Я очень устал

Александр Христофорович тяжело заболел и слёг в постель. Жар не спадал, кашель рвал воспаленное горло, а тяжёлое дыхание вырывалось из груди со свистом. Тогда даже с самыми крепкими людьми в таком болезненном состоянии не успевали и проститься, однако император нисколько не удивился, когда подходя к спальне Александра, увидел небольшую очередь из молодых и не очень людей, которые теребили в руках какие-то папки, а когда вошёл увидел самого Александра. Он в домашнем халате, нацепив на нос очки, старательно вглядывался в содержание документов и на сколько позволяла раскалывающаяся голова внимательно слушал доклад ещё одного молодого человека. Юноша обернулся и чуть не вскрикнул от неожиданности, увидев самого настоящего Императора, но быстро сообразив согнулся в поклоне. Николай не обратил на него внимания, а сразу перевел взгляд на Александра, который тоже попытался его поприветствовать, но зашёлся жутким кашлем, и его голова вновь упала на подушку. Николай подбежал к нему, выхватил из рук документы, всучил перепуганному камер-юнкеру (ну или кто там это был) и приказал немедленно убираться вон из покоев Его Высокопревосходительства. – Александр Христофорович, не вставайте, не надо, лежите. – обеспокоенно шептал император хватая со столика кусок ткани, вымоченный в холодный воде и накладывая его на пылающий лоб больного. Бенкендорф пытался убрать его руку, хотел сказать что-то вроде "я сам, Ваше Величество , не стоит, прошу, я сам", но был слишком слаб и сил хватило только на ещё один порыв кашля. – Быстро сюда молоко! Тёплое! И чай горячий с лимоном и сахаром! И коньяк мне, живо! – крикнул Николай прибежавшей на шум служанке. Та быстро принесла всё, что нужно и поспешно удалилась. – Чёрт, как здесь душно, мы сейчас вместе задохнёмся! – ругаясь на ходу, император настежь открыл окно, впуская в комнату утреннюю прохладу. Под пуховыми одеялами замерзнуть больной не должен, зато дышать будет чем. За дверью послышались голоса. Император быстро пересёк спальню, рывком открыл дверь и, увидев всё ещё толпящихся там подчинённых графа, не выдержал и разразился яростной тирадой, набрав побольше воздуха в лёгкие. – Почему ещё здесь!? Убрались все немедленно! Если кого-то увижу рядом с Александром Христофоровичем, лично забью палками до смерти! Все свои бумажки несите мне, вводите в курс дела и всё буду решать я! У вашего начальника отпуск, всем ясно!? – и захлопнул дверь перед смертельно бледными и перепуганными подчиненными. Затем Николай вернулся к постели больного и присел на стул рядом, взял его руку в свои. Несмотря на болезнь, пальцы Александра не дрожали, в них чувствовались сила, твердость, но привычного тепла стало как-будто немного меньше, или Николай сам себя запугивает. Он крепко сжал его ладонь, погладил её большими пальцами. – Ну Саш, ну ты чего, Саша... Держись, пожалуйста, я понимаю, ты не молод но.. – император заглянул ему в глаза и смог прочесть лишь отрешённость, смирение и усталость. Всеобъемлющую, тягостную и долго копившуюся усталость. Усталость от всех и от всего. Бенкендорф пошевелился и посмотрел на гостя, попытался изобразить на бледном лице улыбку, но получилось очень вымученно. – Спасибо, что напомнили, Николай Павлович. Император тоже улыбнулся, но быстро осёкся. – Прости, прости, только лежи и отдыхай, пожалуйста, Саша. – залепетал он, лихорадочно поглаживая и сильнее прижимая к себе руку. Он боялся, что Александр захочет вырвать её из императорских пальцев, но похоже у Бенкендорфа не было этого в планах. – Чтож вы меня совсем со счетов списали, кое-что я ещё могу... – он попытался сесть, но сразу же был остановлен и возвращён в строго горизонтальное положение. – Нет, нет, нет, я же сказал нет. Саш, я тебе не приказываю, не даю рекомендаций, не умоляю тебя, а прошу, отдыхай, пожалуйста. Пока я сам всё буду делать, а ты поправишься и вернёшься к своей любимой работе, только сейчас лежи, я даю тебе отпуск, только выздоравливай... Внутри Николая всё трепетало. Он чувствовал, что был свидетелем чего-то сокровенного, недоступного взору обычного человека – он видел графа ослабленным, уставшим и почти беззащитным на вид. От этого начинало очень неприятно щипать в глазах, а сердце сжималось глядя, как угасает человек, являющейся опорой, поддержкой, наставником... Николаю казалось, что такое могло произойти с кем угодно, но только не с Бенкендорфом, ведь это Александр всегда помогал ему, всегда был на его стороне, а сейчас он просто не выдерживает всей свалившейся нагрузки теперь он наконец-то нуждается в Николае и его поддержке. – Я очень устал... – начал медленно граф. – Что..? – Николай Павлович, я очень устал. Я действительно уже не молод и у меня заканчиваются и силы, и терпение. Я же всё делаю сам, понимаете? Вы должны меня понимать вы сами неустанно трудитесь один за восьмерых... – Александр повернулся набок и Николай увидел, что тот начинает злиться, что ему хочется кому-нибудь высказать всё наболевшее за многие годы. – Да, да, Саш, я понимаю... – А эти... – он махнул рукой в сторону двери, – Они такие, Господи, они идиоты! Я не могу ни черта им поручить! Я ночами напролёт переделываю за них всю работу! Они умеют только просаживать жалование! Вы сами видели, этих бездарей целая шайка под дверью, слетелись, как коршуны, но и прогнать нельзя, а то наворотят невесть чего... Сказав всё это Александр вдруг сделал очень виноватое лицо и попытался отвести взгляд, а вот Николай не скрывал своей радости. Если есть силы ругаться, значит ещё всех переживёт и это вселило такую надежду, обдало императора таким теплом, что по щекам покатились слезы счастья. – Да, Саш, я поэтому и хочу, чтоб ты поправился, кроме тебя с ними возиться некому, пожалей себя хоть раз и пожалей меня... уже который раз... А на них не смотри, что с них взять, Саш, не все ж у меня такие... такие, как ты. – Просите, Ваше Величество, я совсем размяк, простите... – на лице Бенкендорфа было написано неподдельное удивление, он боялся, а точнее ожидал того, что император холодно отнесётся к его душевному порыву, но видя, как Николай счастлив его откровениям и как он переживает за его здоровье, Александр понял, что ради этого человека проживёт ещё десять таких жизней. – Не смей извиняться, лечись давай, вот молоко. – проговорил император, приходя в себя. Он взял большую кружку, наполнил её из кувшина и протянул Александру. – А можно мне коньяк? Я же в отпуске, не при исполнении... – Нет, Саша, молоко. – Ну Николай... Павлович. – Мо-ло-ко.