Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

Часть I: Затишье на «Гиперионе»

      От первого лица Джеймс Рейнор Каюта на «Гиперионе» — тесная, стерильная, пахнущая металлом и озоном, как всё на этом проклятом корабле. Свет от тусклой лампы над койкой дрожит, отбрасывая длинные тени на серые стены, где каждая царапина и каждый болт напоминают о том, что это не дом, а машина, холодная и бездушная. На узком столе передо мной лежит старый револьвер — потёртый, с выщербленной рукоятью, но верный, как старый пёс. Пальцы, всё ещё в перчатках, покрытых пылью Мар-Сары, скользят по стволу, щётка в руке методично вычищает грязь из затвора. Движение механическое, привычное, но оно не заглушает шум в голове. Глаза горят, веки тяжёлые, но сон не идёт. Как он может прийти, когда перед глазами — огненный шар, в который превратилась Мар-Сара? Каньоны, залитые лавой, кристальные деревья, стекающие в пепел, крики людей, что цеплялись за меня, за надежду, которую я не смог дать. Их голоса — как эхо в пустоте, — не умолкают, даже здесь, в миллионах километров от того ада.       Взгляд падает на шкаф в углу каюты. Дверца приоткрыта, и там, среди теней, висит потрёпанная форма маршала — синяя, с потускневшими звёздами на погонах, с пятнами пыли и крови, которые не отстирать. Это был символ мира, где я знал своё место, где был закон, порядок, где люди верили, что я могу их защитить. Теперь это просто тряпка, напоминание о том, что всё, за что я стоял, сгорело вместе с Бэквотером. Пальцы замирают на револьвере, щётка падает на стол с тихим стуком. Сердце сжимается, как будто кто-то вонзил в него клинок, и в груди разгорается знакомая смесь — вина, гнев, боль. Мило. Его смех, его прокуренный голос, его «Рейнор, не парься, мы своих не бросим». Он был там, в том огне. И я его бросил. Бросил их всех.       — Чёрт возьми, — голос хрипит, ломается, как ржавый металл. Пальцы сжимают револьвер, холодный ствол прижимается ко лбу, будто это может заглушить образы. Огонь. Крики. Лицо женщины, что держала ребёнка. Старик, что хромал к трапу. Они смотрели на меня, ждали, что я их спасу. А я… я улетел на своём «Стервятнике», оставив их под лучами протоссов. И Менгск… этот лживый ублюдок знал. Знал и позволил этому случиться.       Дверь каюты шипит, открываясь, и в проёме появляется фигура — Кэйлен Вэнс, всё ещё в своей чёрной броне «Сынов Корхала», с эмблемой красной руки на плече. Его лицо, молодое, но уже измождённое, покрыто тенями, а глаза — красные, как будто он тоже не спал.       — Маршал, — его голос тих, неуверенный, как у человека, который боится нарушить тишину.       — Я… просто хотел проверить. Ты в порядке?       Взгляд поднимается к нему, револьвер опускается на стол.       — В порядке? — слово горчит, как пепел.       — Посмотри в иллюминатор, парень. Там наш дом. Был. — Рука указывает на маленькое окно, за которым виднеется только пустота космоса, холодная и безмолвная, где звёзды — лишь далёкие искры, равнодушные к нашему горю.       Вэнс делает шаг внутрь, его броня лязгает, и он опирается на стену, будто ему нужно что-то, за что можно держаться.       — Я всё ещё вижу его, — говорит он, его голос дрожит, как будто он боится, что слова разобьют его.       — Мило. Бар. Улицы Бэквотера. Я думал… думал, что мы их спасём. Но… — он замолкает, его кулак стучит по переборке, слабо, без силы.       — Мы все так думали, — ответ приходит тихо, но в нём — сталь, закалённая болью.       — Но Менгск… он не спасает. Он использует. И мы с тобой, Вэнс, — мы теперь его пешки. — Пальцы снова находят револьвер, сжимают его, как талисман.       — Но я не собираюсь играть по его правилам вечно.       Вэнс смотрит, его глаза ищут что-то — надежду, ответ, хоть что-то, что вернёт смысл.       — Что мы будем делать, маршал? — спрашивает он, и в его голосе — смесь отчаяния и решимости.       — Мы просто… продолжим? После всего?       Взгляд возвращается к револьверу, к его потёртой рукояти, к шрамам, что рассказывают историю. — Мы будем сражаться, — голос твёрд, но в нём — тень боли.       — Не за Менгска. За тех, кого потеряли. За Мило. За Мар-Сару. — Пальцы сжимаются сильнее, и револьвер кажется единственным, что ещё связывает с тем, кем я был.       — Но я клянусь, парень, однажды я заставлю этого ублюдка ответить за всё.       Каюта молчит, только гул двигателей «Гипериона» отдаётся в стенах, как далёкий пульс. За иллюминатором — пустота, но в груди — огонь, что не гаснет. Мар-Сара сгорела, но я ещё не сгорел. И пока я дышу, я буду держать этот револьвер. Для тех, кого не спас. Для тех, кто ещё может быть спасён.       От первого лица Кэйлен Вэнс Тренировочный полигон «Гипериона» гудит механическим ритмом: лязг мишеней, гул сервоприводов, запах горелого металла и пороха, что цепляется за горло, даже через фильтры новой брони. Чёрная броня «Сынов Корхала», гладкая, как обсидиан, облегает тело, её вес — как обещание силы, как щит против хаоса, что остался там, на Мар-Саре. Эмблема красной руки на плече горит, будто выжженная в душе, символ новой цели, нового смысла. Винтовка C-14 «Гром» в руках — тяжёлая, но знакомая, её холодный металл отзывается на каждый выстрел, отдача бьёт в плечо, как пульс. Мишени — голографические силуэты зергов, их хитиновые панцири мелькают в тусклом свете ангара, — взрываются от попаданий, разлетаясь цифровыми осколками. HUD в визоре мигает: [ТОЧНОСТЬ: 92%], [БОЕЗАПАС: 184/200]. Каждый выстрел — как удар по прошлому, по воспоминаниям, что цепляются за разум, как когти зерглингов. Чувствую себя сильным, частью чего-то большего, чем я сам, частью «Сынов», которые обещали дать отпор, вернуть то, что отняли Конфедерация и твари. Менгск — он знает, как победить. Он должен знать.       Но стоит закрыть глаза, и всё рушится. Тьма за веками оживает: Мар-Сара горит, её каньоны тонут в лаве, кристальные деревья плавятся, как слёзы звёзд. Мило, его лицо — широкая ухмылка, прокуренный смех, — стоит в прокуренном полумраке «Ржавого Клыка», хлопает по плечу: «Вэнс, держи винтовку крепче, парень, и не давай зергу подобраться». А потом — его крик, заглушённый визгом зерглингов, чьи красные глаза горят, как угли, а когти рвут броню. Он остался там, в том огне, что сожрал всё — Бэквотер, бар, дом. Пальцы сжимают винтовку сильнее, и очередной выстрел разносит голографического гидралиска, его кислотные шипы растворяются в воздухе. Но это не помогает. Травма — как яд, что течёт по венам, и ни броня, ни винтовка, ни вера в Менгска не могут её выжечь.       — Отлично, Вэнс! — голос сержанта Картера, инструктора «Сынов», гремит через динамики полигона. Он стоит у консоли, его фигура в такой же чёрной броне кажется высеченной из камня.        — Держи прицел ровно, парень! Ты теперь один из нас, а мы не промахиваемся!       Губы кривятся в попытке улыбнуться, но выходит что-то горькое.       — Стараюсь, сержант, — голос хрипит, фильтры визора приглушают его, но в нём всё ещё дрожит тень того мальчишки, что бегал по улицам Бэквотера.       — Надо быть готовым. Для них. — Пальцы нажимают на спуск, ещё один выстрел, ещё одна мишень разлетается. Для Мило. Для тех, кого не вытащил.       Картер подходит ближе, его тяжёлые шаги отдаются в полу.       — Ты молодец, — говорит он, его голос смягчается, но в нём чувствуется сталь. — Менгск знает, что делает. Конфедерация и эти твари — они получат своё. Мы — их конец, Вэнс. Ты — их конец.       Взгляд падает на эмблему красной руки, и в груди вспыхивает искра — не то надежда, не то отчаяние.       — Да, сержант, — слова звучат твёрдо, но внутри — трещина. Менгск. Его речи, его уверенность, его обещания — они как броня, что я ношу. Они держат меня, дают цель. Но каждый раз, когда глаза закрываются, я вижу Мило. Вижу, как он падает, как лава пожирает всё. И голос Менгска, холодный, как космос, звучит в памяти: «Это была необходимая жертва». Пальцы сжимают винтовку так, что суставы ноют. Необходимая? Для кого?       — Ещё раз, Вэнс! — рявкает Картер, возвращая к реальности.       — Покажи, что ты не зря носишь эту броню!       Винтовка поднимается, прицел ловит очередную мишень — зерглинга, его когти мелькают в голограмме. Выстрел. Попадание. [ТОЧНОСТЬ: 93%]. Дисциплина, тренировка, вера в «Сынов» — это всё, что держит меня на плаву. Но в глубине души, там, где прячется мальчишка из Бэквотера, что-то шепчет: это не вылечит шрамы. Это не вернёт Мило. И всё же я стреляю, снова и снова, потому что остановиться — значит утонуть в пустоте, что осталась от дома. Эмблема красной руки на плече горит, как клеймо, и я верю — должен верить, — что она значит больше, чем просто пепел Мар-Сары.       от лица Арктура Менгска Мостик «Гипериона» — сердце корабля, где стерильные металлические стены отражают холодный свет голографических панелей, а воздух пропитан запахом озона и напряжением. В центре зала парит голографическая карта системы Антига — звёздное поле, усеянное мигающими точками, где Антига Прайм выделяется ярким, пульсирующим шаром, окружённым сетью орбитальных станций и оборонительных платформ. Планета, сухая и скалистая, с её красноватыми пустынями и глубокими каньонами, кажется живой на проекции, но её колониальный город, окружённый блокпостами Конфедерации, излучает угрозу. Арктур Менгск стоит у карты, его фигура в чёрном мундире с алыми акцентами — воплощение власти, его глаза, холодные и острые, как клинки, скользят по лицам собравшихся. Офицеры «Сынов Корхала», их чёрные доспехи с эмблемой красной руки, стоят в строгом порядке, их взгляды прикованы к нему. Джим Рейнор, в потрёпанной броне, стоит в стороне, его лицо — маска сдерживаемого гнева, а Кэйлен Вэнс, молодой и горящий верой, не отрывает глаз от Менгска, как от пророка. Лейтенант Дюран, верная тень, замер у консоли, его пальцы готовы запустить любой приказ.       Менгск поднимает руку, и тишина на мостике становится осязаемой, как холод космоса. Его голос, глубокий и бархатистый, заполняет зал, каждое слово выверено, как выстрел снайпера. «Братья и сёстры по оружию, — начинает он, его взгляд обводит каждого, словно он видит их души. — Мар-Сара пала. Наш дом обратился в пепел, но его жертва не напрасна. Конфедерация бросила нас, оставила умирать под когтями зергов и огнём чужаков. Но мы, ‘Сыны Корхала’, — мы не сломлены. Мы — пламя, что разгорится в этом секторе, и наш следующий шаг — Антига Прайм.»       Голографическая карта оживает, увеличивая изображение планеты. Город, окружённый высокими стенами и турелями, появляется в деталях: улицы, запруженные военной техникой, плакаты с суровым лицом генерала Эдмунда Дюка, чьи глаза, даже в голограмме, излучают надменность. Менгск указывает на базу в центре города, его пальцы, обтянутые чёрной перчаткой, двигаются с точностью дирижёра. «Здесь, — продолжает он, его голос набирает силу, — находится ключевая база Конфедерации. Её держит генерал Эдмунд Дюк — человек, чья жестокость стала легендой. Он душит Антигу, как цепной пёс Конфедерации, топя её народ в страхе и крови. Его солдаты расстреливают колонистов за слово правды, его лагеря ломают дух тех, кто осмелился мечтать о свободе. Но мы принесём освобождение. Мы разорвём эти цепи.»       Его слова — как искры, что падают на сухую траву. Вэнс выпрямляется, его глаза горят, эмблема красной руки на его броне кажется ярче. Он кивает, почти неосознанно, его вера в Менгска — как щит против боли Мар-Сары. Другие офицеры переглядываются, их лица — смесь решимости и усталости, но его голос зажигает в них огонь. Только Рейнор стоит неподвижно, его кулаки сжаты, а взгляд, полный подозрения, буравит Менгска. Он не аплодирует, не кивает, его челюсть стиснута, как будто он проглотил что-то горькое.       Менгск продолжает, его голос становится громче, почти проповедническим. «Антига Прайм — это не просто база. Это символ. Символ того, что Конфедерация держит нас за горло. Но мы покажем им, что народ сектора не сломить. Мы ударим по Дюку, по его машинам, по его лжи. И когда мы победим, Антига станет маяком свободы для всех миров, что стонут под их игом. За Мар-Сару! За свободу!» Зал взрывается аплодисментами, офицеры стучат кулаками по броне, их голоса сливаются в рёв. Вэнс кричит громче всех, его лицо пылает, как будто он уже видит победу. Но Рейнор не присоединяется. Его взгляд встречается с глазами Менгска, и в этом мимолётном контакте — холод, как между двумя хищниками. Менгск улыбается, тонко, почти незаметно, но в этой улыбке — уверенность человека, который знает, что все пешки на доске расставлены по его воле.       — Генерал, — голос Дюрана, ровный и бесстрастный, прорезает шум. Он стоит у консоли, его пальцы застыли над голографической клавиатурой.       — Назначить ударные группы? Время до высадки — шесть часов.       Менгск кивает, его глаза всё ещё на Рейноре.        — Назначьте, лейтенант. И пусть все знают: мы не просто солдаты. Мы — спасители. — Его голос снижается, но в нём чувствуется сталь.       — Маршал Рейнор, вы поведёте первый отряд. Я верю в вас.       Рейнор не отвечает, только кивает, его лицо — каменное, но в груди кипит буря. Менгск поворачивается к карте, его фигура кажется выше, чем есть, как статуя героя, но для Рейнора он — тень, что скрывает яд. Мостик гудит от приказов, офицеры расходятся, а голографическая Антига Прайм продолжает пульсировать, как сердце, готовое к бою. Но в воздухе витает что-то ещё — предчувствие, что эта война не будет такой чистой, как обещает Менгск.       От первого лица Джеймса Рейнора Мостик «Гипериона» затихает, как поле боя после залпа. Офицеры разошлись, их шаги и лязг брони растворились в гуле двигателей, а голографическая карта системы Антига всё ещё парит в центре, её синий свет заливает пол, отражаясь на потрёпанной броне. Антига Прайм, красноватый шар с пустынными каньонами и колониальным городом, окружённым стенами Конфедерации, пульсирует, как живое сердце. Пальцы, всё ещё в перчатках, покрытых пылью Мар-Сары, касаются края консоли, взгляд скользит по голограмме: блокпосты, турели, база Эдмунда Дюка, что торчит в центре города, как заноза. Менгск ушёл, его мундир мелькнул в дверях, но его слова — «освобождение», «свобода», «спасители» — всё ещё висят в воздухе, как дым после выстрела. Они звучат красиво, но в груди — холод, как будто кто-то разлил жидкий азот. Что-то в его тоне, в его глазах, в этой проклятой улыбке не даёт покоя. Мар-Сара горит в памяти, её лава всё ещё жжёт, и вера в Менгска трещит, как треснувшая броня.       Шаги за спиной — лёгкие, почти бесшумные, но знакомые. Керриган. Её броня «Призрака», чёрная и гладкая, как ночной кошмар, едва отражает свет. Она останавливается рядом, её зелёные глаза, холодные, как звёзды за обзорным окном, смотрят на карту, но чувствуется, что они видят больше. Она молчит, но её присутствие — как электрический разряд, от которого волосы на затылке встают дыбом. Пальцы сжимаются на консоли, челюсть стиснута. Её вера в Менгска, её спокойствие, её чёртова уверенность — всё это как нож в ране.       — Что ты здесь забыла, Сара? — голос хрипит, полный усталости и подозрения. Взгляд не отрывается от карты, но каждый мускул напряжён, готов к удару — не физическому, а тому, что она может сказать.       Она наклоняется ближе к голограмме, её пальцы, обтянутые перчатками, касаются проекции базы Дюка, и город увеличивается, показывая улицы, усеянные бронетехникой.        — Проверяю, с чем нам предстоит работать, — отвечает она, её голос ровный, но в нём чувствуется лёгкая насмешка.       — А ты? Стоишь тут, пялишься на карту, как будто она тебе расскажет, как вернуть Мар-Сару.       Имя планеты — как удар в грудь. Пальцы сжимаются сильнее, консоль скрипит под нажимом.       — Не заговаривай мне зубы, — слова вырываются, как выстрел.       — Я видел, как ты кивала Менгску. Как будто его слова — это чёртова правда. Освобождение? Свобода? Ты правда веришь в эту чушь?       Керриган поворачивает голову, её глаза встречаются с моими, и в них — холод, но под ним — что-то ещё, что-то, что я не могу разобрать.       — Это не просто освобождение, Джим, — говорит она, её голос становится тише, но в нём — сталь.       — Это война. А в войне нет чистых рук. Ты думаешь, Дюк просто сдаст базу и уйдёт? Конфедерация не отдаёт власть без крови. И мы должны быть готовы её пролить.       — Пролить кровь? — голос поднимается, ярость вспыхивает, как граната.       — Ты видела, что стало с Мар-Сарой! Ты видела, как люди горели, как они кричали! Менгск знал, что протоссы выжгут планету, и он нас использовал! А ты… ты просто выполняешь его приказы, как чёртова машина!       Её лицо не меняется, но в глазах мелькает тень — боль, гнев, или, может, что-то ещё. Она делает шаг ближе, её броня чуть шипит от движения.       — Я делаю то, что нужно, — говорит она, её голос режет, как клинок.       — Ты хочешь справедливости, Джим? Хочешь спасать всех? Тогда открой глаза. Конфедерация — это не просто Дюк и его солдаты. Это система, которая жрёт людей, как зерги. Менгск знает, как её сломать. А ты… ты всё ещё думаешь, что можешь остаться чистым.       Слова бьют, как пули, и на секунду кажется, что она права. Но память о Мило, о Бэквотере, о криках тех, кого я не спас, возвращается, как раскалённый металл.       — Чистым? — голос дрожит, но в нём — огонь.       — Я не хочу быть чистым, Сара. Я хочу, чтобы это имело смысл. Чтобы их смерть не была просто… частью плана какого-то лощёного ублюдка!       Керриган смотрит, её губы сжимаются, но она не отвечает сразу. Её рука касается консоли, и голограмма мигает, показывая каньоны Антиги, где скоро прольётся кровь.       — Тогда сражайся, — говорит она наконец, её голос тише, почти мягкий, но в нём — вызов.       — Но не жди, что это будет легко. Или справедливо. Война — это не твой старый револьвер, Джим. Это грязь. И мы все в ней.       Она отходит, её шаги бесшумны, как тень, и исчезает за дверью мостика. Взгляд возвращается к карте, к Антиге Прайм, к её каньонам и городу, что ждут нас. Пальцы сжимаются в кулак, броня скрипит. Она права в одном — это война. Но я не стану машиной Менгска. Не стану его пешкой. Мар-Сара горит в памяти, и этот огонь — не только боль, но и клятва. Я буду сражаться, но не за его «свободу». За тех, кого потерял. За тех, кого ещё можно спасти.

Часть II: Семена Восстания

Антига Прайм встретила «Сынов Корхала» раскалённым дыханием пустыни, где красноватый песок, словно запёкшаяся кровь, вихрился под рёвом двигателей десантных кораблей. Планета была суровой: её каньоны, глубокие и иззубренные, как шрамы на теле ветерана, тянулись до горизонта, а скалы, выжженные солнцем, торчали, как кости давно умершего мира. Два солнца, жёлтое и бледно-оранжевое, заливали всё безжалостным светом, от которого броня нагревалась, а тени казались резкими, как лезвия. Вдалеке, за каньонами, возвышался колониальный город — массивный, окружённый высокими стенами из серого феррокрита, утыканными турелями и датчиками движения. Над стенами реяли пропагандистские плакаты Конфедерации: суровое лицо генерала Эдмунда Дюка, его холодные глаза и сжатые губы смотрели на пустыню, как на завоёванную территорию, а под ним — надпись, выжженная алым: «Порядок. Единство. Конфедерация». Блокпосты, окружавшие город, ощетинились бронетехникой, их прожектора резали сумерки, а патрули в серой броне Конфедерации маршировали с механической точностью, их шаги поднимали облака пыли. Атмосфера была тяжёлой, как будто сам воздух пропитался страхом и гнётом, — чувство оккупации висело над Антигой, как чёрный дым.       Десантные корабли «Сынов Корхала», чёрные, с эмблемой красной руки, опускались в каньон, скрытый от датчиков Конфедерации высокими скалами. Их двигатели ревели, вздымая вихри песка, что хлестали по корпусам, как град. Внутри одного из кораблей, в тесном десантном отсеке, солдаты «Сынов» проверяли оружие: винтовки C-14 «Гром» лязгали, заряжаясь, а сервоприводы брони гудели, как рой насекомых. Джим Рейнор, стоя у люка, сжимал свой револьвер, его лицо, покрытое пылью и потом, было мрачным, а глаза, устремлённые на каньоны за иллюминатором, горели сдерживаемой яростью. Кэйлен Вэнс, в новой чёрной броне, стоял рядом, его винтовка была наготове, а взгляд, полный решимости, цеплялся за эмблему красной руки на плече, как за талисман. Сара Керриган, в своей броне «Призрака», проверяла настройки маскировочного поля, её движения были точными, почти механическими, но в её зелёных глазах мелькала тень сомнения, едва заметная, как трещина в стекле.       — Приготовьтесь, — голос пилота, хриплый от напряжения, пробился через динамики.       — Приземление через тридцать секунд. Конфедерация пока нас не видит, но держите глаза открытыми.       Рейнор повернулся к отряду, его взгляд скользнул по лицам солдат — молодых, измождённых, но горящих верой в дело Менгска.       — Слушайте, — сказал он, его голос был твёрд, но в нём чувствовалась усталость.       — Мы здесь не за славой. Антига — это не Мар-Сара. Мы не дадим этим людям сгореть. Делайте, что должны, но держите голову на плечах. Поняли?       Вэнс кивнул, его лицо под визором было напряжённым, но глаза горели.       — Да, маршал, — ответил он, его голос дрожал от решимости.       — Мы их вытащим. За Мар-Сару.       Керриган посмотрела на него, её губы чуть изогнулись в едва заметной улыбке.       — Идеалист, — пробормотала она, её голос был тих, но в нём чувствовалась лёгкая насмешка.       — Надеюсь, ты готов к тому, что война — это не только героика, парень.       Вэнс повернулся к ней, его брови нахмурились.       — Я видел, что война сделала с Мар-Сарой, — сказал он, его голос стал жёстче.       — Я готов. А ты? Или ты просто выполняешь приказы, как робот?       Керриган прищурилась, её глаза вспыхнули, но она не ответила. Люк с шипением открылся, и раскалённый воздух Антиги ворвался в отсек, принося с собой запах пыли и жара. Каньон, окружённый высокими скалами, был пустынным, но в воздухе висело напряжение, как перед бурей. Плакаты Дюка, развешанные даже здесь, на краю пустыни, казались глазами тирана, следящего за каждым шагом. Солдаты высыпали из кораблей, их броня лязгала, а винтовки были наготове. Рейнор шагнул на песок, его сапоги оставляли глубокие следы, а взгляд устремился к городу, чьи стены маячили вдалеке, как крепость врага.       — Это место давит, — пробормотал один из солдат, его голос был приглушён визором.       — Как будто Конфедерация высосала из него жизнь.       — Они и высосали, — ответил Рейнор, его голос был холоден, как сталь.       — Но мы здесь, чтобы это изменить. Двигайтесь тихо. Мы найдём местных, и тогда ударим. — Он повернулся к Керриган, его глаза встретились с её взглядом.       — Сара, ты с нами или опять играешь в тень Менгска?       Она посмотрела на него, её лицо было непроницаемым, но в её глазах мелькнула искра — не то гнева, не то вызова.       — Я с вами, Джим, — сказала она, её голос был твёрд.       — Но не жди, что я буду петь гимны свободе. Мы здесь, чтобы сделать работу.       Рейнор кивнул, но в груди остался холод — не от пустыни, а от её слов, от её верности Менгску, от того, что война уже начала разводить их по разные стороны. Каньоны Антиги молчали, но их тени скрывали не только повстанцев, но и предчувствие, что эта миссия будет стоить дороже, чем кто-либо из них готов заплатить. Плакаты Дюка смотрели сверху, их надменные глаза обещали бой, а красная рука «Сынов» на броне горела, как вызов.       от первого лица Джеймса Рейнора Пустыня Антиги Прайм душит жаром, песок под сапогами хрустит, как кости, а два солнца, жёлтое и оранжевое, палят так, что броня раскаляется, несмотря на охлаждение. Каньон, узкий и глубокий, как шрам, тянется вперёд, его скалы, красные и выжженные, отбрасывают резкие тени. Плакаты Конфедерации с надменным лицом Эдмунда Дюка висят даже здесь, на ржавых столбах, их алые надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — кажутся насмешкой над этой выжженной землёй. Отряд «Сынов Корхала» движется тихо, чёрная броня с эмблемой красной руки сливается с тенями, винтовки C-14 «Гром» наготове, их HUD мигают: [СКАН ОКРУЖЕНИЯ: ЧИСТО]. Вэнс шагает рядом, его молодой профиль под визором напряжён, но глаза горят решимостью, как будто он всё ещё верит, что мы — спасители. Керриган где-то впереди, её фигура в броне «Призрака» мелькает, как мираж, разведывая путь. Воздух пахнет пылью и металлом, а в груди — тяжесть, смесь гнева и усталости, что не отпускает после Мар-Сары. Менгск и его речи о свободе всё ещё звучат в голове, но их блеск тускнеет с каждым шагом по этой проклятой пустыне.       Сигнал в комме трещит, и голос Керриган, холодный, но чёткий, прорезает тишину:       — Контакт впереди. Пещера, триста метров. Местные. Они ждут.       — Принял, — отвечаю, голос хрипит, как будто пыль Антиги забралась в горло.       — Вэнс, держи фланг. И не дёргайся, пока не скажу. — Он кивает, его винтовка чуть поднимается, пальцы стиснуты на рукояти. Парень всё ещё верит в Менгска, в его «крестовый поход». Хотел бы я верить так же.       Пещера, вырубленная в скале, пахнет сыростью и страхом. Внутри — полумрак, только слабый свет факелов дрожит на стенах, отбрасывая тени. Местные повстанцы ждут нас: дюжина фигур, оборванных, в потрёпанных куртках шахтёров, с лицами, измождёнными голодом и отчаянием. Их оружие — старые винтовки, ржавые пистолеты, самодельные гранаты — выглядит так, будто его собрали из хлама. Их лидер, старик с седой бородой и шрамом через бровь, выступает вперёд. Его глаза, глубокие, как каньоны Антиги, смотрят с усталой решимостью.        — Матиас, — представляется он, его голос грубый, как песок.       — Мы ждали вас, «Сыны». Слишком долго.       — Рейнор, — отвечаю, снимая визор, чтобы он видел мои глаза.        — Расскажи, что у вас творится. Менгск говорит, Дюк душит вашу планету. Насколько всё плохо?       Матиас усмехается, но в этом звуке нет радости, только горечь. Он указывает на одного из своих — молодую женщину с перевязанной рукой, чьё лицо покрыто синяками.       — Плохо? — переспрашивает он.       — Дюк превратил Антигу в тюрьму. Его патрули расстреливают за косой взгляд. За слово против Конфедерации — лагерь. Там люди не живут, они гниют. Моя дочь… — его голос дрожит, он замолкает, но глаза говорят всё. — Они забрали её за то, что она раздавала листовки. Сказали, «антиправительственная агитация». Ей было семнадцать.       Вэнс делает шаг вперёд, его броня лязгает, а голос дрожит от гнева: — Они не имеют права! Это ваши дома, ваши жизни! Почему вы не бьёте в ответ?       Матиас смотрит на него, его взгляд тяжёлый, как камень.       — Мы били, парень. Потеряли половину наших. У них танки, «Голиафы», турели. А у нас? — он поднимает ржавую винтовку, её ствол погнут.        — Это всё, что осталось. Но вы… вы — надежда. Менгск обещал нам свободу.       Слово «Менгск» режет, как нож. Взгляд скользит по лицам повстанцев: измождённые, но горящие той же верой, что горит в глазах Вэнса. Они верят в него, как верили мы, когда он говорил о Мар-Саре. Но Мар-Сара сгорела. И всё же… рассказ Матиаса бьёт в грудь, как пуля. Конфедерация, Дюк — они здесь не просто враги, они палачи. Пальцы сжимают револьвер на поясе, и на миг скептицизм, что грызёт изнутри, отступает. Эти люди — как те, кого я не спас на Мар-Саре. Может, здесь я смогу что-то изменить.       — Мы с вами, Матиас, — голос твёрд, но в нём — тень боли.       — Расскажи, где бить. Мы найдём способ.       Матиас кивает, его глаза вспыхивают, как угли. — Их конвой снабжения проходит через каньон на закате. Если ударить там, мы ослабим их хватку. Но будьте осторожны. Дюк не дурак. Его люди готовы убивать.       Керриган появляется из тени пещеры, её маскировочное поле отключается с лёгким шипением.       — Тогда мы ударим первыми, — говорит она, её голос холоден, но в нём — сталь.       — Конфедерация думает, что Антига — их крепость. Мы покажем, что она — их могила.       Вэнс смотрит на неё, его лицо под визором пылает решимостью.       — За Антигу. За Мар-Сару, — говорит он, и его голос звенит, как клятва. Матиас и его люди кивают, их лица оживают, будто они снова поверили в жизнь.       Но в груди — холод. Керриган права, это война. Но слова Менгска, его улыбка, его «необходимая жертва» всё ещё эхом звучат в голове. Пальцы сжимают револьвер, а взгляд падает на плакат Дюка, что виднеется у входа в пещеру. Конфедерация — зло. Но что, если мы просто меняем одного тирана на другого? Пока я смотрю на этих людей, на их надежду, я клянусь себе: я не дам Антиге стать второй Мар-Сарой. Не на моём посту.       от первого лица Кэйлен Вэнс Пустыня Антиги Прайм давит, как раскалённый пресс, песок под ногами хрустит, цепляясь за броню, а два солнца, палящие с неба, превращают чёрную броню «Сынов Корхала» в раскалённую сковороду. Каньон, узкий и глубокий, как рана, скрывает наш отряд в своих тенях, где красноватые скалы торчат, как обломки костей. Плакаты Конфедерации с надменным лицом Эдмунда Дюка висят даже здесь, их алые буквы — «Порядок. Единство. Конфедерация» — кажутся насмешкой над этим выжженным миром. Винтовка C-14 «Гром» тяжела в руках, её HUD мигает: [БОЕЗАПАС: 184/200]. Сердце колотится, кровь стучит в висках, но не от жара — от слов Матиаса, старого шахтёра, чьи рассказы о жестокости Дюка всё ещё жгут, как угли. Его дочь, семнадцать лет, уведённая за листовки. Расстрелы. Лагеря. Конфедерация — не просто враг, а зверь, что пожирает людей. Эмблема красной руки на плече горит, как клятва, и вера в Менгска, в его дело, кажется единственным, что держит меня на плаву после Мар-Сары.       Мы крадёмся вдоль каньона, тени скал укрывают нас от патрулей. Рейнор впереди, его фигура в потрёпанной броне движется с уверенностью, но его глаза, даже через визор, тёмные, как будто он несёт в себе тот же пепел, что и я. Керриган где-то в стороне, её маскировочное поле делает её призраком, но я знаю, что она следит за каждым нашим шагом. Вэнс, держись ровно, — шепчу себе, сжимая винтовку. Мы найдём конвой, ударим, как сказал Матиас. Мы освободим Антигу. Но внезапно Рейнор поднимает кулак, сигнал остановиться, и я замираю, прижавшись к скале. Впереди, за поворотом каньона, раздаются голоса — грубые, с металлическим оттенком визоров Конфедерации, и крик, резкий, полный боли.       — Выходи, — голос Рейнора тих, но твёрд, как сталь. Он указывает на выступ скалы, откуда открывается вид на небольшую площадку внизу. Мы подползаем, прячась в тени, и моё сердце замирает. Внизу — патруль Конфедерации, пятеро солдат в серой броне, их винтовки направлены на человека, что стоит на коленях. Это колонист, его одежда — рваная шахтёрская куртка, лицо в крови, руки связаны за спиной. Над ним возвышается офицер, его броня блестит, как будто он гордится своей властью. Плакат Дюка висит на ржавом столбе, его глаза смотрят на эту сцену, как на спектакль.       — Ты думал, что можешь болтать против Конфедерации? — голос офицера режет, как нож, его кулак в бронированной перчатке бьёт колониста по лицу, и тот падает, кровь брызжет на песок.        — Листовки? Собрания? Ты знаешь, что бывает с предателями!       Колонист кашляет, его голос слаб, но в нём — вызов:       — Вы… вы душите нас… Антига не ваша… — Ещё один удар, и его голова откидывается назад, а крик рвётся из горла, как вой раненого зверя.       Кровь закипает, пальцы сжимают винтовку так, что суставы ноют.       — Мы должны вмешаться! — шепчу, голос дрожит от ярости.       — Они убьют его! — Я делаю шаг вперёд, но тяжёлая рука Рейнора ложится на плечо, её хватка — как тиски.       — Не сейчас, парень, — его голос низкий, почти рычание.       — Мы ударим, когда будем готовы. Если полезем сейчас, нас раздавят.       — Но он… — слова застревают, глаза горят, глядя на колониста, чьё лицо теперь — кровавая маска. Офицер пинает его в рёбра, и хруст костей эхом отдаётся в каньоне. Патруль смеётся, их голоса — как лай собак. Один из них поднимает винтовку, приклад бьёт колониста в висок, и тот падает, его тело дёргается в пыли. Ярость вспыхивает, как граната, сердце колотится, и я рвусь вперёд, но Рейнор держит, его пальцы впиваются в броню.       — Вэнс, стой! — его шепот резкий, как выстрел.       — Это не бой, это казнь. Они хотят, чтобы мы вылезли. Это ловушка.       — Ловушка?! — голос срывается, я почти кричу, но его взгляд, холодный и тяжёлый, заставляет замолчать. — Они убивают его! Как ты можешь просто смотреть?!       Рейнор смотрит на меня, его глаза под визором — как два тёмных озера, полных боли.       — Потому что я видел, что бывает, когда мы лезем без плана, — говорит он, его голос дрожит, но в нём — сталь.       — Мар-Сара. Я не хочу, чтобы Антига стала такой же. Держи себя в руках, парень.       Внизу офицер поднимает пистолет, его ствол блестит в свете солнц.        — Последний шанс, — рявкает он.       — Покайся перед Конфедерацией. — Колонист плюёт кровью, его глаза горят вызовом, но он молчит. Выстрел разрывает тишину, эхо бьёт по каньону, и тело колониста падает, его кровь смешивается с песком. Патруль уходит, их смех всё ещё звучит, а плакат Дюка смотрит сверху, как безмолвный судья.       Я падаю на колени, винтовка лязгает о скалу. Грудь разрывает гнев, праведный, горячий, как лава Мар-Сары.       — Они… они просто… — голос ломается, слёзы жгут глаза, но я не даю им вырваться.       — Это не порядок. Это… это зло!       Рейнор опускается рядом, его рука всё ещё на моём плече.       — Знаю, Вэнс, — говорит он, его голос тих, но в нём — та же ярость, что бушует во мне.       — Конфедерация — зверь. Но мы не можем бить вслепую. Мы найдём их конвой. Мы ударим. И мы сделаем это за него. — Он кивает на тело колониста, что лежит в пыли, как сломанная кукла.       Я киваю, сжимая винтовку, эмблема красной руки на плече кажется тяжелее, но она — как клятва. За Мар-Сару. За Антигу. За этого человека, чьё имя я даже не знаю. Гнев горит, но я держу его, как патрон в обойме. Рейнор прав — мы ударим. И Конфедерация заплатит. Плакат Дюка смотрит сверху, но я клянусь себе: скоро он будет гореть. Ночь на Антиге Прайм была холодной, как лезвие, и тёмной, несмотря на два солнца, чей свет давно утонул за горизонтом, оставив лишь звёзды, что мигали, как далёкие маяки. Каньон, узкий и глубокий, словно шрам на теле планеты, затаился в тишине, нарушаемой лишь шорохом песка под ветром да далёким гулом двигателей. Конвой Конфедерации двигался по дну каньона — три бронированных грузовика, окружённых парой «Голиафов», чьи тяжёлые шаги сотрясали землю, и патрулём из восьми солдат в серой броне, чьи визоры светились зелёным в темноте. Плакаты Эдмунда Дюка, развешанные на столбах вдоль тропы, покачивались на ветру, их надменные глаза следили за конвоем, как призраки тирании. Но в тенях скал, укрытые от датчиков, ждали «Сыны Корхала» и повстанцы Антиги. Их фигуры, чёрные в броне с эмблемой красной руки, сливались с ночью, винтовки C-14 «Гром» были наготове, а самодельные гранаты повстанцев, грубые, но смертоносные, лежали в подсумках. Адреналин гудел в венах, как двигатели «Гипериона», и воздух был пропитан ожиданием боя — быстрого, жестокого, неизбежного.       Рейнор притаился на выступе скалы, его револьвер сжимался в руке, а глаза под визором горели решимостью, смешанной с гневом, что всё ещё тлел после казни в каньоне. Рядом Кэйлен Вэнс, его молодая фигура напряжена, винтовка направлена вниз, на конвой, а лицо под визором пылает праведным огнём, зажжённым словами Матиаса и видом мёртвого колониста. Сара Керриган, её броня «Призрака» едва заметна в тенях, заняла позицию чуть выше, её снайперская винтовка отслеживала офицера конвоя. Матиас и его повстанцы, оборванные, но с глазами, полными отчаяния и надежды, ждали сигнала, их ржавые винтовки дрожали в руках. Песок скрипел под ногами, а ветер нёс запах металла и топлива — запах войны.       — Готовы? — голос Рейнора, хриплый, но твёрдый, прозвучал в комме.       — Бьём быстро. Грузовики — первыми. «Голиафы» — мои. Сара, офицер твой.       — Принято, — ответила Керриган, её голос был холоден, как сталь, но в нём чувствовалась стальная точность.        — Цель в прицеле. Жду сигнала.       Вэнс сжал винтовку, его дыхание было тяжёлым, но голос звенел решимостью:       — За Антигу. За Мар-Сару.       Рейнор кивнул, его кулак поднялся, и время, казалось, замерло. Затем он опустил руку, и каньон взорвался хаосом. Выстрел Керриган разорвал ночь, пуля её снайперской винтовки пробила визор офицера, и тот рухнул, как марионетка с обрезанными нитями. В тот же миг гранаты повстанцев полетели вниз, их взрывы осветили каньон, разрывая грузовики, чьи обломки разлетелись, как раскалённые угли. Солдаты Конфедерации закричали, их винтовки открыли беспорядочный огонь, но «Сыны» ударили с хирургической точностью. Рейнор спрыгнул с выступа, его револьвер загрохотал, каждая пуля находила цель — солдат, чья броня трещала под выстрелами. Вэнс стрелял с методичной яростью, его C-14 разрывала серую броню, а HUD мигал: [БОЕЗАПАС: 170/200]. Повстанцы, воодушевлённые, ринулись вперёд, их крики смешались с рёвом оружия, а Матиас, с ржавой винтовкой, бил с холодной точностью шахтёра, привыкшего к тяжёлой работе.       Керриган, оставаясь в тенях, перемещалась, как призрак, её выстрелы были беззвучны, но смертельны. Один из «Голиафов» повернулся, его автопушки загудели, но Рейнор бросился под него, зарядив магнитную мину прямо в сочленение ноги. Взрыв разнёс машину, её обломки рухнули, подняв облако песка. Второй «Голиаф» успел выпустить очередь, но Керриган, вынырнув из маскировки, всадила пулю в его кабину, и гигант замер, дымя. Бой был быстрым, как удар молнии, и жестоким, как сама Антига. Через несколько минут конвой был уничтожен: грузовики горели, их топливо шипело, смешиваясь с песком, солдаты лежали в лужах крови, а «Голиафы» дымились, как поверженные титаны.       Рейнор поднялся, его броня была покрыта пылью, револьвер всё ещё дымился. Он посмотрел на Вэнса, чьё лицо под визором светилось смесью адреналина и триумфа.       — Хорошая работа, парень, — сказал он, его голос был хриплым, но в нём чувствовалась тень гордости.       — Мы их сделали.       Вэнс кивнул, его дыхание было тяжёлым, но глаза горели.        — Это для того парня, — сказал он, его голос дрожал от эмоций.        — Для всех, кого они убили. Мы можем это сделать, маршал. Мы можем освободить Антигу!       Керриган появилась рядом, её броня блестела в свете горящих обломков.       — Неплохо, — сказала она, её голос был холоден, но в нём мелькнула тень одобрения.       — Но это только начало. Дюк не простит нам этот удар.       Матиас подошёл, его лицо, покрытое пылью и потом, было суровым, но глаза светились надеждой.       — Вы дали нам шанс, — сказал он, его голос дрожал, как будто он не верил, что дожил до этого момента.       — Впервые за годы мы ударили в ответ. Спасибо вам, «Сыны».       Рейнор посмотрел на него, его кулаки сжались, но он кивнул.        — Это не конец, Матиас, — сказал он.       — Мы только начали. — Но его взгляд скользнул к плакату Дюка, что всё ещё висел на столбе, не тронутый огнём. На мгновение казалось, что они — герои, освободители, как обещал Менгск.       Адреналин всё ещё гудел в венах, товарищество связывало их, как стальной трос. Но в глубине души тень сомнения шептала: это слишком просто. Слишком чисто. И Менгск, где-то там, на «Гиперионе», наверняка уже готовил следующий ход. Каньон затих, но запах крови и горелого металла напоминал: война только начинается, и её цена будет выше, чем кто-либо из них мог представить.

Часть III: Немыслимый Приказ

      От лица Арктура Менгска Мостик «Гипериона» был святилищем власти, где холодный свет голографических панелей отражался от полированных металлических стен, а запах озона смешивался с напряжением, что висело в воздухе, как грозовая туча. Голографическая карта Антиги Прайм парила в центре, её красноватый шар с каньонами и укреплённым городом пульсировал, словно живое сердце, окружённое сетью блокпостов Конфедерации. Плакаты Эдмунда Дюка, чьё надменное лицо смотрело с каждого экрана, казались здесь особенно зловещими, как тени тирана, что следили за каждым шагом. Арктур Менгск стоял у карты, его фигура в чёрном мундире с алыми акцентами излучала спокойную уверенность, но в его глазах, холодных и острых, как осколки льда, горел хищный блеск. Офицеры «Сынов Корхала» уже покинули мостик, их шаги затихли в коридорах, оставив лишь тишину, нарушаемую гулом двигателей и треском коммов. Лейтенант Дюран, его верная тень, стоял у консоли, его пальцы застыли над клавиатурой, а визор мигал зелёным, как будто он был продолжением машины. Но всё внимание было приковано к Менгску — к его голосу, его жестам, его плану, что вот-вот должен был развернуться, как шахматная партия, где пешки не знали своей судьбы.       Менгск повернулся к Дюрану, его губы изогнулись в тонкой, почти незаметной улыбке, но в ней была сталь. «Лейтенант, — сказал он, его голос был глубоким, бархатистым, но с холодной точностью, как у хирурга. — Приготовьте пси-эмиттер.»       Дюран кивнул, его движения были механическими, как у автомата. Он отошёл к сейфу в углу мостика, его кодовый замок щёлкнул под пальцами, и через мгновение он вернулся, держа в руках устройство — небольшой металлический шар, размером с кулак, чья поверхность, гладкая и чёрная, испускала слабое фиолетовое свечение. Оно пульсировало, как живое, и в его свете отражались тени, что казались зловещими, как эхо зергов. Дюран осторожно поставил шар на консоль, его свечение отразилось в глазах Менгска, придав им почти демонический блеск. Он склонился над устройством, его пальцы, обтянутые чёрной перчаткой, почти ласково скользнули по его поверхности, как будто он держал ключ к судьбе сектора.       «Конфедерация боится зергов, — произнёс Менгск, его голос был тих, но в нём чувствовалась сила, как в затишье перед бурей. — Пора дать им повод для страха.» Его улыбка стала шире, холодной, как космос за обзорным окном, и в ней не было ни капли жалости. Он выпрямился, его взгляд скользнул по голографической карте, где база Дюка в центре города Антиги Прайм выделялась, как мишень. «Этот эмиттер, — продолжил он, его слова были почти проповедью, — призовёт их. Зерги придут, и Конфедерация падёт на колени. А мы… мы будем теми, кто поднимет сектор из пепла.» Дюран кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, но в его голосе мелькнула тень сомнения: — Сэр, если зерги придут, они не будут разбирать, кто враг, а кто нет. Это… рискованно.       Менгск повернулся к нему, его глаза сузились, но улыбка не исчезла.       — Риск? — переспросил он, его голос стал ниже, почти угрожающим.       — Война — это риск, лейтенант. Конфедерация построила свою империю на костях колонистов. Они бросили Мар-Сару на растерзание. Они душат Антигу. Пси-эмиттер — это их суд. И наш триумф.       Он сделал шаг к карте, его пальцы указали на базу Дюка, и голограмма увеличилась, показывая укрепления, турели, казармы, полные солдат. «Дюк думает, что его стены неприступны, — сказал Менгск, его голос звенел уверенностью. — Но зерги не знают стен. Они не знают милосердия. И когда они придут, Дюк и его машины станут лишь воспоминанием. А мы… мы будем героями, что освободили Антигу.»       Дюран молчал, его пальцы замерли над консолью, но в его позе чувствовалась напряжённость, как будто он осознавал, какой ящик Пандоры они собираются открыть. Менгск, однако, не замечал этого — или не хотел замечать. Его взгляд был прикован к эмиттеру, к его фиолетовому сиянию, что отражалось в его глазах, как звезда, готовая взорваться. Он видел не хаос, не кровь, не крики, что последуют за этим приказом. Он видел шахматную доску, где каждый ход приближал его к трону. Зерги были не врагом, а инструментом, игрушкой дьявола, которую он держал в своих руках. Мостик «Гипериона» затих, только гул двигателей и слабое жужжание эмиттера нарушали тишину. За обзорным окном Антига Прайм висела в космосе, её каньоны и город ждали своей судьбы, не подозревая, что человек в чёрном мундире уже решил её — и цена будет заплачена кровью.       От лица Сары Керриган Тесный отсек «Гипериона», отведённый для «Призраков», был холодным и стерильным, как операционная. Металлические стены, покрытые тонким слоем конденсата, отражали тусклый свет ламп, а запах озона и оружейного масла пропитал воздух. Сара Керриган стояла у стола, её броня «Призрака» — чёрная, гладкая, как тень — лежала рядом, готовая к миссии. Её снайперская винтовка, отполированная до блеска, покоилась на стойке, а рядом — кейс с оборудованием, где мигал слабый фиолетовый свет пси-эмиттера, того самого устройства, что Менгск назвал «ключом к победе». Её зелёные глаза, обычно холодные и непроницаемые, как лёд, скользили по эмиттеру, но в их глубине мелькала тень — неуверенность, сомнение, что вгрызалось в её душу, как ржавчина. Она была «Призраком» — машиной войны, выкованной Конфедерацией, а теперь служившей Менгску. Приказы были её природой, её дыханием. Но этот приказ… он был другим.       Дверь отсека с шипением открылась, и вошёл Арктур Менгск. Его чёрный мундир с алыми акцентами казался слишком безупречным для этого тесного пространства, а его глаза, острые и холодные, как клинки, встретились с её взглядом. Он остановился, его присутствие наполнило отсек, как будто он был не человеком, а силой природы. «Сара, — начал он, его голос был глубоким, бархатистым, но с ледяной точностью. — Ты готова?»       Керриган выпрямилась, её лицо осталось бесстрастным, но пальцы, лежавшие на краю стола, чуть дрогнули. «Всегда, сэр, — ответила она, её голос был ровным, как сталь. — Назови цель.» Менгск шагнул ближе, его рука указала на пси-эмиттер, чьё фиолетовое свечение отражалось в его глазах, придавая им почти зловещий блеск. «База Дюка, — сказал он. — Коммуникационная вышка в центре. Ты проникнешь туда и установишь эмиттер. Он сдел...ает остальное.»       Она знала, что делает эмиттер. Знала, что он призовёт зергов — тварей, чьи когти и кислота не разбирают, кто враг, а кто союзник. Её тренировки «Призрака» подавляли эмоции, но в этот момент в её сознании вспыхнул образ: Джим Рейнор, его лицо, искажённое гневом, его глаза, полные боли, когда он говорил о Мар-Саре. «Ты не собираешься натравливать этих тварей на людей!» — его голос, хриплый и яростный, эхом звучал в её памяти. Она знала, как он отреагирует, если узнает. И всё же… долг был её цепью.       «Принято, — сказала она, её голос не дрогнул, но внутри что-то сжалось, как будто сердце на миг сбилось с ритма. — Временные рамки? Охрана?»       Менгск улыбнулся, тонко, почти незаметно, но в этой улыбке была уверенность человека, который уже видел победу. «Дюк усилил охрану после нашего удара по конвою, — сказал он. — Но ты — Призрак. Они не увидят тебя, пока не станет слишком поздно. У тебя четыре часа до рассвета. Эмиттер должен быть установлен к тому времени.»       Керриган кивнула, её пальцы автоматически потянулись к винтовке, проверяя затвор с привычной точностью. «Будет сделано, — ответила она, но её взгляд на мгновение задержался на эмиттере. Фиолетовое свечение казалось живым, как будто оно шептало о хаосе, что вот-вот вырвется на волю. Она знала, что это значит: кровь, крики, смерть. Не только солдат Дюка, но и тех, кто окажется на пути зергов. Колонистов. Повстанцев. Людей, за которых они якобы сражаются.       Менгск заметил её взгляд, и его глаза сузились. «Сомнения, Сара?» — спросил он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась угроза, как в змеином шипении. — Ты знаешь, что Конфедерация — наш враг. Дюк — их цепной пёс. Этот эмиттер сломает их. И даст нам Антигу.       Она посмотрела на него, её лицо осталось непроницаемым, но внутри буря набирала силу. Верность Менгску, её долг как солдата, как «Призрака», была выжжена в её разуме, как клеймо. Но образ Рейнора — его гнев, его боль, его вера в то, что война не должна быть бойнёй, — цеплялся за неё, как осколок стекла. «Я не сомневаюсь, сэр, — сказала она, её голос был холоден, как космос. — Я сделаю, что нужно.»       Менгск кивнул, его улыбка стала шире, но в ней не было тепла. «Я знал, что могу на тебя рассчитывать, — сказал он, поворачиваясь к двери. — Не подведи меня, Сара. Сектор смотрит на нас.»       Дверь закрылась за ним с шипением, оставив её в одиночестве. Она взяла эмиттер, его холодный металл обжёг пальцы, несмотря на перчатки. Её взгляд скользнул к иллюминатору, где Антига Прайм висела в космосе, её каньоны и город ждали своей судьбы. Она была «Призраком» — машиной, созданной для выполнения приказов. Но впервые за годы в её груди зародился укол сомнения, тонкий, но острый, как игла. Рейнор. Его слова. Его взгляд. Она знала, что он не простит её за это. И всё же её руки уже собирали оборудование, её разум уже просчитывал маршрут к базе Дюка. Долг был сильнее. Пока. Но в глубине её души, там, где «Призрак» не мог заглушить человека, тень сомнения росла, как трещина в броне, готовая расколоть всё.       от первого лица Джеймса Рейнора Песок Антиги Прайм хрустит под сапогами, как битое стекло, а холод ночи вгрызается в броню, несмотря на её нагрев от дневного зноя. Каньон, узкий и мрачный, как могила, укрывает наш лагерь, где палатки «Сынов Корхала» жмутся к скалам, их серое полотно трепещет на ветру. Плакаты Дюка, развешанные на столбах, едва видны в тусклом свете фонарей, но его надменное лицо всё ещё следит, как призрак тирании. В груди горит ярость, смешанная с ужасом, после слов одного из повстанцев — молодого парня с трясущимися руками, который подслушал разговор Дюрана по комму. «Пси-эмиттер», — прошептал он, его глаза были полны страха, как будто он увидел призраков Мар-Сары. Это слово — как удар в челюсть. Эмиттер. Зерги. Менгск. Всё сходится, как куски проклятого пазла, и каждый шаг к палатке Керриган — как шаг к краю пропасти. Сердце колотится, револьвер на поясе кажется тяжёлым, как груз вины, а кровь стучит в висках, заглушая вой ветра.       Палатка впереди — маленькая, освещённая тусклой лампой, чей свет пробивается сквозь полотно, отбрасывая тени. Откидываю клапан, и он хлопает, как выстрел. Внутри — Керриган, её фигура в броне «Призрака» чётко вырисовывается на фоне стола, заваленного оборудованием. Снайперская винтовка разобрана, её части разложены с хирургической точностью, но моё внимание приковано к устройству в центре — металлический шар, размером с кулак, испускающий слабое фиолетовое свечение. Пси-эмиттер. Его пульсация — как сердцебиение монстра, и от одного его вида кровь леденеет. Она поднимает голову, её зелёные глаза встречаются с моими, и в них — холод, но под ним — тень чего-то, что я не могу разобрать. Сомнение? Страх? Или просто пустота «Призрака»?       — Сара, — голос хрипит, как ржавый металл, и я делаю шаг вперёд, кулаки сжаты так, что броня скрипит.       — Скажи, что это не то, о чём я думаю. Скажи, что ты не собираешься натравливать этих тварей на людей!       Керриган замирает, её пальцы, обтянутые перчатками, лежат на винтовке, но не двигаются. Её лицо — маска, но в глазах мелькает искра, как будто я задел что-то живое.       — Джим, — её голос ровный, но в нём чувствуется напряжение, как натянутая струна.       — Это приказ. Менгск знает, что делает. Эмиттер сломает Дюка. Это наш шанс.       — Шанс?! — слово вырывается, как выстрел, и я бью кулаком по столу, отчего эмиттер чуть качнулся, его свечение отразилось в её глазах.       — Ты видела, что зерги сделали с Мар-Сарой! Когти, кислота, крики! Ты хочешь, чтобы это повторилось здесь? На Антиге? С людьми, которых мы обещали спасти?       Она встаёт, её движения плавные, но в них — угроза, как у хищника, готового к прыжку.        — Это война, Джим, — говорит она, её голос режет, как клинок.       — Конфедерация не сдаст базу без боя. Эмиттер — это оружие. И мы используем его, чтобы победить.       — Оружие?! — голос срывается, ярость пылает, как лава. Я шагаю к ней, наши лица теперь так близко, что я вижу каждую черту её лица, каждую тень в её глазах.       — Это не оружие, Сара, это бойня! Зерги не разбирают, кто враг, а кто нет! Ты видела их на Мар-Саре! Они рвали всех — солдат, шахтёров, детей! И ты… ты готова выпустить их сюда по приказу Менгска?       Её глаза сужаются, и на миг кажется, что она сейчас ударит. Но вместо этого она отступает на шаг, её пальцы сжимаются в кулаки.       — Ты не понимаешь, — говорит она, её голос становится тише, но в нём — сталь.       — Дюк — это стена. Его база, его «Голиафы», его турели — они раздавят нас, если мы пойдём в открытую. Эмиттер даст нам преимущество. Это цена, Джим. Цена свободы.       — Свободы?! — слово горчит, как пепел. Я указываю на эмиттер, его фиолетовое свечение кажется ядом, что отравляет всё вокруг.       — Это не свобода, Сара. Это предательство. Тех людей, что верят в нас. Матиаса, его повстанцев, колонистов! Ты видела, что Дюк сделал с тем парнем в каньоне. И теперь ты хочешь хуже? Ты хочешь, чтобы зерги сделали это с целым городом?       Она смотрит на меня, и в её глазах — буря, но она держит себя в руках.       — Я делаю, что должна, — говорит она, её голос дрожит, но не от страха, а от чего-то другого — боли, может быть.       — Менгск дал мне приказ. И я его выполню. Потому что это единственный способ выиграть.       Я качаю головой, ярость и отчаяние сливаются в груди, как раскалённый металл.       — Ты не «Призрак», Сара, — говорю я, и мой голос ломается, как будто я умоляю её.       — Ты человек. Ты видела Мар-Сару. Ты знаешь, что это значит. Не делай этого. Не становись его марионеткой.       Её губы сжимаются, и на секунду кажется, что она сейчас ответит, что-то скажет, что изменит всё. Но затем её взгляд становится холодным, как космос.        — Я не марионетка, Джим, — говорит она, её голос твёрд, как броня.       — Я солдат. И ты тоже. Так что выбирай: ты с нами или против нас?       Я отступаю, сердце колотится, а в голове — образы Мар-Сары, крики, огонь, пепел. Эмиттер на столе пульсирует, как живое зло, и я знаю, что этот момент — трещина, что разделит нас.       — Это не война, Сара, — говорю я, мой голос тих, но в нём — сталь.       — Это бойня. И я не буду в ней участвовать.       Я поворачиваюсь и выхожу, клапан палатки хлопает за мной, как выстрел. Песок Антиги хрустит под ногами, а в груди — пустота, смешанная с яростью. Керриган выбрала Менгска. Но я не выберу. Не так. Не за эту цену.       Ночь на Антиге Прайм холодна, как предательство, и ветер в каньоне воет, словно оплакивая тех, кто уже пал, и тех, кто ещё падёт. Песок хрустит под сапогами, цепляясь за броню, а тени скал, иззубренных и мрачных, кажутся когтями, готовыми вцепиться в горло. Лагерь «Сынов Корхала» затаился в глубине каньона, палатки едва видны в тусклом свете фонарей, но плакаты Дюка, развешанные на столбах, всё ещё торчат, как насмешка. В груди пылает ярость, смешанная с болью, что грызёт изнутри, как кислота гидралиска. Пси-эмиттер. Зерги. Керриган. Менгск. Каждое слово, что я вырвал у Сары в палатке, каждое её холодное «это приказ» — как нож, что вонзается глубже.       Она ушла выполнять его волю, а я стою здесь, сжимая кулаки, пока броня скрипит, а револьвер на поясе кажется единственным, что ещё держит меня в реальности. Но я не могу просто стоять. Не после Мар-Сары. Не после того, как увидел, что этот ублюдок готов сделать с Антигой. Комм на запястье трещит, и я активирую его, пальцы дрожат, но не от холода.        — Менгск, — голос хрипит, как ржавый металл, полный ярости, что готова взорваться.       — Нам нужно поговорить. Сейчас.       Экран мигает, и его лицо появляется — Арктур Менгск, в своём чёрном мундире с алыми акцентами, его глаза холодные, как космос, а улыбка — тонкая, как лезвие. Он стоит на мостике «Гипериона», за его спиной — голографическая карта Антиги, её красноватый шар пульсирует, как сердце, готовое к жертве.       — Маршал, — его голос бархатистый, но в нём — сталь, как у человека, который уже выиграл.       — Я ждал вашего звонка. Что вас беспокоит?       — Беспокоит?! — слово вырывается, как выстрел, и я делаю шаг вперёд, будто он стоит передо мной, а не на экране.       — Ты отправил Керриган с пси-эмиттером! Ты собираешься натравить зергов на Антигу! На людей, которых мы обещали спасти! Ты хоть понимаешь, что это значит?!       Менгск не дрогнул, его улыбка лишь слегка расширяется, но в ней нет тепла — только холодная уверенность.       — О, я понимаю, Джим, — говорит он, его голос ровный, как поверхность стекла.       — Я понимаю, что Конфедерация — это яд, который отравляет сектор. Дюк и его солдаты — враги. Их смерть спасёт тысячи. Это цена свободы.       — Цена свободы?! — голос срывается, ярость бьёт в виски, как молот.       — Ты говоришь о бойне! Зерги не разбирают, кто враг, а кто нет! Ты видел Мар-Сару! Ты видел, как они рвали людей на части, как лава пожирала города! И ты хочешь повторить это здесь?! Ты такой же монстр, как они!       Его глаза сужаются, но голос остаётся непроницаемым, как броня.       — Вы солдат, Рейнор, — говорит он, и в его тоне — лёгкая насмешка, как будто он объясняет ребёнку.       — Вы видите поле боя. Я вижу войну. Дюк — это стена, которую мы не пробьём обычным оружием. Его база, его машины, его власть — они держат Антигу в цепях. Эмиттер сломает их. И мы будем теми, кто поднимет флаг свободы над пеплом.       — Пепел?! — я почти кричу, кулак бьёт по скале рядом, и песок сыплется, как кровь.       — Ты говоришь о людях, Менгск! О Матиасе, о его повстанцах, о колонистах, которые верят в нас! Ты готов скормить их зергу ради своей проклятой революции?!       Менгск наклоняется ближе к экрану, его лицо теперь заполняет его, и в его глазах — холод, как у хищника, который знает, что добыча уже в ловушке.       — Жертвы неизбежны, маршал, — говорит он, его голос твёрд, как сталь.        — Мар-Сара дала нам символ. Антига даст нам победу. Вы можете осуждать меня, но без меня сектор останется в лапах Конфедерации. Выбирайте, Рейнор: вы с нами или против нас?       Ярость взрывается, как граната, и кулак обрушивается на панель комма. Экран трескается, искры летят, а изображение Менгска гаснет, оставляя только тьму.       — Против, — шепчу я, голос дрожит, но в нём — сталь. Пальцы сжимают револьвер, его холодный металл — как якорь в этом хаосе. Менгск — не спаситель. Он такой же монстр, как зерги, как Конфедерация, как всё, с чем мы сражаемся. Его слова — «цена свободы» — горят в памяти, как яд, но они не заглушат крики Мар-Сары, не заглушат лица того колониста, которого убили в каньоне. Я стою в темноте, ветер воет, а плакат Дюка смотрит сверху, но теперь я вижу в нём не только тирана, но и тень Менгска. Они — две стороны одной медали, и я не буду пешкой ни одного из них.       Я поворачиваюсь к лагерю, где Вэнс и повстанцы ждут, не зная, что их ждёт. Керриган уже ушла, неся с собой этот проклятый эмиттер. Но я не сдамся. Не сейчас. Я найду способ остановить это. За Мар-Сару. За Антигу. За всех, кого я ещё могу спасти. Песок хрустит под ногами, а в груди — огонь, что не погаснет, пока я дышу.

Часть IV: Работа Дьявола

      от лица Сары Керриган Ночь на Антиге Прайм была холодной и безмолвной, её тьма, разрезанная лишь лучами прожекторов, окутывала базу Конфедерации, как саван. Массивные стены из феррокрита, утыканные турелями и датчиками движения, возвышались над пустыней, а центральная коммуникационная вышка, похожая на стальной коготь, тянулась к звёздам, её антенны мигали красным, как глаза хищника. Плакаты с лицом Эдмунда Дюка, надменные и безжизненные, висели на каждом углу, их алые надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — казались насмешкой над страданиями колонистов. Сара Керриган, тень в броне «Призрака», двигалась сквозь эту крепость, её маскировочное поле делало её невидимой, как дыхание ветра. Её шаги были бесшумными, каждый жест — отточенным, как клинок, а в рюкзаке, прижатом к спине, лежал пси-эмиттер, чьё слабое фиолетовое свечение казалось зловещим даже через металл. Её зелёные глаза, холодные и острые, сканировали окрестности, HUD визора мигал: [СИГНАЛ ЧИСТ: ДАТЧИКИ НЕ АКТИВНЫ]. Но внутри, под бронёй тренированного убийцы, бурлила буря — слова Рейнора, его яростное «Это не война, это бойня!», эхом звучали в её разуме, как выстрелы.       Она скользнула вдоль стены, её броня сливалась с тенями, а сердце билось ровно, несмотря на адреналин, что гудел в венах. Двое часовых, их серая броня Конфедерации блестела под прожектором, стояли у входа в склад. Их винтовки были опущены, но визоры сканировали темноту. Керриган замерла, её дыхание было едва слышным, и активировала нож, встроенный в перчатку. Первый солдат даже не успел повернуться, когда её рука, быстрая, как молния, вонзила клинок в щель между бронёй и шлемом. Он рухнул без звука, кровь хлынула на песок, чёрная в свете луны. Второй успел открыть рот, но её вторая рука, сдавливая горло, оборвала его крик. Тело опустилось на землю, как марионетка с обрезанными нитями. HUD мигнул: [УГРОЗА УСТРАНЕНА]. Она двигалась дальше, её шаги — танец смерти, точный и смертоносный, но в груди что-то сжималось, как будто кто-то затягивал невидимую петлю.       Коммуникационная вышка возвышалась в центре базы, её стальной каркас гудел от энергии, а платформа наверху, окружённая антеннами, была целью. Керриган поднялась по лестнице, её маскировочное поле дрожало от близости к датчикам, но она была быстрее, чем их сигналы. Охранник на платформе, лениво курящий сигару, не заметил, как тень скользнула за его спиной. Её нож вспорол воздух, и он упал, сигара покатилась по металлу, оставляя искры. Она закрепила трос и спустилась к центральному узлу, её пальцы, обтянутые перчатками, уже держали пси-эмиттер. Устройство, холодное и тяжёлое, пульсировало, как живое, его фиолетовое свечение отражалось в её глазах, и на миг её руки дрогнули. «Ты не собираешься натравливать этих тварей на людей!» — голос Рейнора, полный боли и гнева, вспыхнул в её памяти. Она видела Мар-Сару, видела, как зерги рвали плоть, как кислота гидралисков плавила броню, как крики гасли в огне. Она знала, что эмиттер сделает с Антигой. Но приказ был приказом. Менгск был её командиром. Её долгом.       — Прости, Джим, — прошептала она, её голос был едва слышен, заглушённый гулом вышки. Пальцы, всё ещё дрожащие, закрепили эмиттер на панели управления, его провода вгрызлись в систему, как паразиты. Экран мигнул, показывая активацию: [ПСИ-СИГНАЛ: ГОТОВ К ЗАПУСКУ]. Она отступила, её дыхание сбилось, и на секунду она закрыла глаза. Образ Рейнора — его лицо, его взгляд, полный веры в то, что война может быть чем-то большим, чем бойня — вцепился в неё, как когти зерглинга. Она была «Призраком», машиной, созданной для выполнения приказов, но его слова пробили трещину в её броне. Что, если он прав? Что, если это не победа, а предательство?       Визор мигнул: [ДАТЧИК ДВИЖЕНИЯ: ПАТРУЛЬ ПРИБЛИЖАЕТСЯ]. Она встряхнулась, её рука легла на винтовку, а маскировочное поле снова окутало её, как плащ. Она спустилась с вышки, её движения были такими же точными, как раньше, но в груди что-то изменилось. Тень сомнения, тонкая, как лезвие, росла, и она знала, что Рейнор не простит её. Не за это. Она скользнула в тень, её фигура растворилась в темноте базы, но эмиттер остался, его фиолетовое свечение пульсировало, как сердце монстра, готового пробудиться. Плакаты Дюка смотрели сверху, но теперь они казались не угрозой, а предупреждением. Керриган ушла, оставив за собой тишину, что скоро будет разорвана криками. Работа дьявола была сделана, но её душа, спрятанная под бронёй «Призрака», начала трещать по швам.       Ночь на Антиге Прайм была зловещей, её тьма, густая и холодная, окутывала базу Конфедерации, где стальные стены и турели стояли, как стражи тирании. Коммуникационная вышка в центре базы, её антенны, устремлённые к звёздам, гудела от энергии, но теперь к этому гулу примешивалось нечто новое — едва уловимое жужжание, исходящее от пси-эмиттера, закреплённого на её панели управления. Устройство, небольшой металлический шар, пульсировало слабым фиолетовым светом, его свечение было зловещим, как предвестие бури. Сара Керриган, растворившаяся в тенях благодаря маскировочному полю, уже покинула базу, её фигура в броне «Призрака» исчезла в каньонах, но дело было сделано. Эмиттер, этот дьявольский инструмент, ждал лишь её команды. В лагере «Сынов Корхала», укрытом в глубине каньона, Джим Рейнор, Кэйлен Вэнс и повстанцы Матиаса готовились к следующему шагу, не подозревая, что их судьба уже изменилась. Плакаты Эдмунда Дюка, развешанные по периметру базы, смотрели на пустыню, их надменные глаза и алые надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — казались насмешкой над тем, что вот-вот должно было начаться.       На вышке, в центре базы, пси-эмиттер ожил. Керриган, стоя в тени каньона, её броня покрыта пылью Антиги, активировала устройство через удалённый интерфейс. Её пальцы, обтянутые перчатками, замерли над коммуникатором, и в её зелёных глазах мелькнула тень сомнения, но она нажала кнопку. Эмиттер загудел, его фиолетовое свечение стало ярче, и беззвучная псионическая волна, невидимая для человеческого глаза, вырвалась из него, как круги на воде. Она прошла сквозь стены базы, сквозь песок и скалы, сквозь атмосферу Антиги, устремившись в пустоту космоса. Для солдат Конфедерации, патрулирующих базу, ничего не изменилось: их визоры мигали зелёным, винтовки были наготове, а шаги гулко отдавались по феррокриту. Для колонистов, спящих в своих домах за стенами, ночь оставалась такой же холодной и тёмной. Для повстанцев в каньоне, сжимающих свои ржавые винтовки, мир был всё ещё полон надежды. Но в космосе, в тёмных глубинах, где ульи зергов дрейфовали среди звёзд, этот сигнал был оглушительным криком, зовом на пир, что пробудил их древний, ненасытный голод.       Где-то в пустоте, в биомассе ульев, похожих на живые планетоиды, зерги зашевелились. Их хитиновые панцири, чёрные и блестящие, задрожали, когти зерглингов заскребли по органическим стенам, а гидралиски, их шипы сочились кислотой, подняли головы, как будто прислушиваясь. Глаза, красные, как угли, загорелись ярче, и разум улья, этот коллективный кошмар, откликнулся на сигнал. Псионическая волна, несущая в себе эхо эмиттера, была как запах крови для акулы, как барабанный бой для армии. В ульях началось движение: крылья муталисков затрепетали, их визг разнёсся в вакууме, а ультралиски, массивные, как танки, начали пробуждаться, их рога и когти ломали органические перегородки. Зерги услышали зов, и их голод, их ярость, их инстинкт устремились к Антиге Прайм.       На базе Конфедерации всё оставалось обманчиво спокойным. Солдат у ворот, молодой, с усталым лицом, поправил шлем и зевнул, не замечая, как датчики на вышке мигнули красным. Офицер, проверяющий периметр, ругался в комм, требуя отчёта от патруля, но его голос был скучающим, привычным к рутине. В лагере «Сынов» Рейнор сидел у костра, его револьвер лежал на коленях, а взгляд был прикован к горизонту, где база Дюка светилась, как далёкий маяк. Вэнс, рядом, чистил винтовку, его лицо всё ещё горело праведным гневом после казни в каньоне. Матиас, старый шахтёр, рассказывал своим людям о надежде, что принесли «Сыны», но его голос дрожал, как будто он чувствовал тень беды.       Керриган, стоя в одиночестве в каньоне, смотрела на звёзды, её визор мигал: [ЭМИТТЕР АКТИВИРОВАН]. Она знала, что сделала. Знала, что зерги уже в пути. Её рука сжала винтовку, но в груди что-то сжалось сильнее — слова Рейнора, его яростное «Это бойня!», всё ещё звучали в её голове. Она была «Призраком», солдатом, чья жизнь — это приказы, но теперь, в этой тишине, она чувствовала, как тень сомнения растёт, как трещина в её броне. «Прости, Джим», — прошептала она, но ветер унёс её слова, и звёзды молчали.       В космосе ульи зергов развернулись, их биомасса задрожала, и первые корабли-ульи, похожие на живые кометы, начали свой путь к Антиге. Псионический крик эмиттера звучал для них, как барабаны войны, и они отвечали, их визг и рёв эхом разносились в пустоте. На Антиге ночь оставалась тихой, но эта тишина была обманчивой, как затишье перед штормом. Плакаты Дюка смотрели на базу, их надписи казались теперь пророчеством, а фиолетовое свечение эмиттера, спрятанное в сердце вышки, было как сердце дьявола, что билось, готовясь разбудить ад.       От первого лица Кэйлен Вэнс Ночь в каньонах Антиги Прайм — как чёрная пустота, холодная и тяжёлая, будто кто-то выключил звёзды. Песок под сапогами хрустит, цепляясь за броню, а ветер воет, словно оплакивая грядущую бурю. Я сижу на наблюдательном посту, на выступе скалы, где тени скрывают мою чёрную броню с эмблемой красной руки. Винтовка C-14 «Гром» лежит на коленях, её HUD мигает: [СКАН ОКРУЖЕНИЯ: ЧИСТО]. Вдалеке база Конфедерации светится, как далёкий маяк, её турели и прожектора режут тьму, а плакаты с лицом Эдмунда Дюка, надменные и холодные, торчат на столбах, их алые надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — кажутся насмешкой. Лагерь «Сынов Корхала» затаился внизу, палатки едва видны в тусклом свете фонарей, а повстанцы Матиаса, их ржавые винтовки наготове, шепчутся о надежде. Но в груди — холод, не от ночи, а от чего-то другого, чего-то, что я не могу назвать. Мар-Сара всё ещё горит в памяти: её лава, её крики, её пепел. Я сжимаю винтовку, стараясь заглушить эти образы, но они цепляются, как когти.       Внезапно земля подо мной дрожит — слабый толчок, как будто планета вздрогнула во сне. Я встаю, сердце колотится, пальцы сжимают винтовку. HUD мигает: [СЕЙСМИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ: ОБНАРУЖЕНО]. Песок внизу начинает шевелиться, как будто под ним что-то живое, и из трещин в скалах, из пещер, что зияют, как раны, вырывается звук — низкий, скрежещущий, как рёв тысячи насекомых. Мои глаза расширяются, кровь леденеет. Зерги. Их хитиновые панцири блестят в свете луны, когти зерглингов скребут по песку, а гидралиски, их шипы сочились кислотой, ползут вперёд, их красные глаза горят, как угли. Они вылезают из-под земли, из тьмы, их тела — как волна кошмара, что катится по каньону. Но они не смотрят на меня. Не смотрят на лагерь. Их головы повернуты к базе Конфедерации, их движения — как у стаи, что почуяла кровь.       — Маршал! — кричу в комм, голос дрожит, паника сжимает горло.       — Что происходит?! Зерги! Они… они идут! Но они игнорируют нас! Они бегут к базе Дюка!       Голос Рейнора, хриплый и резкий, отвечает почти мгновенно:       — Вэнс, держи позицию! Что ты видишь? Сколько их?       Я прижимаюсь к скале, винтовка поднята, но палец замирает на спуске. Зерги движутся, как река, их когти и шипы мелькают в темноте, а визг муталисков, что кружат в небе, режет уши.       — Сотни, — шепчу, голос ломается.       — Зерглинги, гидралиски, муталиски… Они не замечают нас, маршал! Они бегут прямо к базе! Что… что это значит?!       Тишина в комме длится секунду, но она кажется вечностью. Затем голос Рейнора, полный ярости и боли, как будто он проглотил раскалённый металл:        — Эмиттер. Этот ублюдок Менгск… он сделал это.       — Эмиттер?! — слово вырывается, как крик. Я смотрю на базу, где прожектора Конфедерации начинают мигать, а сирены воют, как раненые звери. Солдаты Дюка выбегают на стены, их винтовки открывают огонь, но зерги — как лавина, их тела ломаются под пулями, но новые твари лезут поверх мёртвых. Кислота гидралисков шипит, плавя феррокрит, а когти зерглингов рвут броню солдат, как бумагу. Крики, человеческие крики, разрывают ночь, и моё сердце сжимается, как будто кто-то вонзил в него нож. — Маршал, они убивают всех! Это… это не то, за что мы сражались!       — Знаю, парень, — голос Рейнора дрожит, но в нём — сталь.       — Оставайся на месте. Мы ничего не можем сделать. Пока.       Я падаю на колени, винтовка лязгает о скалу. База пылает, огонь и дым поднимаются к небу, а плакаты Дюка сгорают, их надменное лицо тонет в хаосе. Зерги — как волна смерти, и я понимаю, что это не случайность. Менгск. Его «цена свободы». Его слова о победе. Но это не победа. Это бойня. Образ Мило, его смех, его смерть на Мар-Саре, вспыхивает в памяти, и я чувствую, как вера в «Сынов», в Менгска, трескается, как стекло. Что-то не так. Всё не так. Я сжимаю винтовку, глаза горят, а в груди — ужас осознания, что мы, возможно, стали частью чего-то гораздо хуже, чем Конфедерация. Зерги бегут к базе, их визг заглушает крики, и я знаю, что этот кошмар — только начало. База Конфедерации на Антиге Прайм, ещё час назад казавшаяся неприступной крепостью, теперь превратилась в ад, где огонь и кровь смешались с песком пустыни. Стены из феррокрита, утыканные турелями, рушились под натиском зергов, чьи хитиновые тела, чёрные и блестящие, текли, как река кошмара, через проломы. Пси-эмиттер, спрятанный на коммуникационной вышке, пульсировал фиолетовым светом, его беззвучный зов гнал орду вперёд, как барабанный бой, что пробуждает древний голод. Зерглинги, их когти острые, как бритвы, рвали металл и плоть с равной лёгкостью, их красные глаза горели во тьме, а визг, высокий и пронзительный, заглушал крики умирающих. Гидралиски, их шипы сочились кислотой, изгибались, как змеи, выпуская залпы, что плавили броню и кости, оставляя лишь дымящиеся лужи. Муталиски кружили в небе, их крылья трепетали, как рваные паруса, а их кислотные плевки падали на солдат, превращая их в вопящие факелы. Плакаты Эдмунда Дюка, некогда гордо висевшие на стенах, теперь горели, их надменное лицо растворялось в пламени, а алые надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — тонули в хаосе. Это был не бой. Это была резня.       Солдаты Конфедерации, застигнутые врасплох, пытались сопротивляться, но их винтовки C-14, их «Голиафы», их турели были бессильны против волны, что хлынула из пещер и песка. Молодой солдат, чей визор был залит кровью, стрелял из винтовки, пока зерглинг не прыгнул на него, его когти разорвали броню, как бумагу, а челюсти вгрызлись в горло, брызнувшее кровью, алой в свете прожекторов. Офицер, стоявший на баррикаде, кричал в комм, требуя подкреплений, но его голос оборвался, когда шип гидралиска пробил его грудь, кислота зашипела, растворяя броню и плоть, пока его тело не рухнуло, дымясь, как уголь. «Голиафы», их автопушки гудели, выпуская очереди, но зерглинги карабкались по их ногам, их когти рвали сочленения, а муталиски пикировали сверху, их кислота плавила кабины, превращая пилотов в кричащие обугленные останки. Крики ужаса солдат смешивались с визгом зергов, создавая симфонию смерти, что эхом отдавалась в каньонах. Кровь текла по песку, смешиваясь с лужами кислоты, а дым от горящих машин поднимался к небу, заслоняя звёзды.       Вдалеке, в лагере «Сынов Корхала», Джим Рейнор, Кэйлен Вэнс и повстанцы Матиаса наблюдали за этим кошмаром с наблюдательного поста. Рейнор, его лицо под визором было каменным, сжимал револьвер так, что суставы побелели, его глаза, полные ярости и боли, не отрывались от базы. Вэнс, всё ещё потрясённый, стоял рядом, его винтовка дрожала в руках, а дыхание было тяжёлым, как будто он задыхался от ужаса. Матиас, его седая борода покрыта пылью, смотрел на горящую базу, его глаза, полные надежды ещё час назад, теперь были пустыми, как пепел Мар-Сары.       — Это… это не то, за что мы сражались, — голос Вэнса дрожал, его слова едва пробивались сквозь гул боя.       — Маршал, они… они умирают! Все! Это не победа!       Рейнор повернулся к нему, его взгляд был тяжёлым, как свинец.       — Это Менгск, — сказал он, его голос был хриплым, полным гнева.       — Его «цена свободы». Он натравил этих тварей. И Керриган… она сделала это.       — Керриган? — Вэнс шагнул вперёд, его глаза расширились, как будто он отказывался верить.        — Она знала? Она… она позволила этому случиться?       Рейнор не ответил, его челюсть сжалась, а кулак ударил по скале, отчего песок посыпался вниз.       — Она выполнила приказ, — наконец сказал он, его голос был тих, но в нём чувствовалась буря.        — Как «Призрак». Как солдат Менгска.       Матиас, стоявший рядом, кашлянул, его голос был слабым, но полным боли:       — Моя дочь… она где-то там, в городе. Если зерги дойдут до колонистов… — Он замолчал, его руки дрожали, сжимая ржавую винтовку, как будто она могла остановить этот кошмар.       Вэнс повернулся к базе, его лицо под визором было бледным, а глаза горели смесью ужаса и гнева.       — Мы должны что-то сделать! — крикнул он, его голос сорвался.       — Мы не можем просто смотреть, как они… как они рвут людей на части!       Рейнор посмотрел на него, его глаза были тёмными, как ночь.       — Мы не можем остановить зергов, парень, — сказал он, его голос был тяжёлым, как камень.       — Не сейчас. Но я клянусь, Менгск ответит за это. За всё.       База продолжала гореть, её стены рушились, как карточный домик. Зерглинги карабкались по обломкам, их когти рвали тела солдат, чьи крики становились всё тише, заглушённые визгом тварей. Гидралиски ползли через проломы, их кислота плавила танки, превращая их в дымящиеся груды металла. Муталиски пикировали, их крылья рассекали воздух, а их плевки падали на бегущих солдат, чьи вопли растворялись в ночи. Пси-эмиттер, спрятанный на вышке, продолжал пульсировать, его фиолетовое свечение было единственным, что оставалось неизменным в этом хаосе. База Дюка пала, но цена была выше, чем кто-либо мог представить. Кровь, огонь, смерть — это была не победа, а бойня, и тень Менгска, его холодная улыбка, витала над этим адом, как призрак дьявола, что наслаждался своей работой.

Часть V: Раскол

      От первого лица Джеймса Рейнора Песок Антиги Прайм под сапогами хрустит, как кости, а холод ночи вгрызается в броню, несмотря на её нагрев от дневного зноя. Я стою на вершине каньона, на узком выступе скалы, где ветер воет, как раненый зверь, унося запах крови и горелого металла. База Конфедерации, что ещё недавно была крепостью, теперь пылает, её стены рушатся, как карточный домик, под натиском зергов. Их хитиновые тела — чёрные, блестящие, как кошмар, вырвавшийся из ада, — текут через проломы, их когти и шипы мелькают в свете пожаров. Плакаты Эдмунда Дюка, некогда надменные, горят, их обугленные обрывки падают на песок, а алые надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — тонут в дыму. Бинокль в моих руках тяжёлый, его линзы показывают всё слишком близко, слишком реально: зерглинги рвут солдат на части, их когти вспарывают броню, как бумагу, кровь брызжет, алая в свете прожекторов; гидралиски плюются кислотой, что шипит, плавя металл и плоть, оставляя дымящиеся лужи; муталиски пикируют с неба, их крылья трепещут, а плевки превращают бегущих в вопящие факелы. Крики солдат, перехваченные по комм-частотам, режут уши, как ножи: «Они повсюду! Падите назад! Мама, помоги!» — и затем тишина, оборванная визгом зергов.       Я сжимаю бинокль так, что суставы ноют, а сердце колотится, как молот, в груди — смесь ярости и горя, что жжёт, как лава Мар-Сары. Я ничего не могу сделать. Ничего. Винтовка Вэнса, его дрожащий голос, полный ужаса, всё ещё звучит в памяти: «Это не то, за что мы сражались!» Он прав, чёрт возьми. Это не война. Это бойня. И я — соучастник. Менгск, его проклятый эмиттер, его холодная улыбка — он сделал это, а Керриган… она нажала на спуск. Её слова — «Это приказ, Джим» — как яд, что течёт по венам. Я предупреждал её, кричал, умолял, но она выбрала его. Выбрала эту резню.       — Маршал! — голос Вэнса, хриплый и надломленный, доносится из комма. Он всё ещё внизу, в лагере, с повстанцами Матиаса, чьи лица, полные надежды ещё вчера, теперь пусты, как пепел.       — Что нам делать? Они… они уничтожают всё!       — Ничего, — отвечаю, голос трескается, как сухая земля.       — Мы не можем остановить зергов. Не сейчас. — Пальцы сжимают бинокль, и я заставляю себя смотреть. Солдат, молодой, не старше Вэнса, бежит, его броня разорвана, лицо — маска ужаса. Зерглинг прыгает, его когти впиваются в спину, и парень падает, его крик обрывается, когда челюсти твари смыкаются на шее. Гидралиск, его шипы блестят, выпускает залп, и «Голиаф» взрывается, его пилот, объятый пламенем, кричит, пока кислота не растворяет его лицо. Комм трещит: «Казармы пали! Мы не можем… ааа!» — и снова тишина, только визг и рёв зергов.       Я опускаю бинокль, его металл холодит руки, а лицо — маска, но под ней — буря. Горе, ярость, вина — всё смешивается, как кровь и песок внизу. Я вижу Мар-Сару в каждом всполохе огня, слышу крики Мило, шахтёров, детей, что сгорели там, и теперь — здесь, на Антиге. Менгск назвал это «ценой свободы», но это не свобода. Это ад. И я позволил этому случиться. Я не остановил Керриган. Не остановил его. Мои кулаки сжимаются, броня скрипит, а револьвер на поясе кажется бесполезным против этого кошмара.       — Джим, — голос Матиаса, старого шахтёра, пробивается через комм, дрожащий, как будто он держится из последних сил. — Моя дочь… она в городе. Если зерги дойдут до колонистов…       — Я знаю, — перебиваю, голос хрипит, как ржавый металл.       — Мы найдём её. Я клянусь. — Но слова горчат, как пепел. Как я могу обещать спасение, когда база тонет в крови, а город за стенами — следующий? Зерги не остановятся. Эмиттер, этот дьявольский шар, всё ещё зовёт их, и я знаю, кто его активировал. Керриган. Её лицо, её холодные глаза, её «это приказ» — всё это вгрызается в меня, как кислота. Она была права: война — это грязь. Но я не думал, что она станет такой грязной.       Я бросаю взгляд на базу, где огонь и дым поднимаются к небу, заслоняя звёзды. Крики солдат стихают, их голоса тонут в рёве зергов, а плакаты Дюка, обугленные, падают в песок, как поверженные идолы. Но победа не ощущается победой. Она ощущается как предательство. Я опускаю голову, револьвер в руке кажется тяжёлым, как груз вины. Менгск, Керриган, эмиттер — они сделали меня соучастником этого ада. Но я не останусь в нём. Не так. Я найду способ остановить это. За Матиаса. За его дочь. За всех, кого я не спас на Мар-Саре. Песок хрустит под ногами, а в груди — огонь, что не погаснет, пока я дышу.       От первого лица Кэйлен Вэнс Песок Антиги Прайм холодит колени, даже сквозь броню, а ветер, воющий в каньоне, несёт запах крови, горелого металла и чего-то ещё — едкого, как кислота зергов. Я сижу на краю наблюдательного поста, винтовка C-14 «Гром» валяется рядом, её HUD мигает: [БОЕЗАПАС: 165/200], но она кажется бесполезной против того кошмара, что разворачивается перед глазами. База Конфедерации пылает, её стены из феррокрита рушатся, как песочные замки, под натиском зергов. Их чёрные, блестящие тела — зерглинги, гидралиски, муталиски — текут, как река смерти, через проломы, их когти рвут броню, а кислота шипит, плавя плоть и металл. Крики солдат Конфедерации, перехваченные по комм-частотам, всё ещё звучат в ушах: «Они повсюду! Мы не можем… ааа!» — и затем тишина, оборванная визгом тварей. Плакаты Эдмунда Дюка, что некогда гордо висели на стенах, теперь обугленные лохмотья, их надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — тонут в дыму. Мой желудок сжимается, горло перехватывает, и я едва сдерживаю рвоту. Это не победа. Это бойня. И мы — её причина.       Эмблема красной руки на моей броне, та, что ещё вчера горела, как символ надежды, теперь кажется клеймом. Я смотрю на неё, и в груди — пустота, смешанная с тошнотой, как будто я проглотил яд. Менгск. Его речи, его обещания «освободить» сектор, его горящие глаза на мостике «Гипериона» — всё это было ложью. Пси-эмиттер. Зерги. Он натравил их на Антигу, на людей, которых мы клялись спасти. Образ Матиаса, старого шахтёра, его дрожащий голос — «Моя дочь… она в городе» — вгрызается в меня, как когти зерглинга. Я верил в «Сынов Корхала», верил в Менгска, верил, что мы — спасители. Но теперь я вижу правду: мы — убийцы.       Рейнор стоит неподалёку, его фигура в потрёпанной броне неподвижна, как скала, но его лицо под визором — маска боли и ярости. Он опустил бинокль, его кулаки сжаты, а револьвер на поясе кажется единственным, что держит его в реальности. Я поднимаюсь, ноги дрожат, как у новобранца перед первым боем, и шагаю к нему.       — Маршал, — голос ломается, горло саднит, как будто я кричал часами.       — Это… это не то, за что мы сражались. Менгск… он сделал нас монстрами.       Рейнор поворачивает голову, его глаза, тёмные и тяжёлые, как пепел Мар-Сары, встречаются с моими.       — Знаю, парень, — говорит он, его голос хрипит, как ржавый металл.       — Я предупреждал её. Предупреждал Керриган. Но она выбрала его. Его проклятый приказ.       — Керриган? — слово вырывается, как удар. Я вспоминаю её холодные зелёные глаза, её «это война, Джим», её броню «Призрака», что делала её тенью. — Она знала? Она… она запустила эту бойню?       Рейнор кивает, его челюсть сжимается, как будто он проглотил что-то горькое.       — Она установила эмиттер, — говорит он, его голос дрожит от гнева.       — По приказу Менгска. Она думает, что это победа. Но это не победа, Вэнс. Это предательство.       Я оглядываюсь на базу, где огонь и дым поднимаются к небу, заслоняя звёзды. Зерги всё ещё рвут остатки солдат, их визг смешивается с треском горящего металла. Образ того колониста, избитого и убитого в каньоне, вспыхивает в памяти, и я чувствую, как слёзы жгут глаза. — Мы обещали им свободу, — шепчу я, голос дрожит, как палатка на ветру.       — Матиасу, его людям, всем этим колонистам. А вместо этого… мы привели зергов. — Я смотрю на эмблему красной руки, и она кажется мне кровавым пятном.       — Это клеймо, маршал. Клеймо убийцы.       Рейнор кладёт руку на моё плечо, его хватка твёрдая, но в ней — не только сила, но и боль.       — Ты не убийца, Вэнс, — говорит он, его голос низкий, но в нём — огонь.       — Мы не знали. Но теперь знаем. И я клянусь, мы не дадим Менгску сделать это снова.       Я киваю, но в груди — пустота, как будто кто-то вырвал из меня всё, во что я верил. Матиас подходит, его седая борода покрыта пылью, а глаза — пустые, как каньоны.       — Моя дочь… — шепчет он, его голос ломается.       — Если зерги дойдут до города…       — Мы найдём её, — перебиваю я, голос дрожит, но я заставляю себя говорить.       — Я обещаю, Матиас. Мы не дадим им забрать ещё больше. — Но слова звучат пусто, как эхо в пещере. База пылает, крики стихают, а зерги, их красные глаза блестят в темноте, движутся дальше, к городу за стенами. Эмиттер, этот дьявольский шар, сделал своё дело, и мы — его соучастники.       Я срываю эмблему красной руки с брони, её ткань рвётся с хрустом, и бросаю её в песок. Она падает, как обугленный лист, и ветер уносит её в тьму. Вера в Менгска, в «Сынов», в их «свободу» рассыпается, как пепел Мар-Сары. Я смотрю на Рейнора, его лицо — зеркало моего горя, и знаю: мы больше не пешки. Не его. Песок хрустит под ногами, а в груди — огонь, что не погаснет, пока мы не остановим этот кошмар. За Матиаса. За его дочь. За всех, кого мы подвели.       От лица Сары Керриган Ночь на Антиге Прайм была холодной, как предательство, её тьма, прорезанная лишь отблесками далёкого пожара, окутывала каньон, где лагерь «Сынов Корхала» затаился среди скал. Песок, всё ещё тёплый от дневного зноя, хрустел под сапогами, а ветер нёс запах горелого металла и крови — эхо бойни, что разорвала базу Конфедерации. Плакаты Эдмунда Дюка, обугленные и рваные, валялись в пыли, их надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — были теперь лишь насмешкой над хаосом, что оставили зерги. Сара Керриган, её броня «Призрака» покрыта пылью и царапинами, шагала через лагерь, её движения были точными, как всегда, но в них не было прежней уверенности. Её зелёные глаза, обычно холодные, как лёд, теперь прятали тень — сомнение, что вгрызалось в неё, как кислота. Пси-эмиттер был активирован, база Дюка пала, а Менгск, где-то на «Гиперионе», наверняка уже праздновал победу. Но в её груди, под бронёй, что скрывала её человечность, росла трещина, пробитая словами Рейнора: «Это не война, это бойня!»       Лагерь был тих, повстанцы Матиаса сидели у костров, их лица, измождённые и пустые, отражали свет пламени. Вэнс, молодой солдат, чья вера в «Сынов» ещё вчера горела, как факел, стоял у палатки, его броня без эмблемы красной руки — лишь рваная ткань, где она когда-то была. Он отвернулся, когда Керриган прошла мимо, его взгляд, полный гнева и разочарования, был как удар. Но её глаза искали другого — Джима Рейнора. Она нашла его у края лагеря, на выступе скалы, где он стоял, глядя на горящую базу вдалеке. Его фигура, в потрёпанной броне, была неподвижной, как статуя, но револьвер на поясе и сжатые кулаки выдавали бурю внутри. Она остановилась в нескольких шагах, её маскировочное поле отключено, и впервые за годы она чувствовала себя уязвимой, как будто броня «Призрака» не могла защитить её от того, что она увидит в его глазах.       — Джим, — её голос был тих, но в нём дрожала нота, которой она сама не ожидала — неуверенность. Она сделала шаг ближе, её сапоги подняли облачко пыли.       — Миссия выполнена. База пала.       Рейнор не повернулся. Его спина, широкая и напряжённая, казалась стеной, что выросла между ними. Он медленно опустил бинокль, который всё ещё сжимал, и повернул голову, но не полностью — только чтобы она увидела его глаза. Они были холодными, мёртвыми, как пепел Мар-Сары, и этот взгляд резал её сильнее, чем любой крик, любой упрёк. В нём не было гнева, не было обвинений — только пустота, как будто она, Сара Керриган, перестала быть для него человеком. Её сердце сжалось, как будто кто-то вонзил в него нож, и она, «Призрак», привыкшая подавлять эмоции, почувствовала, как горло перехватывает.       — Ты сделала это, Сара, — его голос был низким, хриплым, как ржавый металл, но в нём не было ярости, только усталость, что была хуже любого гнева.       — Ты натравила их. Зергов. На людей.       Она хотела ответить, хотела сказать, что это был приказ, что Менгск знал, что делает, что это была война, а не бойня. Но слова застряли, как песок в горле. Она видела базу, видела, как зерглинги рвали солдат, как кислота гидралисков плавила броню, как крики гасли в ночи. Она знала, что он видел то же самое. И его взгляд, этот холод, был приговором.       — Это был приказ, Джим, — наконец сказала она, её голос был твёрд, но в нём дрожала трещина.       — Мы сломали Дюка. Мы освободили Антигу.       — Освободили? — он повернулся полностью, и его лицо, освещённое отблесками далёкого огня, было маской боли.       — Ты видела, что они сделали? Ты слышала крики? Это не освобождение, Сара. Это… — он замолчал, его кулаки сжались, а глаза на миг закрылись, как будто он пытался прогнать образы.       — Это Мар-Сара. Снова.       Её губы сжались, и она почувствовала, как что-то внутри ломается. Она хотела возразить, хотела сказать, что это был единственный способ, что Конфедерация была врагом, что жертвы неизбежны. Но его взгляд, этот мёртвый, холодный взгляд, был как зеркало, в котором она видела себя — не «Призрака», не солдата, а женщину, что нажала на спуск, зная, что это приведёт к бойне.       — Джим, — её голос дрогнул, и она ненавидела себя за это.       — Я… я сделала, что должна была. Для дела. Для Менгска.       — Для Менгска, — повторил он, и в его голосе была горечь, как пепел.       — Ты выбрала его, Сара. Его «дело». Его бойню. — Он сделал шаг назад, как будто расстояние могло защитить его от неё, от того, что она сделала.       — Я думал, ты другая. Думал, в тебе есть что-то… человеческое.       Эти слова ударили, как пуля, и она почувствовала, как её броня — не та, что на теле, а та, что она выстраивала годами — трескается. Она хотела крикнуть, хотела сказать, что она солдат, что долг — это всё, что у неё есть, что война не оставляет места для человечности. Но она молчала, её глаза, всё ещё холодные, но теперь с тенью боли, смотрели на него. Между ними выросла стена, невидимая, но прочнее феррокрита, и она знала, что этот взгляд, этот холод, будет преследовать её дольше, чем крики умирающих солдат. Она повернулась, её шаги были бесшумными, как всегда, но каждый из них был тяжёлым, как будто она несла на плечах весь вес Антиги. Песок хрустел под ногами, а в груди — пустота, что росла, как трещина в её душе. Она была «Призраком», но впервые за годы она чувствовала себя человеком — и это было больнее, чем любой приказ.       от первого лица Джеймса Рейнора Каньон Антиги Прайм затаил дыхание, его тьма, холодная и густая, как космос, обволакивает меня, пока я стою один на краю выступа. Песок под сапогами хрустит, как кости, а ветер, воющий между скал, несёт запах дыма, крови и кислоты — эхо бойни, что разорвала базу Конфедерации. Вдалеке её руины всё ещё горят, огонь лижет обломки феррокрита, а чёрный дым поднимается к небу, заслоняя звёзды. Плакаты Эдмунда Дюка, некогда надменные, теперь — обугленные лохмотья, валяющиеся в пыли, их алые надписи — «Порядок. Единство. Конфедерация» — стёрты, как ложь, которой они были. Крики солдат затихли, заглушённые визгом зергов, чьи тени всё ещё мелькают в огне, уходя к городу за стенами. Мой револьвер, старый, потёртый, но верный, лежит в руке, его холодный металл — единственное, что кажется реальным в этом кошмаре. Я опускаюсь на колено, достаю тряпку и начинаю чистить его, медленно, методично, как будто этот ритуал может отмыть кровь, что теперь на моих руках. Но она не отмоется. Не после Мар-Сары. Не после Антиги.       Лагерь «Сынов Корхала» затих внизу, палатки едва видны в тусклом свете фонарей. Вэнс, парень, чья вера в Менгска разбилась, как стекло, сидит у костра, его глаза пусты, как пепел. Матиас, старый шахтёр, всё ещё шепчет о своей дочери, его голос дрожит, как палатка на ветру. Керриган… её взгляд, холодный, но треснувший, как лёд, всё ещё стоит перед глазами. Она ушла после нашего разговора, растворилась в тени, как «Призрак», но её слова — «Это приказ, Джим» — вгрызлись в меня, как кислота гидралиска. Она выбрала Менгска. Его проклятый эмиттер. Его бойню. И я, стоя здесь, чувствую себя соучастником, как будто я сам нажал на спуск.       Револьвер блестит в свете луны, его ствол холоден, но мои пальцы дрожат, пока я протираю затвор. Я вижу всё теперь так ясно, как никогда. Это не освобождение. Не война за свободу, о которой говорил Менгск, его голос, бархатистый и лживый, всё ещё звучит в памяти: «Это цена свободы». Нет. Это борьба за власть, где люди — шахтёры, солдаты, колонисты — лишь разменная монета на его шахматной доске. Мар-Сара сгорела, чтобы он мог построить свой миф. Антига тонет в крови, чтобы он мог сломать Дюка. А мы — я, Вэнс, Керриган, повстанцы — лишь пешки в его игре. Но я больше не слепой солдат. Не его марионетка.       Я поднимаю взгляд на горящую базу, её огонь — как зеркало, в котором я вижу Мар-Сару: её лава, её крики, её пепел. Образ Мило, его смех, его смерть, вспыхивает в памяти, и я сжимаю револьвер так, что суставы ноют. Матиас, его дочь, колонисты, что верили в нас — их лица теперь часть этой боли, что жжёт в груди. Менгск думает, что он выиграл. Думает, что его эмиттер, его зерги, его «победа» сделают его королём сектора. Но он ошибается. Я вижу его теперь — не спасителя, а тирана, чья улыбка холоднее, чем космос, а сердце чернее, чем хитин зергов.       Я встаю, револьвер возвращается в кобуру, его вес — как клятва. Песок хрустит под сапогами, а ветер воет, унося мои мысли к звёздам. Я не уйду. Пока нет. Есть люди, которых я ещё могу спасти. Матиас. Его дочь. Колонисты, что ждут за стенами. Я останусь, буду сражаться, но не за Менгска. За них. За тех, кого он готов принести в жертву. Я сыграю в твою игру, Менгск, — шепчу я, и голос мой твёрд, как сталь, несмотря на боль, что грызёт изнутри.       — Но когда придёт время, я буду тем, кто выставит тебе счёт. За Мар-Сару. За Антигу. За всех.       Огонь базы догорает, дым поднимается к небу, а каньон молчит, как свидетель, что видел слишком много. Я поворачиваюсь и иду к лагерю, где ждут Вэнс и Матиас. Мой револьвер чист, но война — грязная, и я знаю, что впереди нас ждёт ещё больше крови. Но я больше не слеп. Линия проведена на песке, и я выбрал свою сторону. Не Менгска. Не его «свободы». А тех, кто платит за неё своей кровью.