на круги своя, будто недавней ночи не было, будто это и сам Кихо были сном. Он продолжал жить — приходил домой, ложился спать. Он снова ел на кухне один. Слушал музыку один, но теперь каждый вечер оглядывался на дверь.  Теперь он знал, кого ждёт. На пятый день пришёл звонок. — Здравствуйте, это агентство аренды! У нас изменилась регистрация и ваша квартира освобождена. Второй арендатор снят с договора и больше не будет числится по этому адресу. Ми хотим подтвердить, что вы остаетесь.  Соул не сразу понял смысл слов, будто тот говорил с ним другим голосом, другим языком, что непонятен для парня. Он просто стоял у окна с телефоном у уха, бездушно смотря на качающиеся дерева от ветра за стеклом.  Как будто у кого-то кончился срок. Или сменился акт. Он поблагодарил и повесил трубку, затем сел на пол у стены, ощущая будто что-то с треском рухнуло. Теперь официально. Кихо ушёл.

Токио.

Город был чужим — даже не из-за языка. Из-за воздуха, из-за людей. Кихо жил на 20 этаже бизнес-отеля. Без шума, без привычных брошеных тут и там вещей, без чужих чашек на полке, без стоящих шампуней и зубных щеток, без привычных расклеенных на каждом косяке разноцветных бумажек.  Всё вокруг было не так. Даже просто дышать было через мерно сложно. Он работал по привычке. Переходил из съёмки в интервью, говорил правильные вещи правильным людям, ел одни и те же завтраки в холле отеля. Никто не трогал его. И он вдруг понял, как сильно ждал, как сильно хотел что кто-то наложит ложку на ложку, заденет плечо, чихнет в другой комнате. Он вспоминал, как Соул держал банку газировки двумя руками, будто она могла обжечь. Как расставлял тапки перед кроватью. Как молчал рядом. И как всё это было живым. Однажды ночью он не выдержал. Закрыл ноутбук, прерывая написание очередного бездушного, по всем канонам, статьи. Написал начальнику, что возвращается и заказал ближайший билет домой. Кихо впервые почувствовал, что хочет снова жить с кем-то, не между встречами, а вместе с кем-то.

***

Он стоял у двери, как будто впервые оказался перед ней, как будто у обрыва. Тело осыпалось холодными мурашками как у школьника перед доской. Ключи звенели в руке, перебирая несколько брелков, ладони вспотели, сердце билось где-то у горла так громко, что казалось его слышно за стеной. Дыхание не ловилось. Он думал, может, развернуться. Перенести. Отложить ещё на день. Но он уже отложил себя слишком надолго. Он слышал, как за дверью щёлкнул электрочайник на кухне. Значит, Соул был дома. Он знал, что он дома. Наверное, только что проснулся. Наверное, уже поставил что-то на плиту. Он знал эти звуки. Он по ним скучал. Кихо нажал на звонок. Щелчок замка и дверь открылась. Соул стоял босой, в домашних штанах, с полотенцем через плечо, на запястье осталась пенка от мыла, волосы ещё были влажные, лезли в глаза и осыпали капли воды на чистую футболку. Он смотрел на Кихо и в глазах промелькнуло всё: растерянность, облегчение, радость и что-то большее. Что-то, что болело всё это время. — Ты… вернулся? Почему не сказал? Кихо кивнул, роняя лицо на пол, ощущая как рушиться вина ему на плечи. Потом резко выдохнул, будто только что всплыл с под тонны воды. Глаза сразу защипало. Он попытался улыбнуться, но лицо дрогнуло.   — Я был в командировке.. — начал он. — Всё было по плану. Город. Люди. Интервью. Камеры. Всё то же.. Только я больше не понимал зачем. Стоя в проходе холод побежал по стопам Соула, что тревожно молчал, бегая глазами по фигуре напротив, пытаясь найти глаза за прядями волос, что перекрывали лицо. — Но я… впервые не знал, зачем мне всё это. Я не думал, что буду скучать. Не думал, что захочу домой. Не в город, а к тебе. Я не знал, как это — остаться. Голос сорвался, и он замолчал. Слёзы нависли на ресницах, он пытался их удержать, но губы дрожали, а руки сжались в кулаки. — Там было холодно. Я был в идеальной гостинице, но каждый раз когда просыпался понимал, что теперь я один.. Раньше это было привычно, а теперь я не хочу.. Когда ты предложил остаться у меня внутри всё сдвинулось. Я не знал, как делятся кроватью, чаем, воздухом. Не знал, что меня вообще ещё можно ждать.. Он вскинул взгляд. В нём было слишком много накопленного. Выдыхая с трудом он продолжил: — И я испугался, как ребенок, потому что захотел остаться. Потому думал там: «Почему рядом нет Соула?», — Он тряхнул головой, а плечи не останавливались  дрожать. — Я не знал, как сказать. Не знал, как быть и остаться. Я не.. я.. Голос сломался. Он опустил руки. Сумка выпала и ударилась о порог. Кихо сдавленно прикрыл лицо ладонями и почти беззвучно заплакал. Это были не те слёзы, что громкие и театральные. Это были внутренние, глубокие — те, что выходят только тогда, когда уже невозможно держать боль, что оседала годами. Соул смотрел на него и что-то в груди у него защемило. Он осторожно, но решительно подошёл и просто обнял. Руки легли на плечи Кихо, потом чуть ниже. И затянули ближе к себе, переступая порог. Он не говорил ничего. Просто держал, ощутив крепкие, теплые, дорожащие руки у себя на спине. Кихо позволил себе упасть в него всем телом, всем грузом. Он стоял в этом объятии, мокрый от собственных слёз, будто мальчик, потерявшийся в метро, которого наконец-то нашли родители. И тогда Соул, мягко, у самого уха, прошептал: — Ты не обязан знать, как. Мы научимся вместе, — сказал он, проводя ладонью по затылку Кихо. — Я тоже забыл, как это. Но я точно помню, что хочу, чтобы ты был рядом. Не на чуть-чуть. Не во снах. А здесь. — Я боюсь, — прошептал сквозь слёзы Кихо. — А я уже привык к твоим кружкам. К свету, который ты не выключаешь, — усмехнувшись добавил он. Они стояли в пороге так ещё долго. Кихо медленно успокаивался. Дыхание ровнялось. Слёзы оставили следы на его щеках, глаза слегка покраснели от них и усталости, но сам взгляд стал чище, яснее. Он отстранился немного, посмотрел на Соула и сказал неуверенно, вопросительно. — Я.. дома? — Да, дом тебя ждал, —  с созерцательной улыбкой ответил Соул. — И я тоже.