Сквозь вечный сон 2

Семь вечера. Особняк Миллс светился теплом в наступающих сумерках. Дэвид стоял на пороге, нервно поправляя воротник рубашки. Он принес букет скромных осенних астр – не помпезных роз, а простых, искренних цветов, какие могла бы любить Эмма, выросшая не во дворцах. Он не ждал чуда. Просто хотел увидеть дочь. Побыть рядом. Услышать ее голос без гнева. Это уже было больше, чем он смел надеяться неделю назад. Дверь открылась. На пороге стояла Эмма. Она улыбнулась – не широко, но искренне, с легким волнением в зеленых глазах. – Заходи, – сказала она просто, отступая, чтобы впустить его. Дэвид переступил порог, ощущая знакомый запах старинного дерева, воска и… чего-то вкусного, доносящегося с кухни. Его взгляд скользнул по прихожей, останавливаясь на фигуре Реджины, появившейся в дверном проеме гостиной. Она была в элегантных темных брюках и мягком свитере, без привычной брони мэра или королевы. Но в ее позе, в спокойном взгляде, была привычная уверенность. – Дэвид, – кивнула Реджина, ее голос был нейтральным, но без ледяной неприязни прошлых лет. Дэвид собрался с духом, протягивая цветы Эмме. – Это… тебе. Просто… знак. Что я рад быть здесь. Эмма взяла цветы, улыбка ее стала чуть теплее. – Спасибо. Красивые. – Она сделала шаг ближе к Реджине, их плечи почти соприкоснулись. Дэвид заметил этот жест – близкий, интимный, не просто «хозяйка и гость». Что-то внутри него насторожилось. И тогда Эмма сказала. Прямо. Четко. Без предисловий, глядя ему прямо в глаза: – Пап, я хочу, чтобы ты знал. Реджина – не просто хозяйка дома. Она моя любовь. Моя девушка. Моя… семья. Вместе с Генри. Воздух в прихожей словно загустел. Дэвид замер. Ступор. Словно его ударили обухом по голове. Он смотрел на Эмму, потом на Реджину, потом снова на Эмму. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Реджина? Любовь? Его дочь и Злая Королева? Это было абсурдно. Невозможно. Кошмар. За ступором, как взрывная волна, пришла волна гнева. Горячая, слепая, первобытная ярость отца. Воспоминания всплыли с пугающей яркостью: Реджина, угрожающая Эмме в первые дни Проклятия. Реджина, держащая весь город в страхе. Реджина, которая ненавидела Белоснежку и все, что с ней связано. А Эмма – его дочь, его кровь, плоть от плоти Белоснежки! Как она смеет? Как она может? Это предательство! Иллюзия! Чары! Его руки сжались в кулаки. Глаза метнули молнии в сторону Реджины, которая стояла неподвижно, наблюдая за ним с тем же спокойным, но готовым ко всему выражением лица, что и при нападении Мэри Маргарет. Дэвид открыл рот, готовый излить поток гнева, обвинений, требований объяснений… Но он поймал взгляд Эммы. Зеленый, ясный, полный не гнева, а уязвимости и… доверия. Этот взгляд остановил его на краю пропасти. Как ледяной душ. Он увидел не Спасительницу, не мятежную дочь. Он увидел свою маленькую девочку. Ту, которую он не уберег. Ту, которая прошла через ад одиночества и недоверия. Ту, которая доверила ему свою самую сокровенную, самую опасную тайну. Зная, какой гнев это вызовет. Зная его чувства к Реджине. Она не просила его одобрения. Она не оправдывалась. Она делилась. Доверяла ему, отцу, самое важное в своей жизни сейчас. Несмотря на прошлое. Несмотря на боль. Она протягивала ему оливковую ветвь невероятного доверия. Гнев схлынул так же быстро, как и нахлынул, оставив после себя дрожь и ощущение пустоты. А потом пришло осознание. Глубокое, тяжелое. Его дочь любила Реджину Миллс. И это был ее выбор. Ее жизнь. Ее счастье. И он, Дэвид, который так мечтал вернуть ее, заслужить ее доверие… мог либо принять это, либо снова потерять ее. Навсегда. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. Разжал кулаки. Его взгляд снова встретился с Эммой, и в нем уже не было гнева. Была боль, смятение, но и… смиренное принятие. – Я… – его голос сорвался. Он сглотнул, заставил себя говорить. – Я не ожидал. Это… очень неожиданно. – Он посмотрел на Реджину, ища слова. Честные слова. – Для меня это… сложно. Очень сложно принять. Но… – он перевел взгляд на Эмму, – …это твой выбор. Твоя жизнь. И если это делает тебя счастливой… – Он не смог договорить, но кивок был красноречивее любых слов. Он принял. Не Реджину. Не ее прошлое. Но выбор своей дочери. Ее право на любовь. На счастье. Здесь и сейчас. В этот момент на лестнице послышался топот, и в прихожую ворвался Генри, сияющий. – Дедушка Дэвид! – воскликнул он, не замечая напряженной атмосферы, и бросился к Дэвиду, обнимая его за талию. – Ты пришел! Отлично! Мама Реджина готовит что-то офигенное, а Ма Эмма обещала испечь яблочный пирог! Ты любишь яблочный пирог? Детский энтузиазм, как солнечный луч, разорвал оставшееся напряжение. Дэвид машинально обнял внука, чувствуя, как комок в горле начинает рассасываться. – Люблю, – хрипло ответил он, гладя Генри по голове. – Очень люблю. Эмма обменялась с Реджиной быстрым взглядом – взглядом облегчения и глубокой благодарности. Реджина едва заметно кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к Дэвиду. Он прошел через мгновенный ад и выбрал дочь. Выбрал доверие. – Ну что, – Реджина нарушила тишину, ее голос звучал почти обыденно, но теплее, чем раньше. – Раз уж все в сборе, и Генри проголодался… Может, пройдемте к столу? Ужин готов. И обещаю, – ее губы тронула легкая, почти невидимая улыбка, обращенная к Дэвиду, – …ничего отравленного. Сегодня. Дэвид фыркнул, неожиданно для себя. Было ли это смешно? Или просто абсурдно? Не важно. Это сняло последние остатки льда. – Верю на слово, мадам Мэр, – он ответил с тенью улыбки, позволяя Генри тянуть его за руку в сторону столовой. Эмма взяла Реджину за руку, их пальцы сплелись. Они последовали за Дэвидом и Генри. Начало было трудным. Шоковым. Но мост был перекинут. Доверие – сохранено. И за столом, где собралась их странная, только что расширившаяся семья – Спасительница, Злая Королева, Маленький Автор и Заблудший Принц-Пастух – начиналась новая глава. Глава, где прошлое не было забыто, но где находилось место для сложного, хрупкого и очень важного настоящего. И для запаха яблочного пирога, который пекла Эмма Свон. Для своей семьи. Теплый свет люстры над столом, смех Генри и аромат яблочного пирога создавали иллюзию обычного семейного вечера. Но Дэвид, отодвигая пустую тарелку, ловил себя на том, что его взгляд снова и снова возвращается к Эмме и Реджине. Не к их словам, а к тому, что происходило между ними. Он видел, как Реджина, слушая рассказ Генри о школе, неосознанно протянула руку и коснулась тыльной стороны ладони Эммы, лежавшей на столе. Не поцеловала, не взяла – просто легла поверх, как будто проверяя связь с реальностью. Эмма не вздрогнула, не отдернула руку. Она лишь повернула ладонь вверх, сплетя их пальцы на секунду, прежде чем продолжить есть пирог. Этот жест был таким естественным, таким… необходимым, что Дэвид почувствовал укол чего-то, похожего на стыд за свой прежний гнев. Он видел, как Реджина налила Эмме воды, и ее взгляд задержался на лице дочери дольше, чем требовалось. Не оценивающий, не властный. Изучающий. Как будто искал тень усталости, признак дискомфорта. А когда Эмма чуть подавилась крошкой, Реджина мгновенно отреагировала – не словом, а легким похлопыванием по спине, ее ладонь задержалась между лопаток, пока Эмма не откашлялась и не кивнула: «Все в порядке». Это была не просто забота. Это была потребность. Потребность быть рядом, быть опорой, быть уверенной, что Эмма здесь, реальная, дышащая. Без этого постоянного подтверждения, казалось, Реджина просто рассыплется от остатков собственной вины и страха потери. «Она держится за нее, как утопающий за соломинку,» – промелькнуло у Дэвида. И в этом внезапном прозрении был не только шок, но и глубокая жалость. Его ненависть к Реджине Миллс трещала по швам. Это не был просто «выбор» Эммы. Это было что-то гораздо более мощное и хрупкое одновременно. Спасение в обоих направлениях. Генри, закончив свой кусок пирога, посмотрел на взрослых. Тишина была комфортной, но он чувствовал невысказанное. – А вы рассказали деду Дэвиду, как вы на самом деле разбудили маму Эмму? – спросил он прямо, его глаза блестели знанием и гордостью. – О том, что это было Истинной Любовью? Как в книге? Эмма и Реджина обменялись взглядом. В нем было понимание: момент настал. Эмма кивнула Реджине. Реджина сделала глубокий вдох, ее пальцы снова нашли руку Эммы под столом. – Дэвид, – начала она, ее голос был тихим, но четким. – То, что разрушило Вечный Сон… это не было заклинанием. Или противоядием. – Она посмотрела на Эмму, и в ее глазах отразилась вся боль тех трех месяцев. – Это был Поцелуй Истинной Любви. Дэвид замер. «Поцелуй Истинной Любви». Магия такой силы, что разрушала любые чары. – Но… как? – выдохнул он, не в силах осознать. Эмма взяла слово, ее голос был спокойным, но в нем слышалась тень той ледяной пустоты Зеркального Зала. – Три месяца назад… я пришла сюда, чтобы попрощаться с Генри. – Она посмотрела на сына, который слушал, затаив дыхание. – Я решила уехать. Думала, что так будет лучше для него. Что я лишь помеха между ним и его матерью. Что все его надежды на «чудесное разрешение» – лишь детские фантазии. Реджина продолжила, ее взгляд был прикован к сплетенным пальцам на столе. – Я была… слепа. Опутана страхом и ненавистью. Страхом потерять сына навсегда, если Проклятие не падет. Ненавистью… ко всему, что связывало меня с Белоснежкой. К самой идее Спасительницы. И когда Эмма пришла… я увидела в этом шанс. Решить все разом. – Ее голос стал жестче, но в нем не было оправданий, только констатация чудовищной ошибки. – Я дала ей пирог. Турновер. Отравленный. Я думала… что если Спасительница исчезнет, то Проклятие станет вечным, но и Генри останется моим. Навсегда. Я не думала… не хотела думать, что делаю. Я видела только свою боль. – Генри пытался меня предупредить, – добавила Эмма, погладив сына по голове. – Но я не поверила. Думала, это его очередная попытка удержать меня здесь, связать с этой… сказкой. Я откусила пирог у себя в квартире. И погрузилась в сон. Не обычный. Вечный. Без времени. Без чувств. Только бесконечная комната зеркал и я… одна. Навсегда. Так мне казалось. Реджина сжала ее руку так, что костяшки побелели. – А для меня… это были три месяца ада наяву. – Ее голос дрогнул. – Я видела, как Генри плачет. Видела, как город медленно погружается в хаос без шерифа, без… надежды, которую Эмма невольно олицетворяла. Я приходила к ней. Каждый день. Смотрела, как она спит. Как будто каменная. И с каждым днем… с каждым днем моя ненависть таяла. Ее место занимало… что-то иное. Невыносимая тяжесть вины. И страх. Страх, что я убила не только ее шанс на будущее, но и что-то в Генри. И… в себе. – Она подняла глаза на Дэвида. – Я поняла, что ненавижу не ее. Я ненавидела ту часть себя, которая была способна на это. И… я поняла, что не могу жить в мире, где ее нет. Где ее дыхание не нарушает тишину этой комнаты. Где ее упрямый взгляд не бросает мне вызов. Тишина повисла густая. Даже Генри не шевелился. Дэвид смотрел на Реджину, и в его глазах не было прежней ярости. Был ужас перед глубиной ее отчаяния тогда. И… понимание. – И тогда… – прошептала Эмма, – …она поцеловала меня. Не для пробуждения. Не из расчета. Просто… потому что не могла больше держать это в себе. Потому что это была единственная правда, которая осталась. Любовь. Наша Истинная Любовь. Она пробила зеркала. Вернула время. Вернула меня. Реджина не добавила ничего. Она просто сидела, держа руку Эммы, ее плечи слегка опущены под грузом воспоминаний, но в позе была странная… завершенность. Как будто исповедь сняла последний камень с души. Дэвид молчал долго. Он смотрел на их сплетенные руки. На лицо Реджины, с которого наконец-то спала маска непроницаемости, обнажив усталость и облегчение. На лицо Эммы, озаренное нежностью и принятием. Он видел не «Злую Королеву» и «Спасительницу». Он видел двух женщин, сломленных и искалеченных обстоятельствами и своей собственной болью, нашедших друг в друге не только любовь, но и искупление. Их история была не сказкой. Она была страшной, болезненной, наполненной ошибками, почти стоившей жизни. Но именно эта история, этот пройденный ад и привел их к этому поцелую. К этой любви, которая оказалась сильнее Проклятия, сильнее яда, сильнее их собственных стен. – Истинная Любовь, – наконец произнес он хрипло. Не вопрос. Констатация. Самая невероятная, самая шокирующая правда, которую он когда-либо слышал. И самая неопровержимая. Ничто иное не могло разрушить Вечный Сон. Ничто иное не могло объяснить ту невидимую нить, ту жизненную необходимость в близости, которую он наблюдал весь вечер. – Вы… вы разрушили Проклятие своей любовью. – В его голосе было нечто большее, чем принятие. Было уважение к силе того, что их связывало, какой бы немыслимой эта связь ни казалась со стороны. Он встал. Подошел к Эмме, обнял ее – крепко, по-отцовски. Потом, после секундного колебания, кивнул Реджине. Не рукопожатие. Не объятие. Но жест признания. Признания ее места в жизни его дочери. Признания той невероятной силы, которая родилась из их общей боли и которая теперь держала Эмму здесь, живой, любимой. – Спасибо за ужин, – сказал он просто. – И… за честность. – Его взгляд скользнул по их снова сплетенным рукам. – Берегите друг друга. Он ушел, оставив их в теплом свете столовой – Эмму, Реджину и Генри. Их семью. Странную, выстраданную, склеенную любовью, которая пробилась сквозь яд, зеркала и вечный сон. И Дэвид наконец понял, что это не просто «выбор» Эммы. Это было чудо. Их чудо. И он больше не имел права в нем сомневаться.