Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Последний Шанс

      От первого лица Джеймс Рейнор Я, Джим Рейнор, стою на краю космопорта Бэквотера, на импровизированном командном пункте — ржавом контейнере, который кто-то из «Сынов Корхала» притащил сюда, чтобы координировать этот чертов хаос. Пыль Мар-Сары вгрызается в мои лёгкие, оседает на видавшем виды бронекостюме, скрипит на зубах. Два солнца, белое и оранжевое, палят с неба, заливая каньоны кровавым светом, а кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки разбитых звёзд, но их красота сейчас кажется насмешкой. Вокруг меня — ад, прикрытый тонкой коркой порядка. Крики колонистов, рёв двигателей транспортов «Сынов», лязг турелей, что разворачиваются на баррикадах, — всё это сливается в какофонию, от которой у меня гудит в голове. Я сжимаю комм в руке, пытаясь перекричать шум, отдавая приказы солдатам, которые даже не мои. «Сыны Корхала» в их чёрной, отполированной броне снуют, как муравьи, — чёткие, организованные, но их эмблема, красная рука в кольце пламени, режет мне глаза. Это не моя армия. Я — маршал, но сейчас я чувствую себя чужаком, загнанным в угол сделкой с Менгском.       — Эй, ты, с винтовкой! — ору я солдату в чёрной броне, который замер, глядя, как толпа беженцев ломится к трапу транспорта.       — Шевелись, направляй их в третий отсек! И убедись, что дети идут первыми!       Он кивает, его визор мигает зелёным, и он бросается к толпе, расталкивая людей с точностью машины. Я вытираю пот со лба, пыль липнет к коже, как вторая кожа. Космопорт — это бурлящий котёл: женщины с узлами в руках, старики, цепляющиеся за свои пожитки, шахтёры с перекошенными от страха лицами. Кто-то кричит, что потерял ребёнка, кто-то умоляет взять его ящик с инструментами — как будто это спасёт их от зергов. Я вижу, как солдат «Сынов» помогает старухе подняться на трап, её руки дрожат, а глаза полны слёз. Другой тащит ящик с медикаментами, третий орёт на шахтёра, чтобы тот бросил свой проклятый скарб и двигался быстрее. Они эффективны, чёрт возьми, слишком эффективны, но я вижу, как их чёткость контрастирует с паникой в глазах людей. Эти колонисты — мои люди, Мар-Сара — мой дом, но я стою здесь, командуя чужой армией, и это чувство жжёт, как раскалённый песок под ногами.       — Маршал! — голос Вэнса, моего лейтенанта, пробивается через комм, хриплый, но полный энергии.       — Второй транспорт заполнен на восемьдесят процентов! Но у нас проблема — толпа у четвёртого отсека выходит из-под контроля! Они думают, что мест не хватит!       Я сжимаю комм так, что пальцы ноют.       — Держи их, Вэнс, — рычу я.       — Скажи, что мы никого не бросим. И найди того, кто орёт громче всех, — дай ему в морду, если надо, но восстанови порядок!       — Понял, сэр! — отвечает он, и я слышу, как он уже орёт на кого-то в отдалении. Вэнс — хороший парень, зелёный, но с сердцем. Его вера в «Сынов» растёт, я вижу это по тому, как он носит их чёрную броню, как сжимает их винтовку. Но я? Я не могу избавиться от ощущения, что я продал что-то важное, когда пожал руку Менгску.       Я оглядываюсь на космопорт. Транспорты «Сынов» — чёрные, гладкие, как хищные звери — стоят в ряд, их двигатели ревут, поднимая облака пыли. Турели на баррикадах мигают красными датчиками, готовые встретить любой намёк на зергов. Вдалеке, за каньонами, я вижу тени — пока только тени, но я знаю, что они там. Зерги. Их визг, их красные глаза, их когти — всё это всё ещё снится мне по ночам, вместе с лицом Мило, разорванного на куски. Я сжимаю кобуру, пальцы дрожат, но не от страха — от гнева. Конфедерация бросила нас, оставила Мар-Сару на растерзание, и только «Сыны» Менгска здесь, чтобы вытащить нас из этого ада. Но я не дурак. Я знаю, что Менгск не спаситель. Его красный флаг, реющий над космопортом, — это не символ надежды, а напоминание о цене, которую я ещё не знаю.       — Маршал Рейнор! — женский голос, резкий и холодный, пробивается через шум. Я оборачиваюсь и вижу Керриган, её рыжие волосы вспыхивают в закатном свете, а зелёные глаза режут меня, как лазер. Она стоит у входа в командный пункт, её чёрная броня «Сынов» облегает её, как вторая кожа, а винтовка небрежно лежит на плече.       — Нам нужно поговорить. На мостике. Сейчас.       Я киваю, хотя в груди закипает раздражение.       — Вэнс, бери командование, — бросаю я в комм.       — И не дай толпе разнести трапы. Я скоро вернусь.       — Есть, сэр! — отвечает он, и я слышу, как он уже орёт на какого-то бедолагу, который пытается протащить сундук на борт.       Я следую за Керриган, пробираясь через толпу. Люди кричат, тянут ко мне руки, кто-то хватает меня за броню, умоляя взять его семью. Я отмахиваюсь, но их лица — испуганные, измученные, полные надежды — вгрызаются в мою память. Это мои люди, мой дом, и я должен их спасти. Но я иду за Керриган, за женщиной, которая видит в этом хаосе лишь задачу, а не трагедию. И всё же, глядя на её уверенные шаги, на её холодный расчёт, я не могу не уважать её. Она знает, что делает. А я? Я просто стараюсь не утонуть в этом аду.       Космопорт гудит, пыль вьётся в воздухе, а красный флаг «Сынов Корхала» реет над нами, как предупреждение. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как пот и пыль липнут к коже. Я — командир, но не здесь, не с этими людьми. Я — маршал, но это не моя армия. И всё же я сделаю всё, чтобы вытащить их. Ради Мар-Сары. Ради Мило. Ради тех, кто ещё может выжить.       От первого лица Кэйлен Вэнс Я, Кэйлен Вэнс, стою в оцеплении у четвёртого отсека космопорта Бэквотера, и моя новая чёрная броня «Сынов Корхала» кажется мне второй кожей, тяжёлой, но надёжной. Пыль Мар-Сары вгрызается в визор, скрипит на зубах, а два солнца, белое и оранжевое, жгут небо, заливая каньоны кровавым светом. Кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки звёзд, но их красота — лишь насмешка над хаосом вокруг. Толпа передо мной бурлит, как река, готовая прорвать дамбу. Крики, плач, рёв двигателей транспортов — всё сливается в оглушительный гул, от которого у меня звенит в ушах. Я сжимаю винтовку, её холодный металл успокаивает, даёт ощущение контроля.       Красный флаг «Сынов» реет над космопортом, и я чувствую гордость — я часть чего-то большего, часть тех, кто спасает этих людей. Но, глядя в их лица, я понимаю: это не просто «люди». Это старики, цепляющиеся за свои пожитки, шахтёры с перекошенными от страха глазами, дети, чьи слёзы оставляют грязные дорожки на пыльных щеках.       — Назови своё имя и сектор! — рявкаю я на здоровенного шахтёра, который пытается протолкаться к трапу транспорта, расталкивая всех локтями. Его глаза дикие, в руках — рваный мешок, из которого торчит какая-то железка.       — Тодд, сектор три! — орёт он, его голос дрожит от паники.       — Пустите меня, я должен попасть на борт!       — В очередь, Тодд! — отвечаю я, упирая руку в его грудь.       — Дети и раненые идут первыми. Жди своей очереди, или я тебя уложу!       Он отступает, бормоча что-то, но я уже не слушаю. Мой взгляд скользит по толпе. Старуха с узлом тряпья, прижатым к груди, будто это её жизнь. Молодой парень, шахтёр, с обожжённой рукой, который кричит, что не оставит своего брата. Девочка, лет пяти, сжимающая рваную куклу, её глаза полны ужаса, но она молчит, и это молчание режет меня сильнее криков. Я чувствую, как моё сердце сжимается. Эти люди — не просто беженцы. Это Мар-Сара. Мой дом. И я стою здесь, в этой чёрной броне, с эмблемой красной руки, чтобы дать им шанс. «Сыны Корхала» — не просто армия. Они — спасение, и я верю в это, верю каждой клеткой.       — Помогите! — женский крик прорезает шум толпы, как нож. Я оборачиваюсь и вижу женщину, лет тридцати, её лицо искажено паникой, волосы растрёпаны, а руки тянутся вперёд, будто она может схватить воздух.       — Мой сын! Лиам! Он был здесь, я… я отпустила его руку, и он пропал!       Я чувствую, как кровь стучит в висках. Толпа вокруг — это хаос, сотни людей, и найти ребёнка в этом месиве — всё равно что искать иголку в песчаной буре. Но я не могу просто отмахнуться.       — Как он выглядит? — спрашиваю я, шагая к ней, мой голос твёрдый, но внутри всё сжимается.       — Ему шесть, — её голос ломается, слёзы текут по щекам, смешиваясь с пылью. — Каштановые волосы, зелёная куртка, он… он держал мою руку, а потом…       — Оставайтесь здесь! — командую я, поворачиваясь к солдату рядом.       — Эй, Кроу, держи её, не дай потеряться! Я найду мальчишку.       Кроу кивает, его визор мигает зелёным, и я ныряю в толпу, расталкивая людей. Моя броня тяжёлая, но я двигаюсь быстро, глаза шарят по лицам, по фигурам. Пыль забивает фильтры визора, и я смахиваю её перчаткой. Где-то вдалеке слышится рёв двигателей — ещё один транспорт готовится к взлёту. Время уходит, как песок в бурю, а зерги… я знаю, что они близко. Их тени в каньонах, их визг в моих кошмарах — всё это слишком реально. Но я не могу думать о них сейчас. Я должен найти этого мальчишку.       — Лиам! — кричу я, мой голос тонет в гуле толпы.       — Лиам, где ты?       Я пробираюсь к краю отсека, где толпа редеет, и замечаю зелёное пятно у ржавого контейнера. Мальчишка, с каштановыми волосами, скорчился на земле, прижимая колени к груди. Его глаза полны слёз, а зелёная куртка порвана. Я опускаюсь на одно колено, снимаю шлем, чтобы он видел моё лицо, а не визор.       — Эй, Лиам, — говорю я мягко, хотя сердце колотится, как молот.       — Я Кэйлен. Твоя мама ищет тебя. Пойдём, я отведу тебя к ней.       Он смотрит на меня, его губы дрожат, но он кивает. Я беру его за руку — маленькую, холодную, дрожащую — и веду обратно через толпу. Люди расступаются, видя мою броню, мою винтовку, эмблему «Сынов». Я чувствую их взгляды — смесь страха и надежды. Я возвращаю Лиама его матери, и она падает на колени, обнимая его так, будто он — её весь мир.       — Спасибо, — шепчет она, её голос ломается. — Спасибо вам…       Я киваю, надевая шлем, и возвращаюсь в оцепление. Моя грудь распирает от чего-то нового — не просто долга, а чувства, что я нужен. «Сыны Корхала» — это не просто армия. Они спасают людей, конкретных людей, как эта женщина, как Лиам. Я сжимаю винтовку, её вес успокаивает. Я верю в них. Я верю, что мы можем вытащить этих людей из ада. Но где-то вдалеке, за каньонами, я чувствую тени. Они ближе, чем я хочу думать. И пыль, что оседает на моей броне, пахнет не только песком, но и чем-то чужим, хищным, что ждёт своего часа.       От первого лица Джеймс Рейнор Я, Джим Рейнор, пробираюсь через бурлящий хаос космопорта Бэквотера, где пыль Мар-Сары забивает фильтры моего бронекостюма, а крики колонистов и рёв двигателей транспортов «Сынов Корхала» сливаются в оглушительный гул. Два солнца, белое и оранжевое, палят с неба, заливая каньоны кровавым светом, а кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки звёзд, но их красота — лишь горькая насмешка над тем адом, что творится вокруг. Я только что оставил Вэнса держать оцепление, его голос в комме всё ещё звенит в ушах, полон решимости, но я знаю, что этот парень, как и все мы, балансирует на краю. Мой комм трещит, и голос Керриган, холодный и резкий, как лазер, прорезает шум: «Маршал, на мостик «Когтя». Сейчас». Я сжимаю кулаки, чувствуя, как пот и пыль липнут к коже, и направляюсь к десантному кораблю, чей чёрный корпус возвышается над толпой, как хищный зверь, готовый к прыжку. Красный флаг «Сынов» с эмблемой огненной руки реет над трапом, и я снова чувствую себя чужаком в этой армии, хотя я — маршал, и это моя планета.       Внутри «Когтя» воздух прохладный, пахнет металлом и озоном. Мостик — это оазис порядка посреди хаоса: голографические экраны мигают, показывая карты, траектории, красные точки, обозначающие зергов. Солдаты в чёрной броне «Сынов» работают с чёткостью машин, их визоры мигают зелёным, а голоса отдаются в эфире, координируя эвакуацию. В центре стоит Керриган, её рыжие волосы горят в свете голограмм, как закат Мар-Сары, а зелёные глаза режут меня, как клинок. Её броня — чёрная, облегающая, с эмблемой «Сынов» на плече — выглядит так, будто создана для неё. Она стоит у голографической карты, её пальцы, затянутые в перчатки, скользят по светящейся поверхности, отмечая пути отхода. Она — как генерал на шахматной доске, где каждая фигура — это жизни, а каждый ход — вопрос выживания. Я уважаю её расчёт, её холодную голову, но её взгляд, лишённый эмоций, заставляет меня чувствовать себя так, будто я всё ещё в пыли космопорта, среди криков и слёз.       — Ты опоздал, Джим, — говорит она, не отрывая глаз от карты. Её голос ровный, но в нём сквозит лёгкая насмешка, та самая, что всегда цепляет меня за живое.       — Я думала, маршалы не заставляют ждать.       — Прости, Сара, — отвечаю я, подходя ближе и снимая шлем. Пыль сыпется с брони, и я вытираю пот со лба.        — Там внизу ад. Люди лезут на трапы, как будто это их последний шанс. И, чёрт возьми, так оно и есть.       Она наконец смотрит на меня, её бровь слегка приподнимается, но в её глазах нет ни капли сочувствия, только холодный расчёт.       — Это их последний шанс, — говорит она, возвращаясь к карте.       — И наш тоже. Чем быстрее мы вывезем их, тем меньше потерь. Эмоции мешают, Джим. Смотри сюда.       Она касается голограммы, и карта оживает, показывая окрестности Бэквотера. Красные линии — пути отхода транспортов, зелёные точки — наши силы, а вот эти проклятые красные пятна, что ползут из каньонов, — это зерги. Я знаю эти каньоны лучше, чем кто-либо. Я патрулировал их годами, видел, как кристаллические деревья растут из песка, как песчаные бури вырезают новые тропы. Но теперь эти каньоны — ловушка, и зерги знают это.       — Вот их векторы атаки, — говорит Керриган, указывая на красные пятна, что движутся к космопорту.       — Они идут с севера и востока, через каньоны. Если они прорвутся, мы потеряем транспорты. Твоё мнение, маршал?       Я наклоняюсь к карте, чувствуя, как её взгляд буравит меня. Она знает, что я знаю местность лучше, чем их штабные крысы.       — Северный каньон узкий, — говорю я, проводя пальцем по голограмме.       — Там они будут в бутылочном горлыке. Поставь туда турели и пару «Голиафов», и мы их задержим. Восточный каньон — проблема. Он широкий, и там есть боковые тропы. Если зерги пойдут там, они обойдут нас с фланга.       Она кивает, её пальцы быстро отмечают точки на карте.       — Хороший анализ. Я отправлю туда два взвода. Но нам нужно больше времени. Третий транспорт ещё не заполнен. Если зерги ударят раньше, мы потеряем половину беженцев.       Я сжимаю кулаки, пыль скрипит под перчатками.       — Тогда дай мне «Стервятник» и пару человек. Я поведу их в восточный каньон и задержу этих тварей, пока вы грузите людей.       Её глаза на секунду задерживаются на мне, и я вижу в них что-то — не тепло, но уважение, смешанное с той самой искрой, что всегда пробегает между нами, как ток.       — Ты всегда лезешь в самое пекло, Джим, — говорит она, и её губы чуть изгибаются в улыбке.       — Хорошо. Бери свой байк. Но не геройствуй. Нам нужен живой маршал, а не мёртвый герой.       — Не волнуйся, Сара, — ухмыляюсь я, надевая шлем.       — Я слишком упрямый, чтобы сдохнуть. Держи космопорт, пока я не вернусь.       Она кивает, возвращаясь к карте, её пальцы снова танцуют по голограмме, выстраивая план с точностью машины.       — Удачи, Рейнор, — бросает она, не глядя на меня.       — И не заставляй меня вытаскивать тебя из-под обломков.       Я выхожу с мостика, чувствуя, как адреналин бьёт в кровь. Пыль космопорта снова оседает на моей броне, крики беженцев режут уши, но я знаю, что Керриган права. Эмоции мешают. Но, чёрт возьми, я не могу не видеть лица тех, кого мы спасаем — стариков, детей, шахтёров. Это Мар-Сара, мой дом, и я сделаю всё, чтобы вытащить их. Даже если это значит снова лезть в пасть к зергам. Я сжимаю комм, вызывая Вэнса. — Кэйлен, готовь «Стервятник». Мы идём в каньон. Пора показать этим тварям, что Мар-Сара ещё жива.       От первого лица Арктура Менгска Арктур Менгск, стою на мостике «Гипериона», моего флагмана, и смотрю на главный экран, где разворачивается хаос эвакуации Мар-Сары. Пыльный шар планеты висит за обзорным окном, его каньоны пылают кроваво-красным под лучами двух солнц, а кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки звёзд, но я не вижу их красоты. Мой взгляд прикован к холодным цифрам, что бегут по экрану: 62% эвакуированных, 14% предполагаемых потерь, расход топлива — 87 единиц на транспорт. Это не спасательная операция, не героический порыв. Это шахматная партия, где каждый ход — это шаг к моей цели, к свержению Конфедерации, к новой эре под моим руководством. Мостик «Гипериона» — мой тронный зал, где гудят консоли, мигают голографические карты, а мои офицеры в чёрной броне «Сынов Корхала» работают с чёткостью машины, их голоса отдаются в эфире, координируя транспорты на поверхности. Воздух пахнет озоном и металлом, а красный флаг с эмблемой огненной руки, вывешенный над главным экраном, напоминает всем, кто здесь командует.       Я не смотрю на лица беженцев, что мелькают на второстепенных экранах — стариков, цепляющихся за свои пожитки, детей, чьи слёзы оставляют грязные дорожки на пыльных щеках, шахтёров, чьи глаза полны страха. Они — не люди, они — цифры, проценты, рычаги влияния. Каждый спасённый — это история, каждый потерянный — трагедия, которую я оберну в оружие против Конфедерации. Я вижу, как транспорты «Сынов» поднимаются с космопорта Бэквотера, их двигатели изрыгают пламя, оставляя шлейфы пыли, что вьются в воздухе, как призраки умирающего мира. Я вижу, как мои солдаты, чёрные, как тени, сдерживают толпу, направляют её, словно пастухи стадо. И я вижу его — Джима Рейнора, моего новоиспечённого союзника, чья фигура в бронекостюме мелькает на экране, пока он орёт приказы, пытаясь удержать этот хаос под контролем. Он полезен, его авторитет маршала держит людей в узде, но он слишком… эмоционален. Это его слабость. А я? Я играю в великую игру, где эмоции — это роскошь, которую я не могу себе позволить.       — Генерал, — голос моего помощника, лейтенанта Дюрана, ровный и бесстрастный, раздаётся за моей спиной. Он стоит у консоли, его пальцы быстро бегают по голографической клавиатуре, записывая мои указания.       — Третий транспорт заполнен на 78%. Потери в четвёртом отсеке — 9%. Зерги замечены в трёх километрах от космопорта. Прикажете ускорить эвакуацию?       Я поворачиваюсь к нему, мои глаза холодно скользят по его лицу, скрытому за визором.       — Ускорить, — говорю я, мой голос твёрд, как сталь.       — Но не жертвуйте порядком. Нам нужны живые свидетели, Дюран, а не мёртвые герои. И подготовьте заготовку для новостного выпуска. Я хочу, чтобы она была готова к трансляции, как только мы покинем орбиту.       — Каков текст, сэр? — спрашивает он, его пальцы замирают над консолью, готовые записать каждое моё слово.       Я смотрю на экран, где очередной транспорт взлетает, его двигатели изрыгают пламя, а толпа внизу кричит, тянет руки к трапу. Я вижу их страх, их отчаяние, но для меня это — топливо, ресурс, который я превращу в оружие.       — Записывай, — говорю я, мой голос спокойный, но в нём звенит сталь.       — «Сыны Корхала, рискуя всем, спасают беззащитных колонистов, брошенных тиранией Конфедерации. Пока продажные бюрократы Тарсониса прячутся в своих дворцах, мы стоим на передовой, защищая тех, кого они предали. Мар-Сара — это символ нашей борьбы, символ надежды, что мы несём в этот сектор».       Дюран кивает, его пальцы быстро вбивают текст.       — Отличные слова, сэр, — говорит он, и я слышу в его голосе тень восхищения.       — Это вдохновит людей. Конфедерация не сможет игнорировать это.       Я усмехаюсь, но в моей улыбке нет тепла.       — О, они не смогут, Дюран. Мар-Сара станет их могилой. Эти беженцы, эти крики, эта пыль — всё это будет транслироваться на каждую планету сектора. Конфедерация бросила их, а мы — спасли. И когда пыль осядет, люди будут смотреть на нас, а не на них.       Я возвращаюсь к экрану, мои глаза скользят по цифрам: 64% эвакуированных, 15% потерь, топливо на исходе. Я вижу, как Рейнор на поверхности орёт в комм, направляя своих людей, вижу, как его лейтенант, этот мальчишка Вэнс, таскает какого-то ребёнка к матери. Они думают, что спасают жизни. Они не понимают, что спасают мою революцию. Я чувствую, как уголки моих губ снова изгибаются в улыбке. Это великая игра, и я — её мастер. Мар-Сара — лишь пешка, но пешка, которая станет легендой. Я сжимаю подлокотники кресла, металл холодит кожу, а передо мной, за обзорным окном, пыльный шар планеты продолжает своё агонизирующее вращение, не зная, что его судьба уже решена — не мной, но теми, кто скоро явится. И я буду готов, когда это случится.

Часть II: Гонка со Смертью

Космопорт Бэквотера дрожал под ногами, как живое существо, угодившее в предсмертной агонии. Пыль Мар-Сары, красная, как запёкшаяся кровь, вздымалась в воздух, забивая фильтры бронекостюмов и оседая на визорах солдат. Два солнца, белое и оранжевое, висели в небе, заливая каньоны алым светом, а кристаллические деревья, торчавшие из песка, переливались, как осколки разбитых звёзд, но их красота была лишь жестокой насмешкой над хаосом, что разворачивался внизу. Транспорты «Сынов Корхала», чёрные и гладкие, ревели двигателями, поднимая шлейфы пыли, пока беженцы — старики, цепляющиеся за свои пожитки, женщины с детьми на руках, шахтёры с перекошенными от страха лицами — толпились у трапов, их крики сливались в отчаянный хор. Красный флаг «Сынов» с эмблемой огненной руки реял над космопортом, символизируя последнюю надежду, но эта надежда теперь трещала по швам. Турели на баррикадах, их датчики мигающие красным, стояли наготове, а солдаты в чёрной броне, сжимая винтовки, сдерживали толпу, пытаясь сохранить хрупкий порядок. Но порядок этот был иллюзией, готовой рухнуть под натиском ужаса, что приближался из каньонов.       Земля содрогнулась. Сначала это был лёгкий толчок, едва заметный, как дрожь в ногах после долгого марша. Затем — ещё один, сильнее, и пыль взметнулась выше, застилая солнце. Колонисты замерли, их крики затихли на мгновение, сменяясь напряжённой тишиной, как будто мир затаил дыхание. Солдаты «Сынов» переглядывались, их пальцы напрягались на спусковых крючках. И тогда он раздался — леденящий душу визг, не звук, а вопль, что резал уши и вгрызался в разум, как когти в плоть. Он шёл из каньонов, эхом отражаясь от скал, и в нём было что-то древнее, хищное, ненасытное. Зерги.       — Датчики сходят с ума! — крикнул один из солдат, его голос тонул в треске комма. На баррикадах турели ожили, их красные датчики замигали быстрее, а стволы начали поворачиваться к каньонам. Экраны на командном пункте вспыхнули алым, показывая сотни, тысячи тепловых сигнатур, что двигались с пугающей скоростью. Беженцы, почуяв неладное, закричали громче, толпа хлынула к трапам, сбивая друг друга с ног. Женщина с ребёнком на руках споткнулась, её узел с пожитками разорвался, и старые фотографии, одежда, какая-то ржавая безделушка высыпались на землю. Солдат в чёрной броне подхватил её, но его визор уже смотрел не на неё, а на горизонт, где тени начали выползать из-за скал.       Они пришли. Волна зерглингов — хитиновые панцири, блестящие, как чёрный обсидиан, когти, острые, как лезвия, красные глаза, горящие, как угли в ночи, — хлынула из каньонов, как чёрная река, что сметает всё на своём пути. Их было сотни, тысячи, их визг сливался в какофонию, что заглушала крики людей, рёв двигателей, всё. Они двигались с ужасающей скоростью, их когти вгрызались в песок, поднимая облака пыли, а их пасти, полные зубов, клацали в безумном ритме. Турели открыли огонь, их очереди разрывали воздух, и первые ряды зерглингов разлетались в клочья, фиолетовая кровь брызгала на песок, но за ними шли другие, и ещё, и ещё, как бесконечный кошмар, что не знает усталости.       — Держать линию! — заорал Кэйлен Вэнс, его голос пробивался через комм, полный яростной решимости. Он стоял в оцеплении, его новая винтовка плевалась огнём, и каждый выстрел разрывал хитин, но его глаза, скрытые за визором, были полны не страха, а гнева. Рядом с ним солдаты «Сынов» стреляли, их чёрная броня блестела в свете солнц, а их выстрелы сливались в ритмичный гул, но зерглинги были слишком быстры, слишком многочисленны. Один из них прорвался через баррикаду, его когти вспороли воздух, и солдат, стоявший рядом с Вэнсом, рухнул, его броня треснула, как яичная скорлупа, а кровь хлынула на песок.       Беженцы закричали громче, их паника стала осязаемой, как волна жара. Женщина, что только что обнимала своего сына, Лиама, прижала его к груди, её лицо было белым, как мел, а глаза полны ужаса.       — Бегите! — крикнул Вэнс, махнув рукой к трапу.       — К транспорту, сейчас!       Но толпа была слишком густой, люди спотыкались, падали, их крики тонули в визге зергов. Транспорт, чьи двигатели уже ревели, начал закрывать трап, и те, кто не успел, бились о его корпус, их кулаки стучали по металлу, как отчаянная мольба. На командном пункте Джим Рейнор, сжимая комм, орал приказы, его голос хрипел от пыли и гнева. — Вэнс, держи четвёртый отсек! Не дай им прорваться!       Но земля дрожала сильнее, и из каньонов выливались новые волны зерглингов, их красные глаза горели, как сигналы смерти. Надежда, что ещё теплилась в сердцах колонистов, рушилась под натиском паники. Космопорт, ещё минуту назад бывший последним бастионом, превращался в поле боя, где каждый шаг был гонкой со смертью. Красный флаг «Сынов Корхала» реял над хаосом, но его пламя казалось теперь не символом спасения, а предвестником конца.       от первого лица Кэйлен Вэнс Я, Кэйлен Вэнс, стою на передовой у четвёртого отсека космопорта Бэквотера, и моя новая чёрная броня «Сынов Корхала» — как вторая кожа, тяжёлая, но дающая чувство неуязвимости. Пыль Мар-Сары забивает фильтры визора, а два солнца, белое и оранжевое, жгут небо, заливая каньоны кровавым светом. Кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки звёзд, но их красота тонет в хаосе. Земля дрожит под ногами, как раненый зверь, а леденящий визг зергов режет уши, вгрызается в разум, как когти. Мой HUD мигает: [БОЕЗАПАС: 192/200]. Винтовка в моих руках — не та старая рухлядь Конфедерации, а новенькая C-14 «Гром», её отдача мощная, но точная, как удар скальпеля. Я сжимаю её, чувствуя, как металл холодит перчатки, и это даёт мне якорь в этом аду. Вокруг — крики беженцев, рёв двигателей транспортов, лязг турелей, что плюются огнём в волну зерглингов, хлынувшую из каньонов. Их хитиновые панцири блестят, как чёрный обсидиан, красные глаза горят, как угли, а когти вгрызаются в песок, поднимая облака пыли. Это не бой — это бойня, и я в её эпицентре.       — Держать линию! — ору я, мой голос хрипит в комме, но я слышу в нём не страх, а что-то новое, горячее, яростное. Я прижимаюсь к баррикаде, ржавой и исцарапанной, и вскидываю винтовку. HUD подсвечивает цели: [ЦЕЛЬ: ЗЕРГЛИНГ, РАССТОЯНИЕ: 15 МЕТРОВ]. Я жму на спуск, и C-14 оживает, её очередь бьёт, как молот, разрывая хитин ближайшего зерглинга. Фиолетовая кровь брызжет, ошмётки плоти разлетаются, пачкая мой визор. [БОЕЗАПАС: 188/200]. Я стреляю снова, и ещё один зерглинг падает, его когти скребут песок в предсмертной агонии. Но их слишком много — сотни, тысячи, они лезут из каньонов, как чёрная река, что смывает всё на своём пути.       — Вэнс, справа! — кричит солдат рядом, его голос тонет в треске выстрелов. Я поворачиваю голову, и мой HUD мигает: [УГРОЗА: ЗЕРГЛИНГ, РАССТОЯНИЕ: 8 МЕТРОВ]. Тварь несётся прямо на меня, её пасть клацает, зубы блестят, как лезвия. Я вскидываю винтовку, но она слишком близко. Инстинкт берёт верх — я отскакиваю, падаю на колено, и очередь из C-14 разрывает зерглинга в клочья, его кровь заливает песок, а куски хитина падают, как чёрный дождь. [БОЕЗАПАС: 184/200]. Я выдыхаю, сердце колотится, но это не страх — это ярость, горячая, как лава, что бьёт в моих венах.       Я оглядываюсь и вижу, как один из зерглингов прорывается через баррикаду. Он прыгает на колониста — шахтёра в рваной куртке, который пытался бежать к транспорту. Когти твари впиваются в его грудь, кровь хлыщет, как фонтан, и его крик — короткий, полный боли — режет меня, как нож. Я бегу к нему, но поздно: зерглинг разрывает его на части, его пасть вгрызается в плоть, а красные глаза горят, как сигналы смерти. Я вскидываю винтовку и стреляю, очередь разносит голову твари, её тело дёргается и падает, но шахтёр уже мёртв, его кровь смешивается с пылью. Я стою над ним, грудь тяжело вздымается, а HUD мигает: [БОЕЗАПАС: 180/200]. Ярость вскипает во мне, заглушая всё — страх, сомнения, усталость. Эти твари забрали мой дом, моих друзей, а теперь — этого человека, чьего имени я даже не знал.       — Вэнс, отход! — голос Рейнора пробивается через комм, хриплый, но твёрдый.       — Прикрывай беженцев, они идут к третьему транспорту!       Я оборачиваюсь и вижу группу беженцев — женщина с ребёнком, старик, хромающий шахтёр — они бегут к трапу, их лица белые от ужаса. Зерглинги уже близко, их визг режет воздух, а когти вгрызаются в песок. Я бросаюсь к ним, встаю между ними и тварями, вскидывая винтовку. — Бегите! — ору я, мой голос срывается. — К трапу, сейчас!       Я стреляю, очередь за очередью, и зерглинги падают, их хитин разлетается, как чёрное стекло, фиолетовая кровь брызжет на мой визор, заставляя HUD мигать: [ОЧИСТКА ВИЗОРА: АКТИВИРОВАНА]. [БОЕЗАПАС: 172/200]. Я не новичок, не тот напуганный парень, что прятался в казармах Бэквотера. Я — солдат «Сынов Корхала», и я не дам этим тварям добраться до людей. Женщина с ребёнком добегает до трапа, старик спотыкается, но я подхватываю его, толкаю вперёд. — Шевелись, дед! — рычу я, и он, задыхаясь, кивает, его глаза полны благодарности.       Турели продолжают стрелять, их очереди сливаются в ритмичный гул, но зерглинги всё лезут, их волна не останавливается. Я стреляю снова, чувствуя, как отдача винтовки бьёт в плечо, как адреналин кипит в крови. [БОЕЗАПАС: 168/200]. Я прикрываю отход, шаг за шагом отступая к транспорту, пока беженцы взбираются по трапу. Их крики, их страх — это то, за что я сражаюсь. Я не просто солдат. Я — их щит. И, чёрт возьми, я не дам зергам забрать их. Но земля дрожит сильнее, и визг становится громче, а в каньонах мелькают новые тени — больше, опаснее. Я сжимаю винтовку, готовясь к следующей волне, и знаю: это только начало.       От первого лица Джеймса Рейнора Я, Джим Рейнор, сжимаю рукоятки «Стервятника», и рёв его двигателя бьёт в уши, заглушая визг зергов, что лезут из каньонов, как чёрная чума. Пыль Мар-Сары забивает фильтры моего визора, а два солнца, белое и оранжевое, жгут небо, заливая всё кровавым светом. Кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки звёзд, но их красота — лишь насмешка над этим адом. Мой HUD мигает: [ТОПЛИВО: 92%]. [БОЕЗАПАС ГРАНАТОМЁТА: 8/8]. Космопорт Бэквотера — сплошной хаос: крики беженцев, рёв двигателей транспортов «Сынов Корхала», лязг турелей, что плюются огнём в волну зерглингов. Их хитиновые панцири блестят, как чёрный обсидиан, красные глаза горят, как угли, а когти вгрызаются в песок, поднимая облака пыли. Я вижу, как они прорываются к баррикадам, где Вэнс и его парни держат линию, и знаю: если мы не остановим их, транспорты не успеют взлететь. Я в своей стихии — старый волк на поле боя, где решения принимаются в доли секунды, и каждая ошибка — это чья-то жизнь.       — Вэнс, держи четвёртый отсек! — ору я в комм, газуя на «Стервятнике». Байк взревел, его антигравитационные движки поднимают меня над землёй, и я несусь к восточному каньону, где красные точки на HUD множатся, как чума.       — Я иду на перехват! Прикрывайте трапы!       — Есть, маршал! — голос Вэнса хрипит в эфире, полный ярости, но я слышу в нём сталь. Парень стал солдатом, и я горжусь им, но сейчас нет времени думать об этом. Я сжимаю рукоятку гранатомёта, встроенного в «Стервятник», и мой палец дрожит над спуском. [ЦЕЛЬ: СКОПЛЕНИЕ ЗЕРГЛИНГОВ, РАССТОЯНИЕ: 20 МЕТРОВ]. Я жму на кнопку, и граната с шипением вылетает, врезаясь в гущу тварей. Взрыв разрывает воздух, хитин разлетается, как чёрное стекло, фиолетовая кровь брызжет, пачкая песок. [БОЕЗАПАС ГРАНАТОМЁТА: 7/8]. Я ухмыляюсь, адреналин кипит в крови, как в старые добрые времена, когда я был просто маршалом, а не пешкой в игре Менгска.       Зерглинги не останавливаются. Они лезут, их когти скребут по камням, их визг режет уши, как нож. Я вижу, как один из них прыгает на баррикаду, его пасть клацает, разрывая броню солдата «Сынов». Кровь хлыщет, и я рычу, направляя «Стервятник» прямо на тварь. Ещё одна граната летит, и зерглинг разлетается в клочья, его ошмётки падают на песок, как чёрный дождь. [БОЕЗАПАС ГРАНАТОМЁТА: 6/8]. Я маневрирую, байк скользит над землёй, обходя скопления зергов, и я вижу, как третий транспорт начинает закрывать трап. Беженцы кричат, их руки тянутся к металлу, но я не могу остановиться — если я не задержу этих тварей, никто не выберется.       — Рейнор, они обходят с фланга! — голос Керриган врывается в комм, холодный, но с ноткой напряжения.        — Восточный каньон, боковые тропы! Ты был прав, они идут там!       — Уже там, Сара! — отвечаю я, газуя к каньону. Пыль вьётся за мной, как шлейф, а HUD мигает: [УГРОЗА: ЗЕРГЛИНГИ, РАССТОЯНИЕ: 10 МЕТРОВ]. Я вижу их — десятки красных глаз, что горят в тени скал, их когти вгрызаются в песок, как лезвия. Я жму на спуск, и ещё одна граната разрывает их скопление, взрыв поднимает облако пыли, смешанное с фиолетовой кровью. [БОЕЗАПАС ГРАНАТОМЁТА: 5/8]. Но их слишком много, и я знаю, что гранат не хватит. Я сжимаю рукоятки, направляя байк прямо в гущу, и ору в комм:       — Вэнс, гони беженцев к транспорту! Я держу их, сколько смогу!       — Маршал, ты с ума сошёл! — кричит Вэнс, но я слышу, как он орёт на своих людей, подгоняя их. Я знаю, что он сделает всё, чтобы вытащить их. А я? Я делаю то, что умею лучше всего — сражаюсь. «Стервятник» несётся вперёд, его движки воют, а я стреляю, гранаты разрывают зергов, но они всё лезут, их визг становится громче, их тени — ближе. Я вижу, как один из транспортов взлетает, его двигатели изрыгают пламя, и на секунду моё сердце сжимается от облегчения — хоть кто-то выбрался. Но земля дрожит сильнее, и из каньона выливаются новые волны, их красные глаза горят, как сигналы смерти.       — Давай, Джим, — бормочу я себе, чувствуя, как пот заливает глаза.       — Ещё немного. Ради них. Ради Мар-Сары. — Я жму на спуск, и ещё одна граната летит, разрывая очередное скопление. [БОЕЗАПАС ГРАНАТОМЁТА: 4/8]. Я — старый волк, и это моя охота. Но даже волки знают, когда добыча слишком велика. И всё же я не остановлюсь. Не сейчас. Не пока есть хоть один человек, которого я могу спасти.       От первого лица Сара Керриган Я, Сара Керриган, скольжу через восточный каньон Мар-Сары, как тень, невидимая для мира, что горит в агонии. Моя броня «Призрака», чёрная и облегающая, как вторая кожа, гудит тихо, пока маскировочное поле окутывает меня, делая призраком среди пыли и хаоса. Пыль Мар-Сары витает в воздухе, красная, как запёкшаяся кровь, а два солнца, белое и оранжевое, заливают каньоны кровавым светом, отражаясь в кристаллических деревьях, что торчат из песка, как осколки звёзд. Их красота — лишь насмешка над бойней, что разворачивается внизу. Мой визор мигает, HUD подсвечивает тепловые сигнатуры: десятки, сотни красных пятен, движущихся с пугающей скоростью. Зерги. Их визг режет воздух, но я не слышу его — я чувствую, как он вгрызается в мой разум, как нож. Моя снайперская винтовка C-10, холодная и надёжная, лежит в моих руках, её прицел синхронизирован с моим взглядом. [БОЕЗАПАС: 24/25]. Я — смерть, невидимая, точная, и этот каньон — мой танцпол, где я веду смертоносный балет.       Я двигаюсь бесшумно, мои шаги — как шепот, пока я скольжу между скалами, обходя зерглингов, чьи когти вгрызаются в песок, а красные глаза горят, как угли. Мой HUD мигает: [ЦЕЛЬ: ГИДРАЛИСК, РАССТОЯНИЕ: 30 МЕТРОВ]. Я замираю, прижимаясь к скале, её шершавый край холодит броню. Гидралиск — тварь покрупнее, её шипастый гребень покачивается, а пасть, полная зубов, шипит, выпуская облако ядовитого пара. Она плюётся кислотой, и я вижу, как капли шипят, разъедая песок в нескольких метрах от меня. Я вскидываю винтовку, прицел выхватывает её голову — уязвимую точку между хитиновыми пластинами. Мой палец нажимает на спуск, и выстрел, бесшумный, как вздох, пробивает её череп. Гидралиск дёргается, его тело рушится, фиолетовая кровь хлыщет, как фонтан, пачкая песок. [БОЕЗАПАС: 23/25]. Я не останавливаюсь, скольжу дальше, моя тень не оставляет следов.       Каньон — это лабиринт смерти. Зерглинги носятся, их когти скребут по камням, их визг сливается в какофонию, что заглушает рёв двигателей транспортов вдалеке. Я вижу их тепловые сигнатуры на визоре — красные пятна, что движутся, как рой. Но я ищу не их. Мой HUD мигает снова: [ЦЕЛЬ: ГИДРАЛИСК, РАССТОЯНИЕ: 25 МЕТРОВ]. Ещё один, за скалой, его шипы дрожат, готовясь выпустить залп кислоты в сторону баррикад, где Вэнс и его люди держат линию. Я замираю, мой дыхание ровное, сердце бьётся, как метроном. Я — машина, созданная для этого. Выстрел. Голова гидралиска взрывается, его тело падает, шипы бессильно втыкаются в песок. [БОЕЗАПАС: 22/25]. Я двигаюсь дальше, мои движения плавные, как танец, каждый шаг выверен, каждый выстрел — нота в моей симфонии смерти.       — Керриган, они лезут с боковых троп! — голос Рейнора врывается в комм, хриплый, полный адреналина. Я слышу рёв его «Стервятника», взрывы гранат, что разрывают скопления зергов. Он в своей стихии, старый волк, но я не могу позволить себе отвлекаться.       — Вижу их, Джим, — отвечаю я, мой голос холодный, как лёд.       — Занимайся зерглингами. Гидралисков я беру на себя.       — Не геройствуй, Сара! — рычит он, но я слышу в его голосе ту самую искру, что всегда пробегает между нами.       — Нам нужна ты живая!       — Не волнуйся, маршал, — говорю я, и уголки моих губ чуть изгибаются, хотя он этого не видит.       — Я слишком хороша, чтобы умереть.       Я отключаю комм и скольжу дальше, мой HUD мигает: [УГРОЗА: ГИДРАЛИСК, РАССТОЯНИЕ: 20 МЕТРОВ]. Тварь стоит на возвышении, её шипы нацелены на транспорт, что готовится к взлёту. Я вижу, как беженцы кричат, толпятся у трапа, их тепловые сигнатуры — слабые, дрожащие пятна на моём визоре. Они — не моя забота. Моя задача — убрать угрозу. Я приседаю, прицел выхватывает уязвимую точку под гребнем гидралиска. Выстрел. Его тело дёргается, кислота выплёскивается из пасти, но не достигает цели, падая на песок, где шипит, как яд. [БОЕЗАПАС: 21/25]. Я двигаюсь дальше, мои шаги — как танец, мой разум — холодный, как сталь. Беженцы, их крики, их страх — это лишь фон. Для меня это логистика, задача, где каждая тварь — цель, а каждый выстрел — решение.       Но где-то в глубине, под этим холодным расчётом, я чувствую лёгкий укол. Я вижу их — женщину, прижимающую ребёнка, старика, что хромает к трапу. Они — не просто цифры, но я отгоняю эту мысль. Эмоции мешают. Я — Призрак, и мой танец — это смерть. Я скольжу между скалами, мой визор мигает, подсвечивая новые цели, а каньон вокруг меня горит, пыль вьётся, как призраки, и визг зергов становится громче. Я знаю, что время уходит, но я не остановлюсь. Не пока есть цели. Не пока я могу танцевать.

Часть III: Золотой Флот

Космопорт Бэквотера был ареной хаоса, где пыль Мар-Сары, красная, как запёкшаяся кровь, вздымалась в воздух, забивая фильтры бронекостюмов и оседая на визорах солдат. Два солнца, белое и оранжевое, заливали каньоны кровавым светом, а кристаллические деревья, торчащие из песка, переливались, как осколки звёзд, но их красота тонула в какофонии боя. Зерглинги, их хитиновые панцири блестящие, как чёрный обсидиан, и красные глаза, горящие, как угли, хлынули из каньонов, их визг резал воздух, заглушая крики беженцев и рёв двигателей транспортов «Сынов Корхала».       Турели на баррикадах плевались огнём, их очереди сливались в ритмичный гул, но волна зергов не останавливалась, их когти вгрызались в песок, а фиолетовая кровь брызгала, пачкая землю. Беженцы, толпящиеся у трапов, кричали, их руки тянулись к металлу, а солдаты в чёрной броне «Сынов», с эмблемой красной руки, сдерживали их, пытаясь сохранить хрупкий порядок. Джим Рейнор на своём «Стервятнике» носился по каньону, его гранаты разрывали скопления зергов, а Кэйлен Вэнс, сжимая винтовку, прикрывал отход беженцев, его лицо за визором было искажено яростью. Где-то в тени скал Сара Керриган, невидимая в своём маскировочном поле, вела свой смертоносный танец, её снайперская винтовка бесшумно снимала гидралисков. Но даже их отчаянное сопротивление казалось лишь каплей в море перед лицом ненасытного роя.

И тогда небо разорвалось.

      Всё началось с дрожи в воздухе, едва уловимой, как лёгкий ветер перед бурей. Затем горизонт вспыхнул, как будто звёзды решили спуститься на Мар-Сару. Пространство над космопортом исказилось, словно ткань реальности треснула, и из этих разломов, сияющих чистой, ослепительной энергией, начали выходить они — корабли протоссов. Огромные, золотые, с плавными, органическими линиями, они не летели, а плыли в космосе, как величественные левиафаны, их корпуса переливались в свете солнц, как расплавленное золото. Каждый корабль был произведением искусства, их изогнутые формы напоминали древние храмы, выкованные из света и металла, а их сияние отражалось в кристаллических деревьях на земле, создавая иллюзию, что звёзды сошли с небес. Их присутствие было ошеломляющим, почти божественным, и на мгновение бой на земле замер, как будто само время остановилось в благоговении перед этой неземной силой. Беженцы, чьи крики ещё секунду назад заглушали всё, затихли, их лица, покрытые пылью и слезами, повернулись к небу. Женщина, прижимавшая ребёнка, замерла, её глаза расширились от изумления, а мальчик, Лиам, которого Вэнс вернул ей, указал пальцем вверх, его рваная кукла выпала из рук.       Солдаты «Сынов Корхала» опустили винтовки, их визоры отражали золотое сияние, а турели замолчали, их датчики мигали, не в силах осмыслить новую угрозу. Даже зерглинги, чей визг был как вопль самой смерти, на мгновение замедлились, их красные глаза поднялись к небу, как будто даже они чувствовали величие, что вторглось в их мир.       — Что… что это? — выдохнул Вэнс, его голос дрожал в комме, но в нём не было страха, только трепет. Он стоял у баррикады, его винтовка всё ещё дымилась, а фиолетовая кровь зерглинга стекала с его брони. Его HUD мигал, пытаясь идентифицировать корабли, но база данных «Сынов» была пуста: [ОБЪЕКТ: НЕИЗВЕСТЕН].       Рейнор, сидящий на своём «Стервятнике», остановил байк, его гранатомёт опустился, а взгляд, скрытый за визором, был прикован к небу.       — Чёрт возьми… — пробормотал он, его голос был хриплым от пыли и адреналина.       — Это не Конфедерация. Это что-то… большее.       Керриган, скрытая в тени каньона, деактивировала маскировочное поле на долю секунды, её зелёные глаза сузились, глядя на корабли. Её HUD мигал, пытаясь анализировать, но она уже знала: это не союзники и не враги, которых она могла предсказать.       — Протоссы, — прошептала она в комм, её голос был холодным, но в нём сквозила тень тревоги.        — Джим, держи людей наготове. Это не спасение.       На мостике «Гипериона» Арктур Менгск, стоя у главного экрана, смотрел на золотые корабли, и его лицо, обычно холодное и расчётливое, озарилось хищной улыбкой.        — Великолепно, — пробормотал он, его пальцы сжали подлокотники кресла.       — Они явились. И они сыграют свою роль.       На земле хаос боя сменился затишьем, но это было затишье перед бурей. Корабли протоссов висели в небе, их золотое сияние контрастировало с грязной, кровавой бойней внизу. Беженцы, солдаты, даже зерги — все застыли, глядя на эту неземную силу, что вторглась в их мир. Надежда, что теплилась в сердцах колонистов, смешалась с благоговейным страхом, а красный флаг «Сынов Корхала» реял над космопортом, как единственный якорь в этом море чуда и ужаса. Но где-то в глубине, за этим сиянием, таилась угроза, которую никто ещё не мог осознать — угроза, что изменит судьбу Мар-Сары навсегда. От первого лица Тассадара Мостик «Гантритора» — святилище тишины, но эта тишина тяжела, как предсмертный вздох звезды. Синий свет кристаллических панелей струится по полированным металлическим стенам, отражаясь в золотой броне, выкованной псионической волей, но этот блеск кажется тусклым, словно задушенный горем. За прозрачным куполом мостика висит Мар-Сара, пыльный шар, чьи каньоны пылают кроваво-красным под лучами двух солнц, а кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки упавших звёзд, их острые ветви поскрипывают в пустынных ветрах, оплакивая умирающий мир. Глаза, два пылающих синих огня, устремлены на голографическую проекцию, где разворачивается бойня: терраны сражаются, их винтовки вспыхивают в пыли, их транспорты взлетают, а их «песнь» — слабая, но яркая мелодия надежды, страха и упрямой воли — дрожит в Кхале, коллективной псионической связи, что связывает с народом, с тысячелетними догмами Айура. Но эта песнь тонет в какофонии зергов — ненасытном, чужеродном «крике», что вгрызается в разум, как когти в плоть. Нервные окончания, свисающие с затылка, дрожат, улавливая давление Кхалы, холодное и неодобрительное, как гул старейшин Конклава, требующих чистоты, требующих жертвы.       Голограмма передо мной оживает, показывая космопорт Бэквотера: терраны, их броня покрыта пылью, сражаются с волнами зерглингов, чьи хитиновые панцири блестят, как чёрный обсидиан, а красные глаза горят, как угли. Один из них — солдат на антигравитационном байке, чья воля горит ярче всех, — разрывает скопления зергов взрывами, его гнев пылает в Кхале, как факел. Другой — фигура в чёрной броне, прикрывающая беженцев, чья ярость смешана с долгом. И тень, почти невидимая, движется среди скал, её выстрелы точны, как удары скальпеля, убирая более крупных тварей — гидралисков, чьи шипы плюются кислотой. Их песнь слаба, но она жива, и она режет сердце, как клинок, потому что заражение, что ползёт по планете, не остановить. Биомасса, пульсирующая и живая, расползается по каньонам, как язва, пожирающая плоть, её красные пятна множатся на голограмме, а «крик» зергов становится оглушительным, заглушая всё.       — Вершитель, — голос Экзекутора Аларта, холодный и острый, как расколотый кристалл, прорезает Кхалу, вторгаясь в мысли.       — Заражение достигло критической точки. Биомасса распространяется за пределы локальных зон. Конклав требует немедленного исполнения протокола очищения.       Взгляд скользит к Аларту, стоящему у дальней стены, его серебряная броня слабо светится в синем свете мостика, а глаза, холоднее, чем мои, смотрят с непреклонной уверенностью. Он — воплощение Кхалы, его разум — зеркало воли Конклава, их безжалостной логики. Но эта логика — цепи, что сковывают, клетка, что душит.       — Я вижу, Аларт, — ментальный голос глубок, как бездна, но в нём дрожит тень боли.       — Их песнь… она всё ещё звучит. Они сражаются, несмотря на страх. Они надеются, несмотря на хаос. Разве это не часть вселенной, которую мы поклялись защищать?       Аларт шагает ближе, его нервные окончания напрягаются, улавливая эмоции.       — Их борьба лишь подпитывает чуму, Вершитель, — его голос в Кхале — как удар молота.       — Зерги не знают пощады. Если мы не выжжем заражение, оно поглотит весь сектор. Ваш долг — исполнить закон Айура.       Кулаки сжимаются, броня гудит, отзываясь на внутреннюю бурю. Голограмма показывает терранский город, где люди строят баррикады, сжимают винтовки, цепляются за жизнь. Их лица в разуме — солдат, чья вина пылает, как раскалённый клинок, женщина, чья любовь к ребёнку ярче страха, старик, чья душа цепляется за надежду. Их песнь — слабый, но неугасимый огонь. Но биомасса распространяется, её «крик» заглушает всё, и время, что пытались выиграть, ускользнуло, как песок сквозь пальцы. Нет другого пути. Сердце сжимается, как кристалл под давлением, но разум ясен. Рука медленно поднимается, и кристаллы на панели вспыхивают ярким светом, их сияние режет глаза, как молния. Ментальная команда, как удар колокола, разносится по флоту:       — Протокол очищения. Исполнять.       Аларт склоняет голову, его ментальное присутствие становится спокойнее, но в нём чувствуется холодная удовлетворённость.       — Как прикажете, Вершитель, — отвечает он, отступая в тени мостика, но его взгляд, острый, как лезвие, остаётся, как предупреждение.       Мостик дрожит, орудия «Гантритора» начинают накапливать энергию, их низкий гул наполняет зал, как рёв пробуждающегося зверя. Взгляд возвращается к голограмме, где терраны всё ещё сражаются, их песнь слабеет, но не гаснет. Глаза, синие, как звёзды Айура, смотрят на Мар-Сару, чьи каньоны пылают, а люди — такие хрупкие, такие живые — цепляются за свой мир. Тяжесть решения давит, как звезда, что рушится в бездну. Это не победа, не триумф. Это приговор, и я — его палач. Кхала гудит, голоса Конклава требуют чистоты, но в разуме звучит лишь одна мысль, полная горечи: En Taro Adun. Да простят нас звёзды за то, что мы должны сделать. От первого лица Джеймса Рейнора Сквозь пыль и хаос космопорта Бэквотера, где визг зерглингов режет уши, а рёв двигателей транспортов «Сынов Корхала» сотрясает воздух, взгляд устремлён к небу, где золотые корабли протоссов парят, как божественные создания. Их корпуса, плавные и органические, сияют, как расплавленное золото, отражая свет двух солнц Мар-Сары, белого и оранжевого, что заливают каньоны кровавым светом. Кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки звёзд, но их красота — лишь горький контраст с бойней внизу. «Стервятник» стоит неподвижно, его антигравитационные движки гудят, пока пальцы сжимают рукоятки, а HUD мигает: [ТОПЛИВО: 87%]. [БОЕЗАПАС ГРАНАТОМЁТА: 4/8]. Сердце колотится, адреналин кипит в крови, но появление этих кораблей — как луч света в аду. Первая мысль бьёт, как молния: Кавалерия прибыла! Эти протоссы, кем бы они ни были, — не Конфедерация, не Менгск, а сила, что может переломить этот кошмар. Зерглинги, чьи хитиновые панцири блестят, как чёрный обсидиан, и красные глаза горят, как угли, всё ещё лезут из каньонов, но теперь есть надежда. Пальцы сжимают комм, голос хрипит от пыли и гнева, но в нём пробивается искра веры.       — Это маршал Джим Рейнор с Мар-Сары! — крик в комм, переключая все частоты, какие только есть.       — Нам нужна помощь! Зерги лезут со всех сторон, у нас гражданские! Назови себя, кто бы ты ни был!       Тишина в ответ — мёртвая, как пустота космоса. HUD мигает, сканируя частоты: [СИГНАЛ: ОТСУТСТВУЕТ]. Пыль оседает на визоре, фильтры скрипят, а взгляд снова устремляется к небу. Корабли протоссов, их золотое сияние почти ослепляет, но теперь что-то в их движении кажется… неправильным. Они не атакуют, не опускаются к каньонам, где зерглинги рвут баррикады, а их когти вгрызаются в песок. Они парят, неподвижные, как боги, смотрящие на смертных. И тогда взгляд цепляется за их корпуса — огромные орудия, что медленно поворачиваются, их сияющие дула направлены не на зергов, а вниз, на планету. На Мар-Сару. На космопорт. На людей.       — Что за чёрт… — голос срывается, горло сжимает, как будто пыль превратилась в сталь. HUD мигает: [ОБЪЕКТ: НЕИЗВЕСТЕН. ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ: ВЫСОКАЯ]. Сердце, только что пылавшее надеждой, теперь бьётся неровно, как загнанный зверь. Ужас, холодный и липкий, начинает закрадываться в душу, как яд. Эти корабли — не спасение. Они — судьи, и их приговор уже вынесен.       — Керриган, ты это видишь? — крик в комм, голос дрожит, но не от страха, а от растущего гнева. — Их орудия… они целятся в нас!       — Вижу, Джим, — её голос, холодный, как лёд, пробивается через треск эфира.       — Это не помощь. Отводи людей к транспортам. Сейчас же.       — Чёрт возьми, Сара, что они делают? — пальцы сжимают рукоятки «Стервятника» так, что суставы ноют. Взгляд мечется между небом и космопортом, где Вэнс и его парни стреляют по зерглингам, а беженцы кричат, толпясь у трапов. Женщина с ребёнком, старик, шахтёры — их лица мелькают в памяти, их надежда, их страх. Они не знают, что там, наверху, готовится нечто хуже зергов.       — Вэнс! — ору в комм, газуя на «Стервятнике» к баррикадам.       — Гони всех к транспортам! Забудь про порядок, просто втаскивай их на борт!       — Маршал, что происходит? — голос Вэнса хрипит, полный растерянности. — Эти корабли… они с нами?       — Нет, парень, — рычу в ответ, чувствуя, как ярость и ужас смешиваются, как горючее в двигателе.       — Они не с нами. Шевелись!       «Стервятник» несётся к космопорту, пыль вьётся за спиной, а взгляд снова поднимается к небу. Золотые корабли протоссов парят, их орудия начинают светиться, их сияние — как звёзды, что готовятся упасть. Сердце сжимается, как будто кто-то вонзил в него нож. Это не кавалерия. Это не спасение. Это конец. Пыль Мар-Сары оседает на броне, крики беженцев тонут в визге зергов, а красный флаг «Сынов Корхала» реет над хаосом, но теперь он кажется лишь насмешкой. Надежда, что вспыхнула при виде этих кораблей, гаснет, как свеча в бурю, и в душе растёт осознание: Мар-Сара обречена, и я ничего не могу сделать.       От первого лица Арктура Менгска Мостик «Гипериона» — холодный оазис порядка, где гудят консоли, мигают голографические экраны, а воздух пахнет озоном и металлом. За обзорным окном висит Мар-Сара, пыльный шар, чьи каньоны пылают кроваво-красным под лучами двух солнц, белого и оранжевого, а кристаллические деревья, торчащие из песка, переливаются, как осколки звёзд, но их красота — лишь декорация для великой игры. Главный экран показывает хаос космопорта Бэквотера: беженцы кричат, толпясь у трапов транспортов, солдаты «Сынов Корхала» в чёрной броне стреляют по зерглингам, чьи хитиновые панцири блестят, как чёрный обсидиан, а фиолетовая кровь брызжет, пачкая песок. Но взгляд не на них. Он прикован к небу, где золотые корабли протоссов парят, их корпуса, плавные и органические, сияют, как расплавленное золото, а орудия, медленно поворачивающиеся, светятся, как звёзды, готовые обрушить свой гнев. Хищная, торжествующая улыбка растягивает губы, и пальцы сжимают подлокотники командирского кресла, металл холодит кожу. Это не просто корабли. Это дар с небес, ключ к победе, что перепишет историю сектора.       — Великолепно, — голос тих, но в нём звенит сталь, а глаза, холодные и расчётливые, следят за голограммой, где протосские орудия нацеливаются на планету. Это не спасение, как надеется тот дурак Рейнор, носящийся на своём «Стервятнике» и орущий в комм. Это не помощь, как думает мальчишка Вэнс, прикрывающий беженцев. Это приговор, и он — идеальный. Конфедерация, с её продажными бюрократами, будет раздавлена, а Мар-Сара станет мученицей, символом, что поднимет сектор против тирании. Планета, пылающая в огне, — это не трагедия, а оружие, выкованное чужими руками.       — Генерал, — голос лейтенанта Дюрана, ровный и бесстрастный, раздаётся за спиной. Он стоит у консоли, его пальцы застыли над голографической клавиатурой, а визор мигает зелёным, отражая сияние экранов.       — Третий транспорт взлетел. Потери — 17%. Зерги прорываются к четвёртому отсеку. Прикажете отправить подкрепление?       Взгляд скользит к Дюрану, и улыбка становится шире, почти хищной.        — Нет, Дюран, — голос спокоен, но в нём чувствуется холодная уверенность. — Они сделают всю грязную работу за нас. — Пальцы указывают на экран, где протосские корабли начинают светиться ярче, их орудия накапливают энергию.       — Конфедерация будет уничтожена. А у нас появится планета-мученица. Идеально. Прикажите всем нашим кораблям немедленно покинуть орбиту. Дюран кивает, его пальцы быстро бегают по клавиатуре, передавая приказ.       — Как прикажете, сэр. Эвакуация завершена на 68%. Остальные… — он замолкает, его голос чуть дрожит, но лицо за визором остаётся непроницаемым.       — Остальные — цена свободы, — ответ резок, но в нём нет сожаления. Взгляд возвращается к экрану, где Рейнор на своём «Стервятнике» всё ещё стреляет по зерглингам, его гранаты разрывают их в клочья, а Керриган, невидимая, как призрак, убирает гидралисков с хирургической точностью. Они — пешки, полезные, но слепые. Они видят бой, я вижу шахматную доску. Протоссы — не союзники, но их приговор сыграет мне на руку. Мар-Сара, пылающая в их огне, станет факелом, что зажжёт революцию. Каждый крик, каждый потерянный — это топливо для моего дела.       — Сэр, — Дюран снова подаёт голос, его тон осторожен.       — Если протоссы начнут атаку, мы можем потерять четвёртый отсек. Там ещё есть гражданские. Прикажете задержать отход?       Улыбка гаснет, но глаза остаются холодными, как звёзды за окном.       — Нет, — ответ твёрд, как сталь.       — Мы уходим. Передайте новостной выпуск. Я хочу, чтобы сектор знал: «Сыны Корхала» спасли тех, кого Конфедерация бросила. А Мар-Сара… — голос становится тише, но в нём звучит торжество.       — Мар-Сара станет символом их предательства.       Дюран кивает, его пальцы снова бегают по консоли, а мостик гудит от приказов, что разлетаются по флоту. За обзорным окном золотые корабли протоссов сияют, их орудия готовы обрушить огонь, и Мар-Сара, пыльный шар, что всё ещё цепляется за жизнь, не знает, что её судьба уже решена. Пальцы сжимают подлокотники сильнее, а в груди разгорается чувство триумфа. Это не конец. Это начало. Конфедерация падёт, а я поднимусь на её пепле. Мар-Сара — лишь первая пешка, но она сыграет свою роль. Красный флаг «Сынов Корхала» реет на экране, и он — знамя новой эры, что я создам.

Часть IV: Очищение

Космопорт Бэквотера пылал в агонии, его баррикады трещали под натиском зерглингов, чьи хитиновые панцири блестели, как чёрный обсидиан, а красные глаза горели, как угли в ночи. Пыль Мар-Сары, красная, как запёкшаяся кровь, вздымалась в воздух, забивая фильтры бронекостюмов, а два солнца, белое и оранжевое, заливали каньоны кровавым светом, отражаясь в кристаллических деревьях, что торчали из песка, как осколки звёзд. Беженцы кричали, их руки тянулись к трапам транспортов «Сынов Корхала», чьи двигатели ревели, поднимая шлейфы пыли. Солдаты в чёрной броне, с эмблемой красной руки, стреляли по волнам зергов, их винтовки вспыхивали, но твари лезли, их визг заглушал всё. Джим Рейнор, на своём «Стервятнике», мчался через каньон, его гранаты разрывали скопления зерглингов, а Кэйлен Вэнс, сжимая винтовку, прикрывал отход беженцев, его лицо за визором было искажено яростью. Сара Керриган, невидимая, как призрак, убирала гидралисков с хирургической точностью. На орбите Арктур Менгск, с хищной улыбкой, отдавал приказы покинуть орбиту, зная, что протоссы сделают за него грязную работу. А в небе золотые корабли протоссов, их корпуса сияющие, как расплавленное золото, парили, как божественные левиафаны, их орудия светились, готовые вынести приговор.

И тогда небеса заплакали огнём.

      Без предупреждения, без звука, корабли протоссов открыли огонь. Это не были взрывы, не грубые вспышки человеческого оружия. Это были лучи чистой, ослепительной энергии, что пронзали атмосферу, как копья света, сияющие так ярко, что даже солнца Мар-Сары померкли. Каждый луч, тонкий, как нить, но мощный, как гнев звезды, врезался в кору планеты с ужасающей точностью. Земля содрогнулась, как стекло, трескающееся под ударом молота. Разломы, широкие и глубокие, как раны, расползались по каньонам, из них вырывались потоки лавы, алые, как кровь, шипящие и бурлящие, пожирая всё на своём пути. Кристаллические деревья, что веками стояли в песке, плавились, их осколки стекали в песок, как слёзы звёзд. Города — Бэквотер, его ржавые баррикады, бар «Ржавый Клык», шахтёрские посёлки — всё начало гореть, их металл и бетон превращались в расплавленную массу, а дым, чёрный и густой, поднимался к небу, как погребальный саван. Беженцы у космопорта замерли, их крики смолкли, сменяясь благоговейным ужасом. Женщина, прижимавшая ребёнка, Лиама, упала на колени, её глаза, полные слёз, отражали сияние лучей. — Боже… — прошептала она, её голос дрожал, как лист на ветру. Ребёнок, сжимавший рваную куклу, смотрел вверх, его лицо было белым, как мел. Солдаты «Сынов» опустили винтовки, их визоры мигали, не в силах осмыслить масштаб разрушения. Турели замолчали, их датчики погасли, словно признавая бесполезность сопротивления. Зерглинги, чей визг ещё минуту назад заглушал всё, скулили, их когти скребли по трескающейся земле, но даже они не могли бежать от огня, что падал с небес.       — Что они делают?! — крикнул Вэнс, его голос хрипел в комме, полный паники и ярости. Он стоял у баррикады, его винтовка дымилась, а фиолетовая кровь зерглинга стекала с его брони. Он смотрел на небо, где лучи протоссов продолжали бить, и его кулаки сжались, как будто он мог ударить эти корабли.       — Они бьют по нам!       Рейнор, на своём «Стервятнике», затормозил, его байк завис над трескающейся землёй. — Проклятье! — его голос в комме был полон гнева, но под ним чувствовалась боль, как будто кто-то вырвал у него сердце.       — Они не за зерглингами! Они… — он замолчал, его взгляд был прикован к горизонту, где каньоны рушились, а лава заливала всё, что осталось от Бэквотера.       Керриган, появившаяся из тени каньона, деактивировала маскировочное поле, её зелёные глаза сузились, глядя на небо.       — Это не атака, — её голос в комме был холодным, но в нём дрожала тень тревоги.       — Это очищение. Они выжигают планету.       На мостике «Гипериона» Менгск, наблюдая за лучами на главном экране, улыбнулся шире, его пальцы сжали подлокотники.       — Идеально, — пробормотал он, его голос был тих, но полон триумфа.       — Планета-мученица. Конфедерация заплатит за это.       Земля Мар-Сары продолжала трещать, её кора раскалывалась, как хрупкое стекло, а лава, вырываясь из разломов, пожирала всё — дома, шахты, дороги, жизнь. Огонь с небес не знал пощады, его лучи били с хирургической точностью, но их масштаб был апокалиптическим. Каньоны, что веками хранили секреты планеты, рушились, их скалы плавились, превращаясь в реки расплавленного камня. Дым поднимался всё выше, закрывая солнце, и мир, что ещё недавно был домом для тысяч, превращался в пылающий ад. Красный флаг «Сынов Корхала» реял над космопортом, но теперь он казался лишь свидетелем конца, а не символом спасения. Мар-Сара умирала, и её смерть была такой же величественной, как сияние протосских кораблей, что вынесли ей приговор.       — Бегите! — крикнул один из солдат «Сынов», его голос тонул в гуле трескающейся земли. Но бежать было некуда. Лучи продолжали падать, их сияние было ослепительным, почти божественным, но их цель была безжалостной. Мар-Сара, её люди, её надежды — всё обращалось в пепел под слезами звёзд, что лились с небес.       От первого лица Кэйлен Вэнс Внутри транспорта «Сынов Корхала» воздух тяжёлый, пропитанный запахом пота, страха и металла. Тусклый свет ламп мигает, отражаясь на чёрной броне, всё ещё покрытой пылью Мар-Сары и пятнами фиолетовой крови зергов. Винтовка C-14, холодная и тяжёлая, лежит на коленях, её HUD гаснет: [БОЕЗАПАС: 168/200]. Транспорт дрожит, двигатели ревут, поднимая корабль над космопортом Бэквотера, а вибрация от взлёта отдаётся в костях, как пульс умирающего мира. Беженцы, набитые в отсек, как шахтёрский груз, сидят плечом к плечу — женщины, сжимающие детей, старики, чьи руки дрожат, шахтёры с пустыми глазами. Их шепот, плач, стоны заполняют кабину, но всё это тонет в гуле двигателей и треске комма, где всё ещё звучат обрывки голосов с земли. Взгляд прикован к иллюминатору, к маленькому окошку, через которое видна Мар-Сара — пыльный шар, чьи каньоны пылают кроваво-красным под лучами двух солнц, белого и оранжевого. Но теперь этот свет меркнет, заглушённый ослепительными лучами протосских кораблей, что бьют с орбиты, как копья чистой энергии.       Земля трескается, как хрупкое стекло, разломы расползаются по каньонам, извергая потоки лавы, алые, как кровь, шипящие и бурлящие. Бэквотер, его ржавые баррикады, казармы, где ещё вчера пили дешёвое пойло и спорили о шахтёрских ставках, бар «Ржавый Клык» с его скрипучей вывеской — всё исчезает в огненном шаре, что пожирает город, как голодный зверь. Кристаллические деревья, что веками стояли в песке, плавятся, их осколки стекают в песок, как слёзы звёзд. Дым, чёрный и густой, поднимается к небу, закрывая солнце, а земля, что была домом, превращается в пылающий ад. Сердце сжимается, как будто кто-то вонзил в него раскалённый клинок, а дыхание становится рваным, словно воздух в отсеке отравлен горем.       — Мама, что это? — голос Лиама, мальчишки, которого удалось вытащить из толпы, дрожит, его маленькая рука сжимает рваную куклу. Его мать, с лицом, белым, как мел, прижимает его к груди, её глаза полны слёз, но она молчит, не в силах ответить. Взгляд возвращается к иллюминатору, но зрелище невыносимо — ещё один луч протоссов врезается в землю, и очередной каньон рушится, его скалы плавятся, как воск. Комм трещит, голоса с земли пробиваются, как крики утопающих: — Помогите! Мы ещё здесь! Не оставляйте… — и затем — только статический шум, холодный и безжалостный, как космос.       — Нет… — голос срывается, хриплый, почти неузнаваемый. Колени подгибаются, и тело падает на пол отсека, броня лязгает о металл. Винтовка соскальзывает с колен, но пальцы не пытаются её поймать. Взгляд всё ещё прикован к иллюминатору, но теперь он застилается слезами, горячими, как лава, что пожирает Мар-Сару. Бэквотер — место, где рос, где дрался в баре, где учился держать винтовку, — исчезает, как сон, стёртый кошмаром. Казармы, где смеялись с товарищами, где Мило, друг, чьё лицо до сих пор снится, хлопал по плечу, — всё это теперь пепел. Бар «Ржавый Клык», где пили после смены, где старая вывеска скрипела на ветру, — теперь лишь расплавленный металл. Всё, что было домом, всё, что было жизнью, горит, и этот огонь выжигает не только землю, но и душу.       — Вэнс! — голос Рейнора пробивается через комм, хриплый, полный гнева и боли.       — Ты там? Ответь, чёрт возьми!       Губы шевелятся, но слова не приходят. Рука сжимает комм, но пальцы дрожат, как у старика.       — Я… здесь, маршал, — наконец выдавливается, голос ломается, как треснувшая скала.       — Они… они уничтожают всё…       — Знаю, парень, — его голос тише, но в нём чувствуется та же боль, что разрывает грудь.       — Держись. Мы ничего не можем сделать. Просто… держись.       Взгляд опускается, не в силах больше смотреть на огненный шар, в который превратилась Мар-Сара. Транспорт дрожит, двигатели ревут, унося прочь от ада, но этот ад теперь внутри. Беженцы вокруг шепчут, плачут, кто-то молится, но их голоса — лишь фон для статического шума в комме, где больше нет криков, только тишина. Пальцы сжимают броню, эмблема красной руки на плече кажется чужой, как будто она принадлежит другому человеку, не тому, кто потерял свой дом. Мар-Сара умирает, и с ней умирает часть души, оставляя лишь пустоту, горькую, как пепел, что оседает на иллюминаторе. От первого лица Джеймса Рейнора Рёв «Стервятника» заглушает всё, двигатели воют, поднимая байк над трескающейся землёй Мар-Сары, где пыль, красная, как запёкшаяся кровь, вьётся в воздухе, забивая фильтры визора. Два солнца, белое и оранжевое, тонут в дыму, их свет едва пробивается сквозь чёрные облака, а кристаллические деревья, что некогда переливались, как осколки звёзд, плавятся, их расплавленные ветви стекают в песок, как слёзы умирающего мира. HUD мигает, отчаянно сигнализируя: [ТОПЛИВО: 82%]. [БОЕЗАПАС ГРАНАТОМЁТА: 3/8]. Космопорт Бэквотера — уже не космопорт, а пылающий ад, где лучи протосских кораблей, ослепительные, как звёзды, бьют с орбиты, раскалывая землю, как хрупкое стекло. Разломы, широкие и глубокие, извергают потоки лавы, алые, шипящие, пожирающие всё — баррикады, казармы, бар «Ржавый Клык». Зерглинги, чьи хитиновые панцири блестели, как чёрный обсидиан, скулят, их тела плавятся в огне, но их визг уже не важен. Взгляд прикован к последней группе беженцев — десяток человек, женщины, старики, шахтёр, что хромает, цепляясь за рваный мешок. Они бегут к последнему транспорту, их крики тонут в гуле трескающейся земли, а лава подбирается ближе, её жар чувствуется даже через броню.       — Держитесь! — крик в комм, голос хрипит, разрываясь от пыли и ярости. «Стервятник» несётся над землёй, антигравитационные движки воют, обходя разломы, где лава бурлит, как кровь планеты. Пальцы сжимают рукоятки, направляя байк к беженцам.       — Я вас вытащу! Просто бегите к трапу!       Женщина, чьи волосы растрёпаны, а лицо покрыто сажей, тащит за руку старика, его глаза полны ужаса.       — Маршал, пожалуйста! — её крик режет, как нож, но земля под ней трескается, и она падает, её рука всё ещё тянется к старику, но лава уже лижет её ноги. HUD мигает: [ТЕМПЕРАТУРА ОКРУЖЕНИЯ: КРИТИЧЕСКАЯ]. Сердце сжимается, как будто его раздавил кулак, но «Стервятник» мчится вперёд, пытаясь подлететь ближе. Гранатомёт нацеливается на скопление зерглингов, что всё ещё лезут из каньона, их когти скребут по трескающейся земле. Выстрел. Взрыв разрывает их, фиолетовая кровь брызжет, смешиваясь с лавой, но это уже не важно. [БОЕЗАПАС ГРАНАТОМЁТА: 2/8]. Взгляд возвращается к беженцам, но земля под ними рушится, лава хлыщет, как волна, и их крики — отчаянные, полные боли — тонут в рёве огня.       — Нет! — голос срывается, кулаки бьют по рукояткам, но «Стервятник» не успевает. Лава поглощает их, их силуэты исчезают в алом сиянии, и только крик женщины, последний, полный отчаяния, эхом звучит в ушах. HUD мигает: [СТРУКТУРНАЯ ЦЕЛОСТНОСТЬ: 78%]. Жар становится невыносимым, броня раскаляется, а земля под байком трескается, лава брызжет, шипя, как яд. Нет выбора. Пальцы сжимают рукоятки, и «Стервятник» взмывает вверх, уходя от огненной волны, что пожирает всё. Транспорт, последний, взлетает вдалеке, его двигатели ревут, но он уже закрыл трап. Они ушли. А те, кто остался… их больше нет.       — Проклятье! — крик в комм, голос ломается, полный бессильной ярости.       — Протоссы, вы, чёртовы выродки! Это был наш дом! — Пальцы сжимают комм так, что он трещит, а взгляд устремлён к небу, где золотые корабли протоссов парят, их лучи продолжают бить, раскалывая Мар-Сару.       — Конфедерация, вы бросили нас! Менгск, ты, лживый сукин сын, ты знал! — Голос хрипит, слёзы жгут глаза, смешиваясь с пылью на визоре. HUD мигает: [СИГНАЛ: ПОТЕРЯН]. Тишина в комме — как удар в грудь. Вэнс, Керриган, все, кто был на земле, — их голоса тонут в статическом шуме.       «Стервятник» мчится к последнему транспорту, его чёрный корпус маячит в дыму, но взгляд возвращается к земле. Бэквотер — лишь огненный шар, его казармы, бар, улицы, где когда-то смеялись, пили, жили, — всё исчезает в лаве. Каньоны рушатся, их скалы плавятся, как воск, а кристаллические деревья стекают в песок, как слёзы. Мар-Сара умирает, и с ней умирает всё, что было домом. Ярость кипит, как лава под ногами, но она бессильна, как крик в пустоте. Пальцы сжимают рукоятки, «Стервятник» несётся к транспорту, но в груди — пустота, горькая, как пепел, что оседает на броне. Красный флаг «Сынов Корхала» мелькает на корпусе транспорта, но он теперь — лишь напоминание о предательстве, о цене, что заплатили за чужую игру.       От первого лица Тассадар Мостик «Гантритора» — святилище тишины, где синий свет кристаллических панелей струится по полированным стенам, отражаясь в золотой броне, выкованной псионической волей. Но этот свет кажется тусклым, словно подавленный тяжестью содеянного. За прозрачным куполом мостика висит Мар-Сара — уже не пыльный шар, а пылающий огненный шар, чьи каньоны исчезли в реках лавы, а кристаллические деревья, что некогда переливались, как осколки звёзд, обратились в расплавленное стекло, стекающее в пепел. Лучи чистой энергии, выпущенные с кораблей флота, продолжают бить с орбиты, их сияние, ослепительное, как звёзды Айура, пронзает атмосферу, раскалывая кору планеты, как хрупкое стекло. Голографическая проекция перед глазами показывает, что осталось от Бэквотера: ничего. Ни баррикад, ни казарм, ни бара «Ржавый Клык», ни криков терранов, чья слабая, но яркая песнь надежды ещё недавно дрожала в Кхале, коллективной псионической связи. Теперь эта песнь смолкла, заглушённая «криком» зергов, что тоже растворяется в огне очищения. Нервные окончания, свисающие с затылка, дрожат, улавливая холодное давление Кхалы, голоса Конклава, что требовали этого приговора, но их одобрение — как пепел на языке.       Взгляд устремлён на голограмму, где последние транспорты терранов, чёрные, с эмблемой красной руки, уходят в космос, унося тех, кому удалось вырваться. Их песнь — слабая, рваная мелодия боли, гнева, потери — всё ещё звучит, но она тонет в пустоте. Один из них, солдат на антигравитационном байке, чья воля горела, как факел, мчался до последнего, пытаясь спасти тех, кто остался. Другой, молодой, чья ярость смешана с долгом, смотрел на умирающую планету из иллюминатора. Тень, что двигалась среди скал, её разум холодный, как клинок, тоже ушла. Их лица — не лица, а отголоски в Кхале — мелькают в разуме, и каждый из них режет, как осколок кристалла. Заражение было слишком глубоким, биомасса зергов расползалась, как язва, но этот приговор… он не был победой. Он был жертвой, и тяжесть её давит, как звезда, что рушится в бездну.       — Вершитель, — голос Экзекутора Аларта, холодный и острый, как расколотый кристалл, вторгается в Кхалу.       — Протокол очищения завершён. Заражение уничтожено. Конклав будет доволен.       Взгляд скользит к Аларту, стоящему у дальней стены, его серебряная броня слабо светится в синем свете мостика, а глаза, холодные и непреклонные, смотрят с уверенностью догмы.       — Доволен? — ментальный голос глубок, но в нём дрожит горечь, как трещина в кристалле.       — Мы выжгли их мир. Их песнь смолкла. Это не победа, Аларт. Это реквием.       Аларт шагает ближе, его нервные окончания напрягаются, улавливая эмоции. — Это был долг, Вершитель, — его голос в Кхале — как удар молота. — Зерги — угроза всему, что мы защищаем. Их чума не должна распространиться. Вы исполнили волю Айура.       Кулаки сжимаются, броня гудит, отзываясь на внутреннюю бурю.       — Волю Айура? — голос в Кхале становится тише, но в нём звенит боль.       — Я чувствовал их, Аларт. Их надежду, их страх, их любовь. Они сражались, как мы. Они были живыми. А теперь… — Взгляд возвращается к голограмме, где Мар-Сара пылает, её кора трескается, а дым, чёрный и густой, закрывает звёзды.       — Что я наделал?       Аларт молчит, его глаза, сияющие, как холодные звёзды, смотрят с неодобрением, но он не отвечает. Мостик дрожит, орудия «Гантритора» затихают, их гул смолкает, оставляя лишь тишину, что режет глубже любого клинка. Глаза закрываются, и по щеке, покрытой золотой бронёй, скатывается одна-единственная слеза, сияющая, как звезда, что падает в пустоту. Она падает на пол мостика, её свет меркнет, как надежда, что умерла вместе с Мар-Сарой. Кхала гудит, голоса Конклава требуют отчёта, но разум заполняет лишь одна мысль, тяжёлая, как пепел: En Taro Adun. Да простят нас звёзды за этот грех.

Часть V: Исход

Флот «Сынов Корхала» замер на безопасном расстоянии от Мар-Сары, его чёрные корабли, украшенные эмблемой красной руки, парили в холодной пустоте космоса, их корпуса отражали тусклый свет звёзд. Главный экран «Гипериона», флагмана Менгска, показывал агонию планеты: Мар-Сара, некогда пыльный шар с каньонами, залитыми кроваво-красным светом двух солнц, теперь превратилась в пылающий ад. Лучи протосских кораблей, ослепительные, как звёзды Айура, пронзали атмосферу, раскалывая кору, как хрупкое стекло. Разломы, широкие и глубокие, извергали потоки лавы, алые и шипящие, что пожирали всё — города, шахты, кристаллические деревья, чьи осколки плавились, стекая в пепел, как слёзы умирающего мира. Бэквотер, его ржавые баррикады, казармы, бар «Ржавый Клык» — всё исчезло в огненных шарах, а дым, чёрный и густой, поднимался, закрывая солнце, превращая планету в выжженный, расплавленный шар. В эфире царила мёртвая тишина, прерываемая лишь слабым треском статики, как будто сам космос оплакивал смерть Мар-Сары.       На мостике «Гипериона» Арктур Менгск стоял у главного экрана, его лицо, обычно холодное и расчётливое, теперь озаряла тень торжествующей улыбки. Он видел не трагедию, а возможность — планету-мученицу, что станет факелом его революции. Его пальцы сжимали подлокотники кресла, а глаза, острые, как клинки, следили за тем, как протосские корабли, их золотые корпуса сияющие, как расплавленное золото, завершали свой приговор. — Идеально, — пробормотал он, его голос был тих, но полон холодной уверенности. — Конфедерация заплатит за это. Дюран, подготовьте трансляцию. Сектор должен знать правду.       — Как прикажете, сэр, — ответил лейтенант Дюран, его пальцы быстро забегали по голографической клавиатуре, но в его голосе, обычно бесстрастном, чувствовалась лёгкая дрожь, как будто даже он не мог полностью игнорировать масштаб разрушения.       В отсеке одного из транспортов, набитом беженцами, царила гнетущая тишина. Люди, чьи лица были покрыты пылью и сажей, сидели плечом к плечу, их глаза — пустые, как космос за иллюминаторами. Женщина, прижимавшая к груди мальчика Лиама, шептала что-то, её голос дрожал, а ребёнок, сжимавший рваную куклу, смотрел в пустоту. Кэйлен Вэнс, всё ещё в чёрной броне «Сынов», сидел у иллюминатора, его винтовка лежала на коленях, а взгляд был прикован к огненному шару, в который превратилась Мар-Сара. Его лицо, скрытое за визором, было мокрым от слёз, а кулаки сжимались так, что броня скрипела.       — Это был наш дом… — прошептал он, его голос был едва слышен, но в нём чувствовалась боль, как будто кто-то вырвал у него сердце.       Рядом, у стены отсека, Джим Рейнор, снявший шлем, стоял, опираясь на переборку. Его лицо, покрытое пылью и потом, было искажено гневом и горем. Он смотрел в иллюминатор, где Мар-Сара горела, её каньоны исчезали в лаве, а дым закрывал звёзды.       — Проклятье… — его голос хрипел, как будто каждый звук вырывался с трудом.       — Мы их подвели, Вэнс. Всех их.       — Маршал, — голос Вэнса дрожал, но в нём вспыхнула искра ярости.       — Почему? Почему они это сделали? Протоссы… они могли помочь!       Рейнор сжал кулаки, его глаза, полные боли, не отрывались от пылающей планеты.       — Они не спасатели, парень, — ответил он, его голос был тяжёл, как пепел.       — Они судьи. И мы для них — не больше, чем зараза.       В тени отсека появилась Сара Керриган, её броня «Призрака» всё ещё блестела, но её зелёные глаза, обычно холодные, теперь были тёмными, как космос. Она сняла визор, и её лицо, бледное и напряжённое, отражало бурю внутри.       — Это не просто суд, Джим, — сказала она, её голос был тих, но в нём чувствовалась сталь.       — Это очищение. Они выжгли всё, чтобы остановить зергов. И нас заодно.       — Чёрт возьми, Сара, — Рейнор повернулся к ней, его кулаки дрожали.       — Они убили тысячи! Женщины, дети, старики — все, кто не успел! А Менгск… — его голос сорвался, и он ударил кулаком по переборке, металл загудел.        — Он знал. Этот сукин сын знал и ушёл, оставив их умирать!       Керриган посмотрела на него, её взгляд был холоден, но в нём мелькнула тень боли.       — Он играет в свою игру, Джим, — сказала она.       — Мар-Сара для него — не дом. Это символ. И он использует его, чтобы разжечь войну.       Вэнс поднял голову, его глаза, красные от слёз, горели гневом.       — Символ? — его голос дрожал, но в нём была ярость.       — Это был мой дом! Мои друзья, моя жизнь — всё сгорело! Как он смеет?!       Рейнор положил руку на плечо Вэнса, его пальцы сжали броню.        — Мы заставим его ответить, парень, — сказал он, его голос был твёрд, но в нём чувствовалась боль.       — За всё. Но сейчас… — он замолчал, его взгляд вернулся к иллюминатору, где Мар-Сара, пылающий шар, становилась всё меньше, растворяясь в пустоте космоса.       Эфир молчал, лишь треск статики нарушал тишину, как будто голоса тех, кто остался на планете, пытались пробиться, но их больше не было. Флот «Сынов Корхала» уходил всё дальше, их корабли скользили в темноте, а за ними оставалась Мар-Сара — выжженный, расплавленный шар, чьи каньоны, города, надежды превратились в пепел. Золотые корабли протоссов, их сияние теперь тусклое, как угасающая звезда, начали исчезать в разломах пространства, их миссия была завершена. Но для тех, кто смотрел на умирающую планету, не было ни победы, ни мира — только тишина, холодная и безжалостная, как космос, что поглотил их дом.       От первого лица Кэйлен Вэнс Внутри отсека транспорта «Сынов Корхала» воздух густой, пропитанный запахом пота, страха и металла. Тусклый свет ламп мигает, отбрасывая дрожащие тени на чёрную броню, всё ещё покрытую пылью Мар-Сары и пятнами фиолетовой крови зергов. Винтовка C-14 лежит на коленях, её холодный металл тяжёл, как груз вины, а HUD давно погас: [БОЕЗАПАС: 168/200]. Транспорт дрожит, двигатели гудят, унося корабль всё дальше от пылающего шара, в который превратилась Мар-Сара. За иллюминатором — пустота космоса, холодная и безмолвная, где звёзды кажутся такими же мёртвыми, как всё, что осталось позади. Вокруг — беженцы, набитые в отсек, как шахтёрский груз: женщина, прижимающая к груди мальчика Лиама, чьи глаза пусты, а рваная кукла болтается в его руке; старик, чьи пальцы дрожат, сжимая рваный мешок; шахтёры, чьи лица, покрытые сажей, застыли в шоке. Их плач, стоны, шёпот молитв наполняют кабину, но всё это — лишь шум, далёкий, как эхо ушедшего мира. Взгляд опущен на броню, новую, чёрную, с эмбромой красной руки «Сынов» на плече. Она спасла, защитила от когтей зергов, от жара лавы. Но от чего? От быстрой смерти, чтобы жить с этим кошмаром?       Ничего не чувствуется. Ни боли, ни гнева, ни страха — только пустота, холодная, как космос за иллюминатором. Пальцы скользят по винтовке, её гладкий металл всё ещё хранит тепло выстрелов, что разрывали зерглингов, спасали беженцев. Но для чего? Бэквотер сгорел, его казармы, где смеялись с Мило, где спорили о шахтёрских ставках, — теперь пепел. Бар «Ржавый Клык», где пили дешёвое пойло и слушали скрип вывески на ветру, — расплавленный металл. Друзья, соседи, жизнь — всё стёрто, как будто никогда не существовало. Взгляд падает на женщину с ребёнком, её слёзы оставляют дорожки на покрытом сажей лице, но даже её боль кажется чужой, далёкой, как звёзды. Сердце — пустая оболочка, где ещё недавно горела ярость, надежда, долг. Теперь там ничего.       — Вэнс, — голос Рейнора, хриплый и тяжёлый, пробивается через гул двигателей. Он стоит у переборки, его шлем снят, лицо покрыто пылью и потом, а глаза — красные, полные боли.        — Ты как, парень?       Губы шевелятся, но слова не приходят. Взгляд поднимается к нему, но в нём нет ответа, только отражение его собственного горя.        — Не знаю, маршал, — голос тих, почти шёпот, как будто принадлежит кому-то другому.        — Всё… исчезло.       Рейнор опускается рядом, его броня лязгает о палубу. Он смотрит в иллюминатор, где Мар-Сара — уже не планета, а пылающий шар, чьи каньоны и города растворились в лаве.       — Знаю, — говорит он, его голос дрожит, но в нём есть сталь.        — Они отняли наш дом. Протоссы, Конфедерация, Менгск… все они. Но мы ещё живы, Вэнс. И это что-то значит.       — Что-то значит? — голос срывается, в нём вспыхивает искра гнева, но она быстро гаснет, тонет в пустоте.       — Мой дом сгорел. Мило, Джек, все, кого я знал… их больше нет. Для чего мы живы, маршал? Чтобы смотреть на это? — Рука указывает на иллюминатор, где Мар-Сара становится всё меньше, её огненное сияние тускнеет в холодной пустоте.       Керриган появляется из тени отсека, её броня «Призрака» всё ещё блестит, но её зелёные глаза, обычно холодные, теперь тёмные, как космос. Она останавливается, её взгляд скользит по беженцам, по Вэнсу, по Рейнору.       — Для того, чтобы сражаться, — говорит она, её голос твёрд, но в нём чувствуется усталость.       — Они думают, что сломали нас. Но мы — не пепел, Вэнс. Мы — те, кто выжил.       — Выжил? — слово горчит, как пепел на языке. Пальцы сжимают винтовку, её вес — единственное, что кажется реальным.       — Это не жизнь, Керриган. Это… — Взгляд возвращается к иллюминатору, где Мар-Сара, теперь лишь точка в пустоте, гаснет, как угасающая звезда.       — Это пустота.       Рейнор кладёт руку на плечо, его пальцы сжимают броню, и в этом жесте — тепло, которого не хватает в космосе.       — Может, и так, парень, — говорит он, его голос тих, но в нём есть что-то, что цепляет, как крюк.       — Но пока мы дышим, мы можем дать отпор. За тех, кого потеряли. За Мар-Сару.       Керриган смотрит на него, её губы чуть изгибаются, но улыбка не доходит до глаз.       — Джим прав, — говорит она.       — Менгск думает, что это его победа. Но он ошибается. Мы ещё не закончили.       Взгляд опускается на броню, на эмблему красной руки, что теперь кажется чужой. Плач беженцев, их стоны, их шок — всё это тонет в гуле двигателей, в треске комма, где больше нет голосов с земли. Только тишина, холодная и безжалостная, как космос. Мар-Сара умерла, и с ней умерло прошлое. Но винтовка в руках, броня на плечах, голоса Рейнора и Керриган — они всё ещё здесь. И, может быть, в этой пустоте есть что-то, за что стоит держаться. Пальцы сжимают винтовку сильнее, и взгляд, полный пустоты, всё же цепляется за звёзды за иллюминатором, как за последнюю искру надежды.       От первого лица Джеймса Рейнора Мостик «Гипериона» встречает холодом — не тем, что пробирает до костей, а тем, что исходит от полированных металлических стен, от гудящих консолей, от запаха озона и стали, что висит в воздухе. Главный экран светится тусклым светом, показывая Мар-Сару — пылающий шар, чьи каньоны и города превратились в реки лавы и пепел, где кристаллические деревья, некогда сиявшие, как осколки звёзд, теперь лишь расплавленное стекло. Красный флаг «Сынов Корхала» с эмблемой огненной руки реет над экраном, но его пламя кажется насмешкой. Броня, всё ещё покрытая пылью и пятнами фиолетовой крови зергов, лязгает при каждом шаге, а кулаки сжимаются так, что суставы ноют. Лицо горит, искажённое яростью, что кипит в груди, как лава, что пожрала Мар-Сару. Дверь мостика открывается с шипением, и взгляд падает на него — Арктура Менгска, стоящего у главного экрана, его фигура в чёрном мундире неподвижна, как статуя, а глаза, холодные и расчётливые, следят за умирающей планетой. Лейтенант Дюран, его тень, стоит у консоли, но взгляд его не важен. Всё, что важно, — это Менгск и правда, что жжёт, как раскалённый клинок.       — Ты знал! — голос срывается, хриплый, полный гнева, что вырывается, как буря. Шаги гулко отдаются по мостику, броня лязгает, и кулак бьёт по консоли, заставляя её мигнуть.       — Ты знал, что протоссы это сделают! Ты оставил их умирать!       Менгск поворачивается медленно, его лицо — маска спокойствия, но в глазах мелькает тень хищной улыбки. Он скрещивает руки за спиной, его голос ровный, как поверхность стекла.        — Я знал, что они могут, маршал, — говорит он, его тон холоден, но в нём чувствуется сталь.       — И они спасли нас от зергов. Это была необходимая жертва.       — Жертва?! — слово вырывается, как выстрел, и шаг вперёд сближает расстояние, так что можно видеть каждую чёрточку на его лице.        — Ты говоришь о тысячах людей! Женщины, дети, старики — они сгорели, Менгск! Бэквотер, шахты, всё, что было нашим домом, — в пепле! А ты стоял здесь и смотрел, как это происходит!       Менгск не дрогнул, его взгляд остаётся непроницаемым, как броня «Гипериона». — Их смерть — трагедия, Джим, — говорит он, и в его голосе звучит фальшивое сочувствие, как скрип ржавой вывески. — Но она дала нам шанс. Конфедерация бросила Мар-Сару, как бросает всё, что не приносит ей прибыли. Протоссы сделали то, что мы не могли. Они остановили зергов. А мы… мы теперь имеем символ. Планету-мученицу, что разожжёт огонь в секторе.       Глаза сужаются, ярость в груди пылает жарче, чем лучи протоссов.       — Символ? — голос дрожит, но в нём нет слабости, только гнев, что готов разорвать всё.       — Ты использовал их! Ты знал, что протоссы выжгут планету, и ты ушёл, оставив их умирать! Это был твой план, да? Превратить Мар-Сару в чёртову пропаганду?!       Дюран делает шаг вперёд, его рука ложится на консоль, а визор мигает зелёным.       — Маршал, вы забываетесь, — его голос резок, но Менгск поднимает руку, останавливая его.       — Достаточно, Дюран, — говорит Менгск, его тон остаётся спокойным, но в нём чувствуется лёгкая насмешка.       — Джим, ты солдат. Ты видишь бой. Я вижу войну. Мар-Сара — не просто планета. Это искра, что зажжёт революцию. Конфедерация падёт, потому что люди увидят их предательство. И «Сыны Корхала» станут их спасителями.       Кулаки сжимаются сильнее, броня скрипит, а сердце колотится, как двигатель «Стервятника».        — Ты лживый сукин сын, — слова вырываются, как яд.       — Ты не спаситель. Ты использовал нас — меня, Вэнса, Керриган, всех тех, кто сражался там внизу! Ты продал их жизни ради своего чёртова плана!       Менгск шагает ближе, его глаза встречаются с взглядом, и в них — холодная уверенность, как у человека, который уже выиграл.        — Я сделал то, что было необходимо, — говорит он, его голос твёрд, как сталь.       — Ты хочешь справедливости, Джим? Тогда сражайся за неё. Но не здесь, не сейчас. Сектор ждёт нас. И Мар-Сара… она уже сыграла свою роль.       Взгляд падает на главный экран, где Мар-Сара — пылающий шар, чья кора трескается, а дым закрывает звёзды. Ярость всё ещё кипит, но в ней появляется трещина — холодная, горькая правда. Менгск не просто знал. Он рассчитал это. Каждый крик, каждый потерянный — всё было частью его игры. Пальцы разжимаются, броня тяжелеет, как будто она впитала пепел Мар-Сары.       — Это не конец, Менгск, — голос тих, но в нём звенит сталь.       — Ты заплатишь за это. За каждого, кого мы потеряли.       Менгск лишь слегка улыбается, его глаза блестят, как звёзды за обзорным окном.       — Возможно, маршал, — говорит он.       — Но пока — ты со мной. И мы победим.       Шаг назад, броня лязгает, и взгляд не отрывается от него, но в груди — пустота, как космос за окном. Мар-Сара умерла, и с ней умерла вера в Менгска. Красный флаг «Сынов» реет над экраном, но теперь он кажется не знаменем, а цепью. Первая трещина между нами появилась, и она будет расти. Повернувшись, шаги гулко отдаются по мостику, а за спиной — тишина, холодная, как пепел умирающей планеты.       Наблюдательная палуба «Гипериона» встречает холодом — стерильным, безжизненным, словно космос за стеклом. Металлические стены, гладкие и серые, отражают тусклый свет панелей, а воздух пахнет озоном и машинным маслом. Сквозь огромное обзорное окно врывается зрелище, от которого сердце сжимается: Мар-Сара, мой дом, теперь всего лишь огненный шар. Планета пылает, её поверхность — сплошной океан лавы, прорезанный черными трещинами, из которых вырываются столбы дыма. Два солнца, что когда-то освещали пыльные каньоны и кристальные рощи, теперь скрыты за пеленой пепла. Протоссы сделали своё дело. От того, что было жизнью, не осталось ничего.       Стою перед стеклом, сжимая кулаки так, что перчатки скрипят, а костяшки белеют. Броня всё ещё в пыли Мар-Сары, в пятнах фиолетовой крови зергов — напоминание о том, что я дрался, что я пытался. Но этого мало. Грудь давит, будто туда засунули раскалённый камень — смесь ярости, боли и предательства. Лицо горит, челюсть стиснута, глаза не отрываются от этого ада за окном. Всё, что я знал, всё, за что держался — дом, люди, вера, — обратилось в пепел.       В голове вспыхивает Мило. Его смех, грубый, но тёплый, в прокуренном полумраке «Ржавого Клыка». Помню, как он хлопал меня по плечу, подливая дешёвое пойло в стакан: «Рейнор, не парься, мы своих не бросим». А теперь он там, внизу, в этом огне. И не только он — улицы, где дети гоняли мяч, шахтёры, что ворчали на жизнь, но всё равно держались вместе, бар, где мы с Мило спорили до хрипоты. Всё сгорело. Удар кулака о переборку гулко отзывается в тишине, но легче не становится. «Ты был прав, Мило, — бормочу себе под нос, голос срывается, — надо было слушать тебя. Надо было видеть». Но его нет. Никого нет. Только я и этот проклятый вид из окна. Звёзды молчат, холодные и равнодушные, а перед глазами — лица беженцев. Их взгляды, полные надежды, когда они цеплялись за меня, за обещания, что мы их вытащим. Я подвёл их. Поверил Менгску, этому лощёному ублюдку с его речами о свободе. Он знал. Знал, что протоссы сотрут Мар-Сару с лица галактики, и всё равно отдал приказ. Нет, хуже — он это спланировал. Мы были пешками, мясом для его революции.       Кровь стучит в висках, кулаки дрожат. Хочется орать, разбить это чёртово стекло, броситься туда, вниз, и драться до последнего. Но вместо этого шепчу, будто он меня слышит: «Менгск, ты за это заплатишь. Я заставлю тебя пожалеть». Голос дрожит, но в нём уже не только ярость — там сталь. Потому что я не сломаюсь. Не здесь, не сейчас. Огонь внизу — это не просто конец. Это начало. Похороны прошлого и рождение чего-то нового. Решимости. Мести.       Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, дыхание оставляет мутный след. Мар-Сара горит — погребальный костёр для всех, кого я потерял. Но этот костёр закаляет меня, как клинок в горне. «Я буду сражаться, — шепчу, и слова звучат как клятва, — за Мило. За Мар-Сару. И однажды, Менгск, я доберусь до тебя. Клянусь».       Огонь за стеклом догорает, последние искры гаснут в темноте. Но внутри меня он только разгорается. Это не конец. Это война. И я ещё не сказал своего последнего слова.