Апокриф о забвении

«И в час, когда мёртвый бог найдёт плоть среди живых, Сердце его восстанет в сосуде без имени — И станет сталью без воли, пламенем без света, Рукой, что не просит, но карает. Не зови его по имени — оно погребено с ним. Он — тишина, в которой ещё слышится пульс.» Воспоминания туманны, рассеяны по сознанию и окутаны серой дымкой, защищая рассудок. Берегут от того, чего знать не следует, — оставляют на волю случая лишь крошечные обрывки. Ты мало что помнишь с тех времён. Без имени, без прошлого — ребёнок, забытый собственными родителями, ненужная игрушка в руках коварной судьбы. И тот день… он лишь трещина между мирами — холодный, пугающий. Колючий ледяной воздух пробирался под остатки лохмотьев — такой плотный, что забивались лёгкие, и каждый вдох отдавался острой болью в груди. Вокруг — ни души. Лишь бескрайнее белое море. Такой снег не искрится — он хрустит под ногами неприятно, точно ломаются чьи-то хрупкие кости. В нём пустота, неизбежность. Они переплетаются прочными нитями и рисуют свою мрачную картину, среди которой ты — просто аллюзия без весомого смысла. Взрослые часто говорят, что, оказавшись на грани смерти, перед глазами мелькают картинки напрасно прожитой жизни. Как старые диафильмы — сливаются мыльной картинкой и уводят в темноту. Ты не видела этого. Только тихий гул в ушах, завывание ветра и спокойствие. Пугающее. Безграничное. Спокойствие человека, давно принявшего свою судьбу, смирившегося, ступившего в бездну, что радушно распростёрла перед ним свои липкие объятия. — Она ещё жива? — мужской голос, хриплый и резкий, казался чуждым в этом океане безграничной тишины. За ним слышались шаги, мелькали тени, сливаясь в чёрное, смоляное пятно посреди белоснежных сугробов. Разговоры — везде и нигде одновременно. Странная, жестокая игра разума, которому осталось совсем недолго. — Пульс слабый, сердцебиение нестабильное, но энергия ещё чувствуется… — чья-то холодная рука приоткрывает слипшиеся веки, и яркий свет так больно режет глаза, словно пытается выжечь глазные яблоки. Это слишком для той, кто бо́льшую часть жизни провёл во тьме. Свет — яркий, нестерпимый, беспощадный и карающий. Словно тысячи ледяных игл, он вонзается в слипшуюся пелену век. Разрывает преграду физическую — из тонкого кожаного покрова — и разрезает саму сетчатку, устраняя хрупкую серую дымку, что до сих пор обволакивала сознание своей мнимой защитой. Он рвал её, как ткань гнилую, обнажая сырую, холодную плоть восприятия до самых корней. Там уже зарождался вопль — немой, беззвучный, задушенный потоком ледяного, промозглого воздуха бескрайней снежной пустыни. Он хлынул в раскрытый от ужаса рот и обручем стальным сковал гортань. Тени — грязные, те самые смоляные пятна на сияющем лике снежного небытия — стали сгущаться, обрели чудовищную плотность. В нос ударил резкий запах отсыревшего пороха. От них тянуло нечеловеческим теплом грубых рук, что подхватили тебя, как куклу безвольную. На фоне массивных, холодных фигур закоченевшее детское тельце казалось и вовсе крошечным. Но несли его так, будто само бытие прорезало ревущую белую мглу, а ветер продолжал свою заунывную песню, ставшую панихидой по ещё одной утерянной крупице тепла. Каменный холод стен, сменивший мороз всепоглощающей снежной пустыни, ударил иначе. Сухой, бездушный, пропитанный пылью давно забытых эпох и едким металлическим запахом, он обволакивал дрожащий на грани детский разум, дразня обещанием боли. Ты должна знать, запомнить: смерть — искупление. Дар, не касающийся низших глупцов, а достойный только лучших из людей. С потолка свет лился и разливался по полу не приятными мягкими лучами, как утреннее солнце, а безжалостным, всевидящим потоком, устремлённым во тьму. Он сковывал тебя в ловушку собственной воли, где холодная поверхность каменного алтаря жертвенного кожу обжигала хуже пламени. На фоне колючей стужи это тепло всё равно не согревало — окутывало иллюзией липкого ужаса, где ты, распростёртая в центре комнаты, — не лучше насекомого, готового к препарации, лишённого права на боль. Голоса — до безумия чёткие — теперь обрели свою ясность, больше не звучали «везде и нигде» одновременно. Обрели резкую, отвратительную реалистичность, лишённую прежней иллюзорной расплывчатости предсмертного бреда. То, что в корне казалось играми разума, теперь точно, как острые скальпели, воздух прорезало, распадаясь мириадами звуков. — Температура на грани несовместимого с жизнью. Рефлексы подавлены до состояния глубокой комы. Шансы на выживание после вмешательства стремятся к нулевой отметке… — Шансы в сути своей — лишь пыль под стопой Её Величества. Сосуд нужно наполнить — приступайте немедленно. Или уже успели забыть, чем карается неверность Царице? Она — высший закон и порядок, отрицающий саму сущность смерти. Сердце внутри девчонки должно прижиться. Слово «сердце» не звучало как обозначение органа. В словах мужчины таилась зловещая подоплёка, словно заклинание, призывающее имя древнего, спящего в бездне чудовища. И оно явилось. Не сразу, пускай, но присутствие незримой силы заполнило собой каменные стены, вплетаясь в алтарь жертвенный, как нити жидкого золота. То холод иной был — не сырость пустующей веками клетки и не привычный для Снежной искрящийся мороз. Нечто неземное, потустороннее, волной пронизывающее до самых глубин костного мозга и превращающее воздух в крошку ледяную. Слабое сияние под крышкой ларца из чёрного хрусталя билось каким-то живым, неестественным пульсом. Сердце не было мёртвой плотью. Оно, в сущности, являло собой воплощение всепоглощающей пустоты. Если у «ничего» и была физическая оболочка, то заточена она была в этом ларце. Немой памятник самому Забвению — Истот, чья некогда всесокрушающая воля оказалась закована в сгустке вечного холода. В этой застывшей форме пульсировала тяжесть ушедших эпох. Стертые из памяти отголоски знаний, обращённые в прах. И гнетущая, невыносимая тишина стала голосом Вечности. Холод, исходящий от него, не был отсутствием тепла — он был его активным антиподом, пожирающим суть самой жизни. Глухой стук каблуков, эхом разносящийся меж каменных стен ярко освещённой пещеры, возвещал о прибытии новой силы. Пространство вокруг сжалось до размеров клочка бумаги под невыносимой тяжестью её присутствия. Даже свет потускнел, отдавая дань власти, раболепно стремясь к подолу длинного платья. Острый взгляд, покрытых ледяной дымкой глаз, всеведующе скользнул по твоей бездыханной фигурке, распростёртой на массивном алтаре. В нём не было и капли жалости или жестокости — лишь пустой, беспристрастный интерес. Как взгляд скульптора, готового озарить мир своим новым шедевром. — Совершите акт передачи, — в напряжённой, густой тишине голос Царицы звучал надрывисто громко. Источал такую уверенность, что Фатуи стремились по углам щемиться, избегая внимания своего Архонта. Он, как скрип трескающегося льда, вбивался в самое нутро, становясь последним гвоздём в деревянную крышку твоего гроба. — Сосуд сей пуст и ничтожен. Его единственное предназначение — стать вместилищем Падшего. Вдохнуть тленную силу в форму, лишённую имени и прошлого, дабы исполнилась высшая Воля. Да забьётся вновь сердце Истот в этой оболочке из плоти и страха. Здесь, в безмолвии сих каменных гробниц, под сенью вечного льда. Её слова не были обращены к тебе, как не были предназначены и для подчинённых. Царица точно молилась, вознося к небу ладони. Когда холод металла, заточенного до бритвенной остроты, коснулся давно онемевшей кожи, ты вдруг осознала: прежняя боль, пустота и отчаяние были лишь каплей в первозданных водах. Жалким предвестием истинного мучения. Вратами в бездну, что впускали теперь Сердце Бога, чьё пробуждение началось с разрыва плоти и вонзающегося в самую сердцевину исчезающего «я» ледяного кинжала вечной пустоты. Последнее, что услышал твой исчезающий разум перед погружением в пучину небытия, был голос. Тёплый, ласковый, по-настоящему живой — как голос матери, тоскующей по своему дитя: — Теперь я с тобой, моя маленькая полярная звезда.