Чувствую — не чувствую

***

      Я никогда не знал, как правильно реагировать на чужую боль.       Смотреть в сторону? Сделать вид, что не замечаю? Или подойти, спросить: «Что случилось?» — и чувствовать себя при этом полным идиотом, потому что… что потом? Что я с этим сделаю? Положу в карман их проблемы? Заберу домой как сувенир? Нет.       Поэтому просто проходил мимо.       Как тогда, когда соседка орала на балконе, что устала быть с мужем. Как когда та девочка в подземном переходе плакала, спрятав лицо в рукавах. Как когда… да впрочем, список длинный.       Но в тот день… почему-то не смог.       Парень сидел прямо на земле, в самой глухой части парка, туда редко кто заходил. Потрескавшиеся дорожки, заброшенные качели, разросшийся кустарник — и он: худой, с чуть растрёпанными тёмными волосами, которые падали на лоб, с бледным лицом с едва заметными тёмными кругами под глазами, сидел, уткнувшись лицом в ладони. Рядом — небольшая ямка в земле, грязь под ногтями, кусок старой картонной коробки, явно служившей гробом.       Я остановился почти механически.       Секунда. Две.       Он всхлипывал, как будто старался сдерживаться, но звук рвался наружу. Такие рыдания, какие обычно слышишь в кино, когда персонаж теряет кого-то по-настоящему важного.       Я стоял и смотрел. Как дурак. Сначала хотел пройти мимо. Потом — остаться.       Наверное, именно тогда что-то внутри меня… надломилось.       Я не знал этого парня. Никогда его раньше не видел.       Но было что-то в его подавленном виде, в его подрагивающих плечах что-то… что-то болезненно знакомое. Так же я сам когда-то сидел в ванной, лезвием касаясь кожи.       Только я не плакал.       Я вообще не чувствовал ничего. — Эй… — я подошёл ближе.       Парень резко поднял голову. Глаза были карие, покрасневшие, ресницы слипшиеся от слёз. Губы дрожали, нос красный. — Прости, — всхлипнул он, спеша отвести взгляд. — Тут просто…       Он мотнул головой в сторону ямки, на которую я тут же перевёл взгляд.       Там лежал… труп крысы. Серый комок шерсти, аккуратно уложенный на тряпочку. Сверху — пара сухих листьев, как какое-то символическое покрывало. — Твоя? — спросил я, прежде чем успел задуматься, насколько тупо это звучит.       Он кивнул.       Протёр лицо рукавом худи, снова всхлипнул, явно смущённый тем, что кто-то его застал вот таким. — Она прожила почти три года… — голос парня дрожал. — Для крысы это… долго. Почти вечность… по крысиным меркам.       Парень снова закрыл лицо руками и отвернулся.       А я…       Не знал, что делать дальше. Обнять его? Сказать что-то ободряющее? Протянуть руку? Все эти сценарии в голове казались чужими, фальшивыми. Как будто я играл роль, к которой меня никто не готовил.       Я чувствовал… Его боль. Как она сидела у меня под кожей, как сжимала горло, как давила на грудную клетку.       Не моя, но такая яркая. Но внутри, если копнуть глубже… Всё было по-прежнему мёртвым.       Я не знал, как должно быть “правильно” переживать боль. Свою — не знал вообще. А чужую… Её было слишком много, и я не представлял, что с этим делать. Я хотел его поддержать. Хоть как-то. Я — человек, который не проронил ни одной слезы, когда умер друг. Человек, который с каменным лицом стирал кровь с собственных запястий, чтобы никто не видел. Но единственное, на что меня хватило: — Хочешь воды? — спросил я. — Или… не знаю…       Прозвучало сухим, посторонним голосом. Ненастоящим. Как будто это говорил кто-то другой.       Он посмотрел на меня сквозь слёзы, с каким-то удивлением, как будто сам не ожидал, что кто-то вообще заговорит с ним. — Спасибо, — выдавил он из себя улыбку. — Я Женя. — Марк, — кивнув, ответил я и, не смея больше мешать проживать потерю, ушёл.       А потом долго сидел дома, уставившись в стену, пытаясь понять: почему я могу чувствовать его боль… но не свою? Почему сердце сжималось за какого-то незнакомого парня с мёртвой крысой… но не тогда, когда что-то ужасное происходило в моей жизни.       Я провёл пальцами по шрамам на запястьях.       Хотел бы я ответить хотя бы на один вопрос.       Иногда мне казалось, что выгляжу вполне нормально. Даже симпатично — если закрыть глаза на общее внутреннее состояние трупа. Черты лица вроде бы были правильные: выраженные скулы, подбородок — всё как полагалось, чтобы привлекать взгляды. Глаза карие, чуть раскосые, с длинными ресницами, которым могли бы позавидовать девушки. Волосы тёмные, мягкие, если бы я не забивал на стрижки и укладку, можно было бы выглядеть как с обложки какого-нибудь журнала.       Но всё это безнадёжно портил один очевидный нюанс: хроническая усталость.       Синяки под глазами казались родными, как будто были со мной всю жизнь. Кожа — бледная, но не потому что болен. Просто солнце я видел раза два в месяц. Плечи опускались, осанка — никакая, движения — будто батарейка садилась на последних процентах. Взгляд… как у человека, который слишком много думал о вещах, о которых лучше бы вообще не думать.       Почему-то это никому не бросалось в глаза. Для окружающих я оставался «нормальным парнем». Ну да, немного уставший. Ну да, не слишком разговорчивый. Мало кто догадывался, что внутри всё уже давно в руинах.       Иногда, видя своё отражение в витрине думал: «Вот он, наглядный пример к слову “выгоревший”».       Было и смешно, и грустно одновременно.

***

      Я увидел его снова через две недели.       Совершенно случайно. Хотя… бывает ли случайно, когда город маленький, а ты сам выбираешь, по каким улицам бродить? Я не искал его. Правда. Просто… так совпало.       Тот же парк. Та же дорога к автобусной остановке, по которой я ходил почти каждый день. И он — сидящий на скамейке, склонив голову, как будто снова собирался плакать.        Было бы проще пройти мимо, как я умел. Отработанная техника. Но ноги как будто вросли в землю.       Женя обратил на меня внимание только тогда, когда взгляд наткнулся на мои ботинки у самой скамейки. Он поднял голову, и, к моему удивлению, просто кивнул, словно приглашая разделить с ним тишину.  — Привет, — нарушил молчание я.  — Привет, — отозвался он. Голос его был хриплым.       Пауза. Дурацкая, затянувшаяся. Я перебирал в голове, что вообще сказать дальше.       «Как ты?»       «Всё нормально?»       «Как крыса?» — мысленно скривился. Да уж. Точно не это.        В итоге родилось что-то совсем беспомощное: — Ты… как? После того дня… я имею в виду. — Она прожила почти три года, — усмехнувшись, повторил он то, что говорил в первую встречу. — Для крысы это большой срок. Но всё равно тяжело расставаться.        Слов не нашлось, я не знал, что в таких ситуациях говорят или делают. Мы замолчали, опустив синхронно головы, трещины на плитке сейчас казались интересней, чем глаза собеседника.  — Спасибо, что тогда… остался, — сказал он вдруг.       Сглотнув вязкую слюну, я посмотрел на него. Спасибо? За что? Тогда у меня просто не нашлось сил двигаться дальше. Ничего благого и не было в голове. Даже не смог поддержать как надо.  — Просто, ты так выглядел… не мог уйти. — не желая врать, ответил я.       Он коротко кивнул. Опять эта тишина. Такая, от которой зудит в груди. — Слушай… — я почесал затылок. — Не знаю, зачем это сейчас говорю. Просто… если что… Если вдруг тебе опять будет плохо… ну… я тут.       Первая его реакция была — удивление. Я бы тоже удивился, скажи мне такое незнакомый человек. Но потом, несмотря на проскальзывающую печаль, он улыбнулся. — Спасибо, Марк.        Почему-то от того, что он обратился ко мне по имени, внутри потеплело. Странное чувство.       Я сделал шаг назад, собираясь уходить, но вдруг остановился. До меня не сразу дошло, что я дал обещание, которое не смог бы выполнить. Ведь мы не поддерживаем связь. — Слушай… — начал я, неловко потирая ладони. — Может… ну… чтобы… если что… — я покосился в сторону, чувствуя, как вспыхивают уши, — давай я тебе напишу? Или ты мне, если вдруг… захочешь.       Вёл себя как дурак. И что за заикания? Даже предложение не смог проговорить нормально. Я пойму, если Женя сейчас откажется.  — Ага… — кивнул. — Давай.       Пальцы дрожали, и телефон едва не выпал, как только оказался в моих руках. Мы быстро обменялись контактами. Он — просто «Женя», без фамилии. Я — просто «Марк».       А после мы разошлись, он остался сидеть на скамейке, я же пошёл к остановке.        И, пока автобус вёз меня домой, я всю дорогу смотрел в окно… и впервые за долгое время не думал о себе.

***

      Я никак не решался написать. Пялился на экран, смотрел на это простое, короткое имя в списке контактов — «Женя», и каждый раз откладывал.       «Сейчас не время».       «Он, наверное, уже и забыл о моём существовании».       «Зачем я вообще взял его номер?»       Но на третью ночь подряд я снова поймал себя на мысли, что думаю о нём. О том, как он тогда сидел в парке. О том, как он всхлипывал, не пытаясь спрятать от мира свою слабость.       И… о моей зависти. Чистой, жгучей, мерзкой зависти.       Я ведь тоже когда-то плакал. Но только из-за глупостей. Из-за плохого финала сериала. Из-за случайной песни, которая врубилась на кухне в неподходящий момент. Из-за фильма, где герой несправедливо умирал. Меня могли растрогать такие мелочи, связанные с чужой, не моей жизнью.        На похоронах друга — я просто стоял, смотрел в одну точку и ждал, когда все эти «правильные» эмоции догонят меня. Не догнали. До сих пор, хотя прошло немало лет.        А Женя… Он сидел там с разбитым голосом, с опухшими глазами… и просто чувствовал. Проживал боль. По-настоящему.       Мне хотелось к нему тянуться. Как будто его эмоции были моим единственным глотком воздуха за последние… не знаю сколько месяцев.       Не найдя нужных слов, напечатал банальное:       «Привет. Это Марк. Надеюсь, сейчас тебе не так грустно…»       Поставил точку. Стер точку. Потом снова поставил. И отправил. Ожидание ответа растянулось на два часа.       Я уже почти убедил себя, что это была глупая идея… как вдруг телефон коротко завибрировал.       «Привет. Спасибо, что написал. Да… мне лучше. Еще раз спасибо тебе за тот день.»       Долго смотрел на экран, потом напечатал: «Я тогда не шутил, если вдруг опять захочешь поговорить… я на связи.»       Ответ пришёл почти сразу:       «Спасибо. Правда… это важно.»       И вот с этого момента начался какой-то новый этап. Не то чтобы мы писали друг другу каждый день. Нет.       Но иногда — короткие сообщения.       «Как день?»       «Видел смешного кота, подумал, тебе бы понравилось.»       «Смотрю дурацкий сериал, там снова кто-то умирает, и я опять реву…»       На некоторые сообщения ответов не было. Иногда тупил, выбирая между «понял» и «держись», а иногда просто присылал гифку с котом, который обнимает подушку.       Казалось, что Женю это совсем не раздражало и не расстраивало. Он продолжал отвечать, продолжал писать первым. Просто был рядом, в каком-то смысле, хотя мы больше не встречались.        И с каждым его новым сообщением… внутри что-то менялось. Как будто его эмоции протекали сквозь экран, наполняя меня жизнью.

***

      Через пару недель после начала переписки я уже знал о Жене больше, чем о некоторых людях, с которыми общался годами.       Он был на три года старше меня — двадцать шесть лет. Работал бариста в маленькой кофейне недалеко от парка. Любил рисовать и иногда продавал свои иллюстрации на заказ. В его словах часто сквозила усталость, но в этих коротких сообщениях было что-то… родное.        Я ловил себя на том, что перечитывал его ответы. Даже те, где он просто писал: «Прости, был занят сменой» или «Сегодня слишком устал, ухожу спать».       Сам себе казался идиотом, но… Каждое его «Привет» для меня звучало как маленькая победа.       И вот однажды утром, когда я как раз в полудрёме листал ленту на телефоне — он написал:       «Если вдруг у тебя есть время и настроение… Хочешь встретиться? Я тут свободен завтра после обеда.»       Перечитывал сообщение несколько раз. Потом ещё и ещё. После долго печатал ответ… стирал… снова печатал.       Пока не остановился на до смешного коротком:       «Буду рад.»       И вот я стоял на остановке, а сердце стучало где-то в горле, как будто я собирался не на встречу с знакомым парнем, а как минимум на операцию по спасению мира.        Мы договорились встретиться возле той самой кофейни, где он работал. На улице было тепло, редкий для этого города солнечный день. Женя уже ждал меня у входа, в сером худи и джинсах, с той самой усталой, но светлой улыбкой, которая вызывала у меня странное чувство под рёбрами. — Привет, — сказал он, чуть махнув рукой. — Привет, — выдохнул я, пряча руки в карманы, чтобы он не заметил, как у меня дрожат пальцы. — Я знаю тут одно тихое место в парке, можно просто посидеть, поболтать… если ты не против. — Конечно, не против.       Мы пошли пешком. Я слушал, как он рассказывает что-то про свою смену: как одна девушка пыталась заплатить за кофе десятикопеечными монетами, как кто-то пролил латте на стойку…       А я — продолжал слушать. И осознавал, что его голос будто бы заглушает тот вечный фон тревоги, который обычно жужжит в моей голове.       Когда мы добрались до парка, он выбрал самую дальнюю лавочку — ту, откуда было видно только деревья и кусок старой дорожки.       Мы долго молчали.       Я пытался подобрать тему для разговора, как будто искал подходящий файл в беспорядочной папке с подписями «что говорят нормальные люди». — Ты часто сюда ходишь? — Иногда. Когда хочется… ну… чтобы никто не трогал. — Он усмехнулся. — А ты? — Я… — я пожал плечами. — Обычно просто брожу по городу. Без цели.       Женя посмотрел на меня с таким пониманием, что меня чуть не переклинило. — Знаешь… ты правда странный, — сказал он с улыбкой. — Но это… даже хорошо.       И мне снова стало легче дышать.       Мы говорили о сериалах, о музыке, о какой-то глупости вроде любимых вкусов мороженого. А внутри меня тем временем медленно происходило что-то… пугающе новое.       Я чувствовал слабое, едва уловимое… но настоящее тепло.       Домой вернулся под вечер. В квартире было душно, хотя окна оставались открытыми. Разувшись, прошёл в комнату и упал на диван. Некоторое время просто лежал, уставившись в потолок.       В голове крутилась сегодняшняя прогулка. Женя. Его голос. Его смех. Его: «Ты странный, но это хорошо». Его лёгкость… и его неуловимая, тёплая… человечность.       От него пахло кофе и чем-то травяным. Мылом, что ли? Или его гелем для душа? Не знаю. Но теперь этот запах будто въелся мне под кожу. Я провёл ладонью по запястью, задевая старые, почти затянувшиеся линии.       И тут… Как будто по щелчку…       Воспоминание.       Я до сих пор помню тот день. Лето. Жара. Я вышел на кухню в старой футболке с короткими рукавами. Даже не подумал о том, что на предплечьях остались следы. Полоски. Уже почти зажившие, но всё равно заметные.       Отец первым обратил внимание. — Это что? — его голос был… не громким. Скорее… резким, отрывистым. Как будто он резко натянул тормоза.       Я машинально убрал руки за спину. Слишком поздно. — Марк? — подключилась мама. Она подошла ближе. Поймала меня за руку, отодвинула ткань. Смотрела на шрамы так, будто увидела тараканов у себя в постели. — Ты что… специально?.. — она замерла, сглотнула. — Господи… Что с тобой? Чего тебе не хватает? У тебя же есть всё! Крыша над головой, еда, одежда! Мы тебе ничего не запрещаем!       Вот этот вопрос. Простой. Банальный. Именно он тогда меня добил.       Чего мне не хватает?       Как им это объяснить, если я сам не знаю? Скажи я им, что только так могу прожить хоть какие-то эмоции — они бы ужаснулись.       Я стоял, опустив взгляд, чувствуя, как внутри поднимается какая-то глухая, тяжёлая волна. Слов не было. Мыслей не было. — Может, у тебя проблемы? — отец смотрел пристально, будто пытался меня просканировать. — В школе? С друзьями? Или ты… — он запнулся. — Не знаю… С кем ты там общаешься?       В итоге мама махнула рукой, сдаваясь: — Выкинь это из головы. Подростковый бред. Пройдёт.       Они разошлись по своим делам. А я остался стоять на кухне, глядя на свою руку. На эти тупые, кривые, уже почти бледные линии. Мне не было стыдно. Я снова ничего не чувствовал. Знал, что это не первый и не последний раз, когда я причиняю себе боль.       Сейчас, вспоминая тот день, я снова водил пальцами по шрамам. Просто чтобы напомнить себе: да, это было. Родители так и не стали слушать, а я так и не захотел говорить. После восемнадцати молча съехал, поддерживая формальную связь. Они никогда не понимали и не поймут. Для них я стал фриком с нетрадиционной ориентацией и нежеланием жить. Принять этого они не смогли. Отец так и не разговаривал со мной, а мать ради приличия иногда звонила. Но это всё часть меня. И… я до сих пор не знаю, чего мне тогда не хватало.       Может… того самого, что я сейчас чувствовал, когда общался с Женей. Тихой поддержки и понимания.       В этот момент как раз пришло сообщение от него:       «Спасибо за прогулку. Было приятно провести время с тобой.»       Я улыбался экрану, как дурак, перечитывая, пока не ответил:       «С радостью составлю тебе компанию снова.»       Отправил, а после откинулся на спинку дивана, не переставая улыбаться. Кажется, я окончательно превращался в клише. Не хватало только романтичной музыки на фоне и сердечек перед глазами, когда смотрел на Женю.

***

      С каждым днём наши переписки становились длиннее. С каждой встречей — разговоры становились теплее. Легче.       Мы могли смеяться над глупыми мемами, обсуждать сериалы, спорить о вкусах в музыке, но иногда, в такие моменты тишины, как будто… было что-то ещё.       Что-то между строк.       Когда он смотрел чуть дольше обычного. Когда его рука случайно касалась моей, и он не отдёргивал её сразу. Я чувствовал, как между нами начинает нарастать что-то… большее, чем просто дружба. Но всякий раз, как только эта мысль становилась слишком явной… Я отбивался от неё.       Потому что… А если мне только кажется?       Он ведь ни разу прямо не говорил о своей ориентации. Может, он просто добрый. Просто человек, который умеет быть рядом. А я, как всегда, всё себе напридумывал.       Слишком хорошо знаю себя: мастер строить иллюзии. До определенного момента я был в этом уверен.       В тот день погода испортилась буквально за считаные минуты. Мы встретились в парке, как обычно, хотели дойти до кофейни, но не успели. Небо посерело, потом потемнело. Порывистый ветер. Первые капли на щеках, и — внезапный ливень. Настолько сильный, что за считанные секунды я оказался мокрым до нитки. — Отлично, — фыркнул Женя, натягивая капюшон. — Просто шикарно.       Я посмотрел на него… и, прежде чем успел передумать, предложил: — Пойдём ко мне? Близко тут. Сухие вещи дам… фильм посмотрим… Раз уж погода против нас. — Почему нет, — недолго думая, ответил он.        Дома я первым делом сунул ему в руки полотенце. — Можешь пока устроиться на диване, я поищу тебе что-нибудь сухое.       Женя снял мокрую куртку, вытер волосы, сел на край дивана.       Я, как полный идиот, полез в шкаф и… только когда уже протянул ему старое худи, понял, что сам-то до сих пор в футболке. Мокрой. С короткими рукавами.       И когда развернулся обратно… понял, что его взгляд уже зацепился за мои полосы на руках. На секунду — полная тишина. Даже тикания часов будто не было. Я увидел, как он чуть прищурился. Как задержал дыхание. Его глаза скользнули по старым, почти белёсым, но всё ещё различимым шрамам на моих предплечьях.       Я попытался незаметно опустить руки, натянуть рукава, спрятаться, но было поздно.  — Марк… — его голос прозвучал очень тихо. — Это… было давно, — выдавил я, сразу ненавидя, как жалко это прозвучало.       Он не отвечал, продолжал смотреть на меня. Не с отвращением. Не с жалостью. Скорее… с каким-то… тихим пониманием? Или мне просто хотелось так думать. — Ты… — Женя замялся. — Хочешь поговорить об этом?       Вдох. Выдох. Я провёл рукой по лицу. — Не знаю. — пауза. — Наверное… да.       И вдруг — всё посыпалось само. Как будто этот его вопрос был последней каплей. Я рассказал. О том, как… иногда не чувствовал вообще ничего. Как это… вызывало внутри пустоту настолько тяжёлую, что хотелось хоть чем-то заполнить её. О том, как боль — физическая боль — была единственным способом убедиться, что я ещё живой. — Иногда это… единственное, что позволяло хоть на секунду… ощутить, что я существую.       Он ничего не говорил. Только сидел рядом. Смотрел на меня так, что становилось не по себе… Чего ждать? Сейчас он встанет и уйдет, потому что странного во мне больше, чем хорошего.       А потом он… просто обнял меня. Плотно. Надёжно. Как будто… я был кем-то важным… Я прижался лицом к его плечу, позволил себе вдохнуть запах кофе и геля для душа…        Когда мы включили фильм, я почти ничего не понял из сюжета. Слишком сильно пульсировал вопрос внутри: «Может… я ему тоже нравлюсь?»

***

      В следующий раз Женя пришёл ко мне сам. Без приглашения, но после лёгких намёков от меня на то, что после работы дома слишком одиноко. Принёс с собой две упаковки мороженого и какую-то старую, заезженную флешку с фильмами, которые, по его словам, «помогают, когда совсем хреново».       Мы сидели на полу, среди подушек и одеял, с выключенным светом и тусклым экраном ноутбука. Фильм шёл своим ходом. Где-то в середине я понял, что вообще не следил за сюжетом. Всё моё внимание было… на Жене.       Как он смеётся в нужных местах. Как поджимает колени к груди. Как устало прикрывает глаза на драматичных сценах. Как время от времени бросает на меня короткие, будто изучающие взгляды. Я чувствовал, как внутри начинает нарастать напряжение. Такое… мягкое, тягучее. Почти приятное, если бы не страх всё испортить.       Мой мозг орал:       «Не делай шагов, о которых пожалеешь».       «Он просто дружит с тобой».       «Ты себе всё напридумываешь, как всегда».       Но сердце…       Сердце протестовало, требовало ответить на сигналы.       В какой-то момент Женя отложил ложку от мороженого, слегка подтянулся вперёд, разминая затёкшие ноги, и вдруг, будто между делом, спросил: — Марк… а почему ты на самом деле тогда подошёл ко мне в парке?       На пару секунд я замер и вообще перестал дышать. — Ты ведь тогда сказал… что обычно не подходишь к людям, — продолжил он. — Почему… тогда… ко мне?       Секунда. Другая. И вот — я всё-таки заговорил. — Потому что… — я сглотнул, сжав руки в кулаки. — Потому что ты был настоящим.       Женя смотрел на меня, удивлённо приподняв брови и давая понять, что внимательно слушает и ждёт продолжения.       Внутри меня по одному лопались прутья и пыталось высвободиться то, что я держал в себе долгие годы. — Потому что я… — выдохнул. — Я вообще почти ничего не чувствую. Понимаешь? Когда умирали мои близкие… я стоял на похоронах и просто… смотрел. Когда родители нашли мои… — я кивнул в сторону запястий, — я тоже… ничего. Я могу рыдать из-за фильма. Из-за песни. Из-за чужой боли. Но когда дело касается меня… там пусто. И в тот день, когда я увидел тебя… ты плакал так, как я никогда не мог.       Я перевёл на него взгляд. — И знаешь что? Я… почувствовал. Твою боль. Будто она была моей. Будто она вытолкнула всё то… мёртвое, что во мне было. Мне стало… страшно. И в то же время… я почувствовал себя живым. Наверное, поэтому я подошёл. — Прости… — выдохнул я, улыбнувшись сквозь дрожь в голосе. — Звучит как бред, да? — Нет. Не бред, — ответил он, покачав головой. — Марк… А ты… думал когда-нибудь… поговорить с кем-то об этом? Ну… с кем-то профессиональным? — Да… — сказал я, сжав челюсти, не от злости — от бессилия. — Ты уже третий, кто мне это советует. Но я всегда говорил себе, что… не настолько сломанный, чтобы к психотерапевту идти. Что… справлюсь сам. — Прости, но… звучит как самая глупая отговорка в мире, — усмехнулся Женя. — Да уж… — подхватил его смех я. — Слушай, давай… сделаем это вместе? — Что? — заинтересованно склонил голову к плечу я. — Ты запишешься к специалисту. А я… буду рядом. Просто… как человек, которому ты важен. Мы справимся. Вместе.       Тёплая ладонь Жени легла поверх моей — осторожно, будто проверяя, можно ли. Я не отдёрнул руку. Не смог. Внутри защемило. Как будто в той пустоте, что я годами носил в себе, вдруг зажгли крошечную лампочку. — Вместе… — прошептал я, и голос сорвался.       Женя посмотрел на меня — не как на проблему, не как на странного парня со шрамами, а как на что-то важное. Как будто я был не сломанной вещью, а человеком.       Тогда он наклонился. Медленно, будто давая мне время. Его губы коснулись моих — лёгкие, чуть шершавые от ветра, пахнущие кофе и чем-то сладким. Я замер. Мой первый импульс — отпрянуть. Потому что я не умел этого. Не умел принимать что-то хорошее без боли, без условий.       Но Женя не торопился. Не давил. Его дыхание смешалось с моим, и вдруг я понял:       Я хочу этого.       И я ответил. Словно только этого и ждал.       Не день. Не неделю. А всю свою чёртову жизнь.       Слишком резко, с непривычки. Зубами задел его губу, и он тихо фыркнул, но не отстранился. Его пальцы вплелись в мои волосы, ладонь легла на шею — горячая точка в мире, который всегда казался мне холодным.       Мы разошлись только тогда, когда у меня свело лёгкие от поцелуев. Женя улыбнулся — смущённо, по-детски, уголки его глаз сморщились. — Вот видишь, — прошептал он, — а ты говорил, что ничего не чувствуешь.       А я и не чувствовал, но чужие эмоции так заразительны, что я не могу не поддаться им.       Может, для меня действительно ещё не всё потеряно.