Хроники Сектора Копрулу: Реквием по Мар-Саре

      Часть I: Приют для Призраков

      От первого лица Джеймса Рейнора Я сижу за липким столом в углу бара «Последний Шанс», и запах дешёвого пойла, что плещется в моём стакане, бьёт в нос, как выхлоп старого движка. «Приют Моргана» — ржавая дыра, собранная из обломков старых кораблей, что скрипят и стонут, как будто помнят лучшие дни. Здесь, на окраине сектора Копрулу, всё пропитано отчаянием — от тусклого света неоновых ламп, что мигают, как умирающие звёзды, до вони пролитого пива, пота и дешёвых духов. Вокруг меня — сброд: наёмники с татуировками, что рассказывают о их грехах, контрабандисты, шепчущиеся в углах, и проститутки, чьи улыбки так же фальшивы, как кредиты, которыми они торгуют. Бар гудит от их голосов, от звяканья стаканов, от хриплого смеха, но всё это — как шум в пустоте. Я пьяный. Опять.       Мой стакан — мутное стекло, покрытое царапинами, как моя душа — полон какой-то бурды, что пахнет машинным маслом и жжёт горло, как кислота. Я пью, потому что это единственное, что заглушает её голос. Сара. Её глаза, зелёные, как веспен, всё ещё смотрят на меня из темноты. Я оставил тебя, Сара, — думаю я, и моя рука сжимает стакан, пока пальцы не белеют. Тарсонис горит в моей памяти — крики, дым, когти зерг, что утащили её в ад. Я сбежал. Я бросил её. И теперь я здесь, на дне, где даже звёзды за окном кажутся мёртвыми.       Я делаю ещё глоток, и пойло обжигает горло, как наказание. Бар вокруг меня плывёт, лица сливаются в мутное пятно, но я слышу их — шепотки, насмешки. «Герой Тарсониса», — шипит кто-то за соседним столом, и я чувствую, как кровь стучит в висках. Я не герой. Я никто. Просто Джим Рейнор, бывший маршал, бывший человек, что тонет в стакане, потому что не может посмотреть в зеркало.       — Эй, ты! — голос, хриплый и наглый, режет шум бара, как нож. Я поднимаю глаза и вижу его — здоровенного ублюдка, наёмника, чья кожа покрыта татуировками, как карта его преступлений. Он стоит у моего стола, его ухмылка — как пощёчина.       — Ты ведь тот самый Рейнор, да? Тот, что драпал с Тарсониса, пока зерг жрали твою девку?       Я чувствую, как внутри меня что-то ломается. Моя рука дрожит, стакан в ней трескается, и пойло выливается на стол, смешиваясь с грязью. Сара. Её имя — как раскалённый гвоздь в моём сердце. Я медленно поднимаю голову, мои глаза встречаются с его, и в них — не человек, а зверь, что готов рвать.       — Повтори, — говорю я, и мой голос — как рык, низкий, опасный.        — Повтори, что ты сказал.       Наёмник смеётся, его зубы — жёлтые, как старый металл, — блестят в тусклом свете. Он наклоняется ближе, и я чувствую запах его дыхания — смесь табака и дешёвого виски.       — Я сказал, что ты бросил свою рыжую ведьму на съедение зергам, — цедит он, и его слова — как яд, что капает в мою кровь.       — Герой, говоришь? Да ты просто трус, Рейнор.       Я не думаю. Я не могу думать. Мир сужается до его ухмылки, до её имени, что он посмел упомянуть. Моя рука сжимается в кулак, и я чувствую, как кости трещат — мои или его, уже не важно. Я встаю, и стул падает с грохотом, как выстрел в тишине. Бар замолкает, все глаза на нас, но мне плевать. Сара. Её лицо вспыхивает передо мной, и я знаю, что этот ублюдок заплатит за каждое её слово.       Я не герой, — думаю я, и мой кулак летит вперёд, как молот. — Но я всё ещё могу сломать тебе челюсть. Бар «Последний Шанс» — это дыра, где свет умирает, а надежда давно сгнила. Тусклые неоновые лампы мигают над головой, отбрасывая пятна света на липкий пол, покрытый пятнами пролитого пива и бог знает чего ещё. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом пота, дешёвых духов и прогорклого табака, что вьётся в воздухе, как призраки прошлого. «Приют Моргана», эта ржавая станция, собранная из обломков старых кораблей, скрипит и стонет, как будто жалуется на свою судьбу. Вокруг меня — сброд сектора Копрулу: наёмники с глазами, пустыми, как космос, контрабандисты, шепчущиеся в углах, и проститутки, чьи улыбки — как маски, скрывающие усталость. Их голоса сливаются в гул, как шум далёкого двигателя, но я не слышу их. Мой мир — это стакан с мутной бурдой, что жжёт горло, и воспоминания, что жгут душу.       Я сижу за столом, мои пальцы сжимают стакан, царапины на стекле — как шрамы на моей совести. Пойло воняет, как машинное масло, но я пью, потому что это единственное, что заглушает её голос. Сара. Её имя — как нож, что вонзается в сердце каждый раз, когда я закрываю глаза. Я вижу её везде — в тенях, в отражениях, в пустоте. Тарсонис всё ещё горит в моей голове: крики, дым, когти зерг, что утащили её в ад. Я сбежал. Я бросил её. И теперь я здесь, на дне, где звёзды за окном — просто холодные точки, не дающие ответов.       Мой взгляд скользит по бару, цепляясь за мелькающие фигуры, и вдруг замирает. На сцене, под тусклым светом неона, танцует девушка. Её волосы — как огонь, рыжие, струящиеся, как лава на Чаре. Она поворачивается, и её глаза — зелёные, как веспен, — ловят свет, и моё сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его в кулаке. Сара. Это она. Её улыбка, мягкая, но с той искрой, что всегда заставляла меня чувствовать себя живым. Она смотрит на меня, её губы шепчут моё имя — Джим — и я чувствую, как мир вокруг растворяется. Это она, живая, здесь, в этом аду. Моя рука дрожит, стакан в ней скрипит, и я сжимаю его сильнее, пытаясь удержаться, не упасть в эту пропасть.       — Сара… — шепчу я, и мой голос тонет в гуле бара. Я встаю, мои ноги дрожат, как у пьяного, которым я и являюсь. Я хочу подойти к ней, коснуться её, убедиться, что она реальна. Но свет меняется, неон мигает, и её лицо… её лицо расплывается. Рыжие волосы тускнеют, зелёные глаза становятся карими, улыбка — чужой, усталой, наигранной. Это не она. Это просто танцовщица, одна из многих, что продают свои танцы за кредиты. Мой желудок скручивает, как будто я проглотил кислоту, и я падаю обратно на стул, мои пальцы сжимают стакан так сильно, что он трескается с резким звуком, как выстрел. Пойло выливается на стол, смешиваясь с грязью, и мои руки дрожат, как у старика.       Она ушла, — думаю я, и боль в груди — как раскалённый металл, что плавит меня изнутри. Она ушла, а я всё ещё вижу её. Везде. Мои галлюцинации — это не новость. Они преследуют меня с Тарсониса, с того дня, когда я смотрел, как зерг утаскивают её, а я ничего не сделал. Я пью, чтобы заглушить их, но они возвращаются, как тени, что цепляются за мои пятки. Я пьяный, сломленный, и каждый глоток — это попытка утопить её лицо, её голос, её обвинение: Ты бросил меня, Джим.       Бар гудит, но я слышу только своё дыхание — хриплое, рваное, как у загнанного зверя. Кто-то смеётся за соседним столом, кто-то выкрикивает тост, но их голоса — как шум в пустоте. Я смотрю на разбитый стакан в своей руке, на кровь, что сочится из пальца, где осколок вонзился в кожу. Кровь, — думаю я, и в моей голове вспыхивает Тарсонис, кровь на улицах, кровь на её руках, когда она исчезла в темноте. Я сжимаю кулак, и боль — единственное, что напоминает мне, что я ещё жив.       — Эй, герой! — хриплый голос разрывает мои мысли, как выстрел. Я поднимаю глаза и вижу его — здоровенного наёмника, чья кожа покрыта татуировками, как карта его грехов. Он стоит у моего стола, его ухмылка — как вызов, а в глазах — насмешка.       — Это ж ты, Рейнор, да? Тот, что бросил свою рыжую на Тарсонисе?       Её имя в его грязном рту — как оскорбление, как удар. Моя кровь закипает, и я чувствую, как зверь внутри меня рвётся наружу. Сара. Я не герой. Но я всё ещё могу заставить его замолчать. Бар «Последний Шанс» — это дыра, где свет гаснет, как надежда, а воздух пропитан вонью пролитого пойла, пота и дешёвых духов. «Приют Моргана», ржавая станция, собранная из обломков старых кораблей, скрипит, как старый ковбой, что кашляет перед смертью. Тусклые неоновые лампы мигают над головой, отбрасывая пятна света на липкий пол, покрытый пятнами, которые могли быть пивом, кровью или чем-то похуже. Вокруг — сброд сектора Копрулу: наёмники с глазами, пустыми, как космос, контрабандисты, шепчущиеся в углах, и проститутки, чьи улыбки фальшивы, как кредиты, что они просят. Гул их голосов, звяканье стаканов, хриплый смех — всё это тонет в моей голове, где звучит только одно имя. Сара.       Мой стакан треснул, осколок врезался в ладонь, и кровь капает на стол, смешиваясь с мутной бурдой, что я пил. Я только что видел её — её рыжие волосы, её зелёные глаза, её улыбку — на сцене, в танцовщице, что оказалась чужой. Моя грудь сжимается, как будто кто-то затянул петлю, и я чувствую, как её призрак смотрит на меня из темноты. Ты бросил меня, Джим. Я сжимаю кулак, кровь сочится между пальцев, но боль в руке — ничто по сравнению с той, что разрывает меня изнутри. Тарсонис всё ещё горит в моей памяти: крики, дым, когти зерг, что утащили её в ад. Я пьяный, сломленный, и каждый глоток — это попытка утопить её лицо.       — Эй, герой! — хриплый голос, как выстрел, разрывает мои мысли. Я поднимаю глаза и вижу его — здоровенного наёмника-кел-морийца, чья туша заслоняет свет. Его кожа покрыта татуировками — черепа, цепи, змеи, что извиваются, как его ухмылка. Он подсаживается ко мне, его стул скрипит под весом, и я чувствую запах его дыхания — смесь табака, виски и наглости.        — Это ж ты, Рейнор, да? Тот самый герой Тарсониса! — Его голос сочится ядом, а глаза блестят, как у койота, что почуял добычу.       — Тот, что бросил свою рыжую ведьму на съедение зергам!       Её имя в его грязном рту — как пощёчина. Моя кровь закипает, и я чувствую, как зверь внутри меня рвётся наружу. Сара. Я медленно поднимаю голову, мои глаза встречаются с его, и в них — не человек, а тень, что хочет боли. Моя рука дрожит, кровь капает на стол, но я не чувствую её. Я чувствую только ярость, что пылает, как пожар на Мар-Саре.       — Повтори, — говорю я, и мой голос — как рык, низкий, опасный, как предгрозовой ветер.       — Повтори, что ты сказал.       Наёмник смеётся, его жёлтые зубы блестят в тусклом свете, и он наклоняется ближе, его дыхание — как выхлоп старого танка. Бар затихает, все глаза на нас, но мне плевать. Я слышу только её имя, повторяющееся в моей голове, и его ухмылку, что режет меня, как нож.       — Я сказал, — цедит он, и каждое слово — как удар, — что ты бросил свою рыжую ведьму, Керриган, на Тарсонисе, пока зерг рвали её на куски. Герой, говоришь? Да ты просто трус, Рейнор. Мир сужается до его лица, до его ухмылки, до её имени, что он посмел тронуть. Сара. Моя рука сжимается в кулак, и я чувствую, как кости трещат — мои или его, уже не важно. Я встаю, стул падает с грохотом, как выстрел, и бар замирает, как перед дуэлью. Моя кровь стучит в висках, и я вижу её — её зелёные глаза, её улыбку, её кровь на улицах Тарсониса. Я не герой, — думаю я, и мой кулак летит вперёд, как пуля.        — Но я заставлю тебя заткнуться.       Мой удар попадает ему в челюсть, и хруст костей — как музыка. Он отшатывается, но я не останавливаюсь. Я бью снова, и снова, и каждый удар — это крик, что я сдерживал месяцами. Сара. Его кровь брызжет на стол, на пол, смешиваясь с моими сбитыми костяшками. Бар взрывается криками, кто-то орёт, чтобы я остановился, но я не слышу. Я вижу только её лицо и его ухмылку, что я хочу стереть. Наёмник пытается встать, его рука тянется к ножу на поясе, но я хватаю его за ворот и бью его головой о стол. Хруст, кровь, выбитый зуб катится по полу, как монета. Я не герой. Я зверь.       — Назови её ещё раз, — рычу я, и мой голос — как раскат грома.       — Назови её, и я размажу тебя по этому проклятому бару!       Он хрипит, кровь течёт из его рта, но в его глазах всё ещё горит наглость. Он сплёвывает, и красная слюна пачкает мой ботинок. Ошибка, — думаю я, и мой кулак снова летит вперёд. Я не вижу бар, не вижу людей, не вижу ничего, кроме её лица и своей вины. Сара. Я бью, и мир становится красным. Бар «Последний Шанс» — это дыра, где надежда умирает, а свет гаснет под тусклыми неоновыми лампами, что мигают, как умирающие звёзды. «Приют Моргана», ржавая станция, собранная из обломков старых кораблей, скрипит, как гроб, готовый развалиться. Воздух тяжёлый, пропитанный вонью пролитого пива, пота и дешёвых духов, что цепляются к горлу, как дым. Вокруг — сброд сектора Копрулу: наёмники с пустыми глазами, контрабандисты, шепчущиеся в углах, и проститутки, чьи фальшивые улыбки тонут в полумраке. Но я не вижу их. Мой мир — это кровь, что стучит в висках, и её имя, что горит в моей голове. Сара.       Наёмник-кел-мориец, здоровенный ублюдок с татуировками, что извиваются по его коже, как змеи, только что плюнул мне в ботинок, хрипя сквозь кровь, что течёт из его рта. Его слова — «ты бросил свою рыжую ведьму на съедение зергам» — всё ещё звенят в моих ушах, как выстрелы. Моя рука сжимает его ворот, и я чувствую, как ткань трещит под моими пальцами. Я не герой. Я не маршал. Я зверь, и этот зверь хочет крови.       — Назови её ещё раз, — рычу я, и мой голос — как раскат грома в пустыне Мар-Сары. Его глаза, мутные от боли, всё ещё блестят наглостью, и это поджигает меня, как искра в веспеновом облаке. Я не жду ответа. Мой кулак врезается в его челюсть, и хруст костей — как музыка, что заглушает её голос в моей голове. Сара. Он отшатывается, но я не даю ему упасть. Я хватаю его за волосы, его череп — как камень в моей руке, — и с силой бью его лицом о стол. Липкий деревянный стол трещит, кровь брызжет, как краска, и его зубы — жёлтые, кривые — катятся по полу, как монеты.       Бар взрывается криками, кто-то орёт, чтобы я остановился, но их голоса — как шум в пустоте. Я вижу только его лицо, его ухмылку, что посмела тронуть её имя. Я бью снова, мой ботинок врезается в его рёбра, и я слышу, как они ломаются с влажным хрустом, как сухие ветки под ногами. Он хрипит, кровь пузырится на его губах, но я не останавливаюсь. Сара. Её зелёные глаза, её улыбка, её кровь на улицах Тарсониса — всё это вспыхивает передо мной, и каждый удар — это попытка заглушить вину, что разрывает меня изнутри. Я хватаю его за горло, мои пальцы сжимаются, и его глаза закатываются, но я не отпускаю. Ты не сможешь вернуть её, Джим, — шепчет голос в моей голове, но я не слушаю. Я бью.       Моя рука — в крови, моей и его, сбитые костяшки горят, как раскалённый металл, но боль — это единственное, что напоминает мне, что я ещё жив. Его тело обмякает, но я всё ещё бью, его голова ударяется о пол с глухим стуком, и кровь растекается по грязным доскам, как лужа после дождя. Бар вокруг меня — как ад, полный криков, топота, звяканья опрокинутых стаканов, но я не вижу, не слышу. Я вижу только её. Сара. Я оставил её. Я бросил её. И этот ублюдок заплатит за то, что напомнил мне об этом.       — Джим! — чей-то голос, резкий, как выстрел, пробивается сквозь пелену ярости. Я не реагирую. Мой кулак замахивается снова, но чья-то рука хватает меня за плечо, сильная, как стальной трос, и тянет назад. Я оборачиваюсь, готовый ударить, и вижу Вэнса. Его лицо — смесь гнева и боли, его тёмные глаза смотрят на меня, как на чужака.       — Хватит, Джим! Ты убьёшь его!       Я рычу, пытаясь вырваться, но Вэнс держит крепко, его пальцы впиваются в моё плечо. Наёмник лежит на полу, его лицо — месиво из крови и синяков, грудь едва поднимается. Бар затихает, все смотрят на меня, и в их глазах — страх, отвращение, любопытство. Я тяжело дышу, моя грудь вздымается, как у загнанного зверя, и я чувствую, как кровь стекает по моим пальцам, капает на пол. Я не герой, — думаю я, и её лицо снова вспыхивает передо мной. Я сломлен.       — Джим, — повторяет Вэнс, его голос тише, но твёрже.        — Это не ты. Пойдём.       Я смотрю на него, на его лицо, и вижу в его глазах не осуждение, а боль. Он знает. Он знает, что я тону, и всё ещё пытается меня вытащить. Я сплёвываю на пол, кровь и слюна смешиваются с грязью, и позволяю ему увести меня. Но её имя — Сара — всё ещё горит в моей голове, и я знаю, что этот огонь не потушить.       От первого лица Кэйлен Вэнс Бар «Последний Шанс» — это клоака, где свет умирает под тусклыми неонами, а воздух пропитан вонью пролитого пива, пота и дешёвых духов, что цепляются к горлу, как дым пожара. «Приют Моргана», ржавая станция, собранная из обломков старых кораблей, скрипит, как старый саркофаг, готовый развалиться под тяжестью грехов своих обитателей. Пол липкий, покрыт пятнами, что могли быть кровью, пивом или чем-то похуже, а стены — ржавые, с облупившейся краской — хранят следы старых драк и отчаяния. Вокруг — сброд сектора Копрулу: наёмники с пустыми глазами, контрабандисты, шепчущиеся о грязных сделках, и проститутки, чьи улыбки — как маски, скрывающие усталость. Но сейчас бар — это арена, где мой командир, Джим Рейнор, превратился в зверя.       Я врываюсь в бар вместе с Лилией, её шаги за моей спиной — быстрые, лёгкие, как у кошки, готовой к прыжку. Шум толпы бьёт по ушам: крики, топот, звяканье опрокинутых стаканов. Запах крови и пота режет нос, и я вижу его — Джима, стоящего над телом наёмника-кел-морийца, что лежит на полу, как сломанная машина. Его лицо — месиво из крови и синяков, рёбра, наверное, переломаны, а зубы разбросаны по полу, как монеты. Джим тяжело дышит, его грудь вздымается, как у загнанного зверя, а кулаки, сбитые в кровь, всё ещё сжаты, готовые бить. Его глаза — не те, что я знал. Это не глаза маршала, не глаза героя. Это глаза человека, которого сломала война.       — Джим! — кричу я, и мой голос рвётся сквозь гул бара, как выстрел. Он не реагирует, его кулак замахивается снова, и я бросаюсь вперёд, мои ботинки скользят по липкому полу. Я хватаю его за плечо, мои пальцы впиваются в его куртку, и тяну назад с такой силой, что чувствую, как мышцы горят.        — Хватит, Джим! Ты убьёшь его!       Он рычит, пытаясь вырваться, его тело — как стальной трос, натянутый до предела. Его глаза, мутные от алкоголя и ярости, встречаются с моими, и я вижу в них пустоту, как в космосе за иллюминатором. Лилия подбегает с другой стороны, её руки — тонкие, но сильные — хватают его за второе плечо, и мы вместе оттаскиваем его от наёмника. Толпа вокруг нас гудит, кто-то смеётся, кто-то орёт, но я не слышу их. Я вижу только Джима — моего командира, моего друга, — который тонет в своём собственном аду.       — Джим, хватит! — повторяю я, и мой голос дрожит, не от страха, а от боли. — Это уже не ты! Он дёргается, как будто мои слова — это удар, и его взгляд, полный ярости, смягчается на мгновение. Он смотрит на меня, и я вижу, как его грудь вздымается, как кровь капает с его сбитых костяшек на пол. Он не герой, — думаю я, и моё сердце сжимается. Он сломлен. Я помню Джима на Мар-Саре — уверенного, с тёплой улыбкой, что могла поднять нас всех. Теперь передо мной — тень того человека, пропитанная виски и виной. Сара, — мелькает в моей голове, и я знаю, что её призрак стоит между нами, как стена.       — Отпусти, Вэнс, — хрипит он, его голос — как ржавый металл, грубый, надломленный. Он пытается вырваться, но я держу крепко, мои пальцы впиваются в его плечо, как будто я могу удержать его не только от драки, но и от пропасти, в которую он падает.       — Нет, Джим, — говорю я, и мой голос твёрже, чем я ожидал.       — Ты не сделаешь это. Не здесь. Не сейчас.       — Я смотрю на него, и мои глаза — как зеркало, в котором он видит свою сломленность.       — Ты нужен нам. Не этому бару, не этому ублюдку на полу. Нам. «Рейдерам».       Лилия отпускает его плечо, но её взгляд — острый, как лезвие — прикован к Джиму. Она молчит, но её молчание — как укор. Её короткие чёрные волосы прилипли к вискам от пота, а в её глазах — та же боль, что и в моих. Мы теряем его, — думаю я, и эта мысль — как нож в груди. Бар гудит, толпа возвращается к своим стаканам, но я чувствую их взгляды, их шепотки. «Герой Тарсониса», — шипят они, и я знаю, что Джим слышит это. Он слышит всё.       — Пошли, — говорю я, и мой голос — как приказ, хотя я не уверен, что он послушает. Я тяну его к выходу, мои ботинки скользят по липкому полу, а Лилия идёт рядом, её рука на рукояти пистолета, готовая к любым неприятностям. Джим не сопротивляется, но его шаги тяжёлые, как будто он несёт на плечах весь Тарсонис. Я смотрю на него, на его сбитые костяшки, на кровь, что капает с его руки, и думаю: Я не дам тебе утонуть, Джим. Не сегодня.       Мы выходим из бара, и холодный, металлический воздух станции бьёт в лицо, как пощёчина. «Приют Моргана» скрипит вокруг нас, а за иллюминатором — звёзды, холодные и равнодушные. Я знаю, что Джим видит её в каждой из них. И я знаю, что мне придётся бороться не только с врагами, но и с его демонами.       От первого лица Джеймса Рейнора Коридоры «Гипериона» пахнут металлом, машинным маслом и чем-то ещё — усталостью, что въелась в стальные стены, как ржавчина. Корабль гудит, его двигатели ворчат, как старый пёс, готовый вот-вот заглохнуть. Свет в медицинском отсеке тусклый, лампы мигают, отбрасывая резкие тени на серые переборки, покрытые царапинами и следами старых сварочных швов. Я сижу на холодной койке, мои руки — в крови, сбитые костяшки горят, как будто я бил не наёмника, а раскалённый металл. Мэтт Хорнер стоит передо мной, его лицо — как карта тревоги, с глубокими морщинами, которых я не замечал ещё год назад. Его форма, выцветшая, но аккуратно застёгнутая, выдаёт в нём человека, который всё ещё держится за порядок, даже когда мир вокруг рушится. Он молча обрабатывает мои раны, промывая их антисептиком, что жжёт, как дешёвое пойло из бара «Последний Шанс».       Я смотрю на свои руки, на кровь — мою и того ублюдка, которого я чуть не прикончил. Пальцы дрожат, не от боли, а от чего-то глубже, что я не могу назвать. Сара. Её имя — как пуля, что застряла в моём сердце. Я вижу её лицо в каждом отражении, в каждом тёмном углу, и даже здесь, на «Гиперионе», она преследует меня. Тарсонис всё ещё горит в моей голове: крики, дым, когти зерг, что утащили её в ад. Я бросил её. И каждый удар, что я нанёс в том баре, был попыткой заглушить эту вину, но она всё ещё здесь, как тень, что цепляется за мои пятки.       Мэтт бросает окровавленную тряпку в лоток и смотрит на меня. Его глаза, голубые, как небо Мар-Сары, которое я уже не увижу, полны усталости и чего-то ещё — надежды, что не хочет умирать. Он вытирает руки о полотенце, его движения точные, как у пилота за штурвалом, и я знаю, что он собирается сказать что-то, что мне не понравится.       — Джим, так не может продолжаться, — говорит он, и его голос — усталый, но прямой, как выстрел из револьвера.       — Ты напился, опять подрался, чуть не убил человека. Мы не можем терять тебя. Не так.       Я отворачиваюсь, мой взгляд падает на стену, где царапины образуют узор, похожий на звёзды. Ты не понимаешь, Мэтт, — думаю я, но молчу. Как я могу объяснить ему, что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её? Что каждый глоток виски — это попытка утопить её голос, что шепчет: Ты бросил меня, Джим? Я сжимаю кулак, и боль в костяшках — как напоминание, что я ещё жив, хотя иногда мне кажется, что лучше бы не был.       — Я в порядке, Мэтт, — лгу я, и мой голос хрипит, как ржавый двигатель.       — Просто… тот ублюдок сказал не то, что нужно.       Мэтт качает головой, его губы сжимаются в тонкую линию. Он садится на стул напротив, его руки ложатся на колени, как будто он пытается удержать себя от того, чтобы встряхнуть меня.       — Это не про того наёмника, Джим, — говорит он, и его голос становится тише, но твёрже.       — Это про тебя. Ты тонешь, и мы все это видим. Вэнс, Лилия, я — мы пытаемся держать этот корабль на плаву, но без тебя, без настоящего тебя, мы не справимся. — Он делает паузу, и его глаза встречаются с моими, как будто он ищет того Джима, который был маршалом, который вёл людей за собой.       — У нас заканчиваются припасы. Еда, топливо, запчасти — всё на исходе. Нам нужен контракт. И нам нужен командир, а не пьяница.       Его слова — как удар в грудь, и я чувствую, как ярость снова вспыхивает, но она быстро гаснет, оставляя только пустоту. Он прав, — думаю я, и эта мысль — как кислота, что разъедает меня изнутри. Я смотрю на свои руки, на кровь, что запеклась под ногтями, и вижу её лицо. Сара. Я не могу быть тем командиром, которого он хочет. Не теперь. Но я не могу и бросить их, как бросил её. Я сжимаю кулак, и боль в костяшках — как якорь, что держит меня здесь.       — Контракт, говоришь? — цежу я, и мой голос — как скрип ржавых петель.       — И где, чёрт возьми, мы найдём работу в этой дыре? Доминион дышит нам в затылок, а зерг… — Я замолкаю, потому что её имя снова вспыхивает в моей голове, и я не могу его произнести.        — Мы на мели, Мэтт. Что ты хочешь от меня?       Он наклоняется ближе, его лицо — смесь усталости и упрямства, которое я всегда в нём уважал.       — Я хочу, чтобы ты вернулся, Джим, — говорит он, и его голос — как луч света в этой тьме.        — Ты наш командир. «Рейдеры» держатся за тебя. Вэнс, Лилия, даже те новички, что едва знают, как держать винтовку, — они верят в тебя. Но если ты продолжишь так, мы все сгинем. — Он делает паузу, и его глаза блестят, как будто он сдерживает слёзы.       — Ты нужен нам, Джим. Не ей. Ей уже не поможешь.       Её имя, даже не произнесённое, бьёт меня, как пуля. Я отворачиваюсь, мой взгляд падает на иллюминатор, где звёзды — холодные, равнодушные — смотрят на нас, как судьи. Сара. Я знаю, что он прав, но правда — это нож, что режет глубже, чем я могу вынести. Я киваю, не глядя на него, и мои пальцы сжимают край койки, металл холодит кожу.       — Найди мне контракт, Мэтт, — говорю я, и мой голос — как шёпот в пустоте.       — Я… я попробую.       Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах искру надежды, но она тонет в его усталости. Он встаёт, его шаги гулко отдаются в отсеке, и я слышу, как он уходит, оставляя меня одного с моими демонами. «Гиперион» гудит вокруг меня, как живое существо, и я знаю, что этот корабль — всё, что у меня осталось. Но её лицо — Сара — всё ещё горит в моей голове, и я не уверен, смогу ли я быть тем, кем они хотят меня видеть.

Часть II: Сделка с Тенью

Моя голова раскалывается, как будто кто-то вбил в неё гвоздь размером с танк «Осада». Похмелье — это не просто боль, это как будто весь сектор Копрулу решил устроить вечеринку в моём черепе. Я сижу в каюте на «Гиперионе», окружённый тусклым светом ламп, что жужжат, как рой зерглингов. Стены каюты — серый металл, покрытый царапинами и пятнами ржавчины, пахнут машинным маслом и усталостью. Мой стол завален пустыми бутылками, обрывками карт и старым револьвером, который я не чистил с Тарсониса. Кровь на моих костяшках запеклась, и каждый раз, когда я сжимаю кулак, раны трескаются, напоминая о вчерашней драке в баре «Последний Шанс». Сара. Её имя — как раскалённый уголь в груди, и я отгоняю его, как всегда, глотком воды из мятой фляги. Воды, а не виски. Пока.       Голографический экран на столе оживает с резким писком, и я морщусь, как от выстрела. Мигающий индикатор вызова — как насмешка, и я почти готов разбить его кулаком, но Мэтт вчера был прав: нам нужен контракт, или «Гиперион» станет просто грудой металлолома. Я потираю виски, пытаясь прогнать туман в голове, и нажимаю кнопку приёма. Экран оживает, его голубое свечение режет глаза, и передо мной появляется фигура — закутанная в тёмный плащ, лицо скрыто тенью, как будто кто-то вырезал его из космоса. Только глаза — холодные, серые, как сталь — блестят в темноте, и от них у меня по спине бегут мурашки. Кто ты, чёрт возьми? — думаю я, но молчу, потому что знаю: такие типы не любят, когда их перебивают.       — Джим Рейнор, — голос из голограммы — низкий, хриплый, с металлическим оттенком, как будто проходит через фильтр.       — У меня есть предложение.       Я откидываюсь на спинку стула, скрипящего под моим весом, и скрещиваю руки на груди. Мои костяшки ноют, но я не показываю этого. Вместо этого я ухмыляюсь, хотя ухмылка выходит кривой, как мой моральный компас.       — Предложение, говоришь? — цежу я, и мой голос звучит так, будто я проглотил песок с Мар-Сары.       — А я думал, что такие, как ты, просто раздают кредиты за красивые глаза. Кто ты такой, и чего хочешь?       Фигура не двигается, но я чувствую, как её взгляд впивается в меня, как лазер. Этот тип знает больше, чем говорит, — думаю я, и мои пальцы инстинктивно касаются револьвера на столе. Не то чтобы я собираюсь стрелять в голограмму, но старые привычки умирают тяжело.       — Моё имя не имеет значения, — отвечает он, и его голос — как холодный ветер в пустыне.       — Но твоя репутация, Рейнор, говорит за тебя. «Рейдеры» — лучшие в этом секторе для грязной работы. Мне нужно, чтобы вы кое-что забрали для меня.       Я прищуриваюсь, чувствуя, как похмелье отступает под напором адреналина. Грязная работа. Это мы умеем. Но такие, как он — тени в плащах, что прячут лица, — всегда приносят проблемы, которые пахнут хуже, чем бар на «Приюте Моргана».       — И что за «кое-что»? — спрашиваю я, стараясь звучать небрежно, хотя в груди уже загорается искра любопытства.       — И сколько это будет стоить?       Фигура наклоняется чуть ближе, и её глаза — эти стальные точки — блестят ярче.       — Контейнеры с веспен-газом, — говорит он, и каждое слово — как удар молота.       — Заброшенный аванпост Конфедерации. На Чаре.       Я замираю. Чар. Это слово — как удар в челюсть. Чар — это не просто планета. Это ад, где зерг правят, как демоны, где земля горит, а воздух пропитан серой. Я был там. Я видел, что они сделали с ней. И с ней. Сара. Её имя вспыхивает в моей голове, и я сжимаю кулак, чувствуя, как раны на костяшках трескаются, а кровь снова сочится. Я пытаюсь дышать ровно, но моё сердце стучит, как двигатель «Гипериона» перед варп-прыжком.       — Чар? — переспрашиваю я, и мой голос дрожит, несмотря на все усилия.       — Ты серьёзно? Это могила, приятель. Даже Доминион туда не суётся.       — Именно поэтому я обращаюсь к тебе, — отвечает он, и в его голосе — тень насмешки.       — У тебя есть репутация человека, который берётся за невозможное. И я готов хорошо заплатить. Кредиты, запчасти для твоего корабля, координаты склада с оборудованием. Назови цену, Рейнор.       Я смотрю на него, на эту тень в плаще, и чувствую, как внутри меня борются два зверя: один хочет сказать ему, чтобы он засунул свои кредиты в реактор, а другой — тот, что помнит пустые трюмы «Гипериона» и голодные лица экипажа — говорит мне слушать. Мы на мели, — думаю я, и образ Сары, её зелёных глаз, снова вспыхивает передо мной. Я не могу её вернуть, но я могу спасти их. Я откашляюсь, пытаясь прогнать ком в горле, и наклоняюсь ближе к экрану.       — Назови сумму, — говорю я, и мой голос твёрже, чем я ожидал.       — И объясни, почему именно Чар. Что ты недоговариваешь?       Фигура молчит, её глаза блестят, как звёзды за иллюминатором, и я знаю, что этот разговор только начинается. Кто ты, чёрт возьми? — думаю я, но в глубине души я уже знаю: этот контракт — как билет в ад, и я, похоже, уже согласился на поездку. Каюта «Гипериона» — это ржавый гроб, где стены скрипят, как кости старого корабля, а воздух пропитан запахом металла и машинного масла. Тусклый свет лампы над моим столом мигает, отбрасывая резкие тени на заваленный хламом стол: пустые бутылки, обрывки карт, мой старый револьвер, покрытый пылью, как мои воспоминания. Мои костяшки всё ещё ноют после драки в баре «Последний Шанс», кровь запеклась, и каждый раз, когда я сжимаю кулак, раны трескаются, напоминая о том, что я чуть не прикончил того ублюдка. Похмелье бьёт по вискам, как молот, но я заставляю себя сидеть прямо, глядя на голографический экран, где фигура в плаще — тень с холодными, стальными глазами — ждёт моего ответа. Его слова всё ещё висят в воздухе, как дым: Контейнеры с веспен-газом. Заброшенный аванпост Конфедерации. На Чаре. Чар. Это слово — как нож, что вонзается в грудь. Сара. Я прогоняю её лицо из своей головы, но оно возвращается, как всегда.       — Назови сумму, — повторяю я, и мой голос звучит, как ржавый металл, грубый и усталый. — И объясни, почему именно Чар. Что ты недоговариваешь?       Фигура в голограмме не двигается, но её глаза — эти серые точки, что блестят, как звёзды в пустоте, — впиваются в меня, как будто видят всё: мою вину, мой страх, мою сломленность. Кто ты, чёрт возьми? — думаю я, но молчу, потому что знаю: такие, как он, не любят лишних вопросов. Его голос — низкий, с металлическим оттенком, как будто он говорит через маску, — режет тишину каюты.       — Пятьдесят миллионов кредитов, — говорит он, и я чувствую, как мои брови ползут вверх. Это не просто сумма — это целое состояние, достаточно, чтобы держать «Гиперион» на плаву годами.       — Плюс координаты склада с запчастями для твоего корабля. Реакторные катушки, топливные элементы, всё, что нужно, чтобы твой металлолом снова летал, как надо.       Я откидываюсь на спинку стула, и он скрипит, как будто жалуется на мой вес. Пятьдесят миллионов. Это как выстрел веспена в вену. Но Чар… Чар — это не просто планета. Это родной мир зерг, где земля горит, воздух пропитан серой, а каждый шаг — это игра в русскую рулетку с когтями и зубами. Я был там. Я видел, как зерг рвут всё живое, как они утащили её. Сара. Моя рука инстинктивно сжимается в кулак, и боль в костяшках — как напоминание, что я не могу сбежать от прошлого. Но запчасти… «Гиперион» на последнем издыхании. Реактор кашляет, топливо на исходе, а половина систем держится на честном слове и скотче. Без запчастей мы — мёртвый груз, и Доминион найдёт нас раньше, чем мы успеем сказать «зерг».       — Чар — это самоубийство, — говорю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрдо.       — Даже Доминион не суётся туда. Почему именно этот аванпост? Что в этих контейнерах, кроме веспена?       Фигура в плаще молчит, и её молчание — как холодный ветер, что пробирает до костей. Я чувствую, как пот стекает по моему виску, несмотря на прохладу каюты. Он что-то скрывает, — думаю я, и мои пальцы касаются револьвера на столе, хотя стрелять в голограмму так же бессмысленно, как в призрак Сары. Наконец, он отвечает, и его голос — как лезвие, что скользит по краю.       — Веспен — это всё, что тебе нужно знать, — говорит он.       — Аванпост заброшен, но охраняется. Зерг. Возможно, что-то ещё. Но ты, Рейнор, известен тем, что берёшься за невозможное. Или я ошибся в тебе?       Его слова — как вызов, и я чувствую, как во мне загорается искра. Не надежда, нет. Ярость. Упрямство. То, что держало меня в живых, когда всё остальное умерло. Он знает, как меня зацепить, — думаю я, и это бесит ещё больше. Я наклоняюсь ближе к экрану, мои глаза встречаются с его, и я ухмыляюсь, хотя ухмылка выходит горькой, как пойло в баре.       — Ты не ошибся, — цежу я.       — Но если это ловушка, приятель, я найду тебя. И тогда никакой плащ тебя не спасёт.       Фигура не отвечает, но её глаза блестят, как будто она смеётся. Или оценивает, — мелькает в моей голове. Экран мигает, и голограмма исчезает, оставляя меня одного в каюте. Тишина давит, только гул двигателей «Гипериона» напоминает, что я ещё на плаву. Я смотрю на свои руки, на сбитые костяшки, и думаю о Чаре. О зерг. О ней. Сара. Это самоубийство, но без этих кредитов и запчастей мы всё равно мертвецы. Я встаю, и стул скрипит, как мой собственный моральный компас. Пора собирать экипаж, — думаю я, и в груди загорается что-то, похожее на решимость. Или на отчаяние. В такие времена их трудно различить.       От первого лица Кэйлен Вэнс Командный отсек «Гипериона» — это сердце корабля, но сейчас оно больше похоже на ржавую консервную банку, готовую развалиться. Стены, покрытые облупившейся краской и следами старых сварочных швов, пахнут металлом и усталостью. Тусклый свет ламп отбрасывает длинные тени на металлический пол, где царапины и вмятины рассказывают историю наших скитаний. Экраны на стенах мигают, показывая данные о состоянии корабля: топливо на минимуме, реактор кашляет, как старый шахтёр, а запасы еды тают быстрее, чем мои надежды. Я стою у стола, мои руки упираются в холодный металл, и чувствую, как напряжение в комнате давит, как гравитация Чара. Экипаж собрался вокруг: Лилия, чьи короткие чёрные волосы прилипли к вискам от пота, её глаза — как лезвия, готовые резать правду; Мэтт Хорнер, чья выцветшая форма всё ещё держит фасон, несмотря на усталость в его взгляде; и остальные — наши «Рейдеры», измотанные, но всё ещё верящие в нас. В центре — Джим Рейнор, наш командир, чьи сбитые костяшки всё ещё в бинтах после драки в баре «Последний Шанс». Его глаза — мутные, как бурда, что он пил, — но в них горит что-то, чего я не видел с Тарсониса. Решимость. Или безумие.       Джим стоит у голографического проектора, его пальцы барабанят по столу, и я вижу, как он пытается держать себя в руках. Похмелье всё ещё цепляется за него, как тень, но он старается выглядеть командиром. Я знаю, что он собирается сказать, и мой желудок сжимается, как будто я проглотил свинец. Чар. Это слово, которое он обронил, когда вернулся из своей каюты, всё ещё висит в воздухе, как запах серы. Я хочу верить, что он шутит, но Джим не из тех, кто шутит о смерти.       — Слушайте, — начинает он, и его голос хриплый, как ржавый металл, но твёрдый, как клинок.       — Мы получили контракт. Веспен-газ, заброшенный аванпост Конфедерации. Пятьдесят миллионов кредитов и координаты склада с запчастями для «Гипериона». — Он делает паузу, его взгляд скользит по нам, и я вижу, как он сжимает кулак, бинты на костяшках темнеют от крови.       — Мы летим на Чар.       Комната замирает. Тишина — как выстрел, что ещё не прозвучал. Я чувствую, как кровь стынет в моих жилах. Чар. Родной мир зерг, где земля — это лава, воздух — яд, а каждый шаг — это игра с когтями и зубами. Я был там. Я видел, что они сделали с ней. С ней. Сара. Её имя вспыхивает в моей голове, и я знаю, что Джим думает о том же. Его глаза — как зеркало, где я вижу его вину, его боль. Но это не повод вести нас в могилу.       — Чар? — Лилия первая разрывает тишину, её голос — как лезвие, острый и холодный. Она шагает вперёд, её руки скрещены на груди, и её взгляд буравит Джима.       — Это могила, Джим! Ты серьёзно хочешь рисковать нашими людьми ради газа? Ради какого-то тени в плаще, который, скорее всего, подставит нас?       Я чувствую, как её слова эхом отдаются в моей груди. Она права. Я смотрю на Джима, и его лицо — как камень, но я вижу, как его губы дрожат, как будто он сдерживает бурю. Он знает, — думаю я. Он знает, что это безумие. Но я также знаю, почему он это делает. Пустые трюмы, голодные лица, «Гиперион», который разваливается на части. Мы на мели, и Доминион дышит нам в затылок. Но Чар? Это не контракт. Это смертный приговор.       — Лилия права, — говорю я, и мой голос звучит громче, чем я ожидал. Я шагаю вперёд, становясь рядом с ней, и чувствую, как взгляды экипажа впиваются в меня.        — Чар — это не просто риск. Это самоубийство. Мы не можем рисковать людьми ради этого.       — Я смотрю на Джима, и мои глаза — как мольба.       — Джим, ты сам был там. Ты знаешь, что это за место. Мы потеряем всё.       Джим смотрит на меня, и в его взгляде — смесь гнева и боли, как будто я ударил его. Его кулак сжимается, бинты трещат, и я вижу, как он борется с собой. Сара, — думаю я, и знаю, что её тень стоит между нами. Он делает шаг вперёд, его голос — как рык, низкий и опасный.       — А что ты предлагаешь, Вэнс? — цедит он, и каждое слово — как удар.        — Сидеть здесь и ждать, пока Доминион нас найдёт? Пока «Гиперион» не заглохнет, а мы не сдохнем от голода? — Он обводит взглядом экипаж, и его глаза горят, как угли. — Это наш шанс. Пятьдесят миллионов кредитов. Запчасти. Мы можем выжить. Или вы хотите просто сдаться?       Лилия фыркает, её лицо — маска презрения, но я вижу, как её руки дрожат. Она боится, как и я. Как и все мы.       — Выжить? — бросает она, и её голос режет, как нож.        — Это не выживание, Джим. Это прыжок в пасть зерг. Ты хочешь, чтобы мы все умерли за твою вину? — Она делает паузу, и её слова — как яд, что капает в тишину.        — За неё?       Я вижу, как Джим замирает, его лицо бледнеет, как будто она ударила его в сердце. Сара. Её имя повисает в воздухе, как призрак, и я чувствую, как моя грудь сжимается. Я хочу крикнуть, остановить это, но Лилия уже сказала то, что мы все думаем. Джим сжимает кулаки, его глаза — как буря, и я знаю, что он на грани. Раскол в команде — как трещина в корпусе корабля, и если мы не остановимся, мы все утонем.       — Хватит, — говорю я, и мой голос дрожит, но я заставляю себя стоять прямо.        — Джим, мы с тобой. Но Чар… — Я делаю паузу, мои глаза встречаются с его, и я вижу в них ту же боль, что и в своих.        — Мы должны найти другой способ.       Но я знаю, что другого способа нет. И Джим знает это тоже. «Гиперион» гудит вокруг нас, его двигатели ворчат, как старый зверь, и я чувствую, как время утекает, как песок. Мы на грани, — думаю я, и моё сердце стучит, как барабан. И Джим уведёт нас в ад, если мы не найдём способ его остановить.       От первого лица Джеймса Рейнора Командный отсек «Гипериона» — это ржавое сердце корабля, где стены, покрытые шрамами сварки и облупившейся краской, пахнут металлом и отчаянием. Тусклые лампы мигают, отбрасывая резкие тени на металлический пол, где каждая вмятина — это память о наших скитаниях. Экраны на стенах показывают безжалостные цифры: топливо на нуле, реактор на последнем издыхании, запасы еды — как песок, что утекает сквозь пальцы. Воздух тяжёлый, пропитанный напряжением, и я чувствую, как он давит на меня, как гравитация Чара. Экипаж смотрит на меня — Мэтт Хорнер, чья выцветшая форма держит остатки былой чести; Лилия, чьи глаза режут, как лезвия; Вэнс, мой лейтенант, чьё лицо — смесь боли и верности; и остальные «Рейдеры», измотанные, но всё ещё здесь. Их взгляды — как гири на моих плечах, и я знаю, что они ждут от меня чуда. Но чудес не бывает. Не в секторе Копрулу.       Лилия только что бросила мне в лицо правду, назвав Чар могилой, а Вэнс поддержал её, его голос дрожал, как будто он пытался вытащить меня из пропасти. Они правы. Чар — это ад, где зерг рвут всё живое, где земля горит, а воздух пропитан серой. Я был там. Я видел, как они утащили её. Сара. Её имя — как раскалённый гвоздь в моём сердце, и я сжимаю кулак, чувствуя, как бинты на костяшках трещат, а раны снова кровоточат. Они думают, что я веду их в смерть из-за вины. Может, они и правы. Но я знаю одно: без этого контракта — без веспена, без запчастей — мы уже мертвецы. Доминион найдёт нас, или «Гиперион» заглохнет, и мы сдохнем от голода, глядя на звёзды, что не дают ответов. Я встаю, мой стул скрипит, как ржавый сустав, и я обвожу экипаж взглядом. Мои глаза горят, не от надежды, а от чего-то другого — упрямства, что держит меня в живых, когда всё остальное умерло. Моя грудь сжимается, но я заставляю себя говорить, и мой голос — как рык, грубый и резкий, как выстрел в тишине.       — У нас нет выбора! — кричу я, и слова вырываются из меня, как пуля из револьвера.        — Либо мы летим на Чар, либо сдохнем здесь от голода, когда Доминион нас найдёт! — Я делаю шаг вперёд, мои кулаки сжимаются, и я чувствую, как кровь стучит в висках.       — Пятьдесят миллионов кредитов. Запчасти для «Гипериона». Это наш шанс выжить. Вы думаете, мне нравится эта идея? Чар — это ад, я знаю! Но я не собираюсь сидеть и ждать смерти!       Лилия делает шаг вперёд, её лицо — маска гнева, но в её глазах — страх, который она пытается скрыть. Её голос — как лезвие, острый и холодный.       — Джим, это не шанс, это самоубийство! — бросает она, и её слова — как пощёчина.        — Ты хочешь, чтобы мы все умерли за твою вину? За неё? — Она замолкает, но её слова повисают в воздухе, как яд. Сара. Её имя — как удар, и я чувствую, как моя кровь закипает.       — Хватит! — рычу я, и мой голос сотрясает отсек, как взрыв. Я шагаю к ней, и она не отступает, её глаза встречаются с моими, как два клинка.       — Ты думаешь, я хочу этого? Ты думаешь, я не знаю, что такое Чар? — Моя рука дрожит, и я указываю на экипаж, на их измотанные лица.       — Посмотри на них, Лилия! Посмотри на корабль! У нас нет топлива, нет еды, нет шанса, если мы не сделаем это! — Я поворачиваюсь к Вэнсу, и мой взгляд — как молния.       — Ты, Вэнс. Ты хочешь другой способ? Назови его. Назови, как мы выживем, когда всё против нас!       Вэнс открывает рот, но молчит. Его лицо — как зеркало, где я вижу свою собственную боль. Он знает, что я прав, но это не делает его менее напуганным. Они все боятся, — думаю я, и моя грудь сжимается. И я тоже. Но я не могу показать этого. Не теперь. Я — их командир, даже если я сломлен, даже если её лицо — Сара — всё ещё горит в моей голове.       — Я веду вас, — говорю я, и мой голос становится тише, но твёрже, как сталь.        — Кто не согласен — может убираться. Прямо сейчас. — Я обвожу взглядом экипаж, и их глаза — как звёзды, что смотрят на меня с осуждением, страхом, верой.       — Но если вы со мной, мы сделаем это. Мы заберём этот веспен, мы починим «Гиперион», и мы выживем. Кто со мной?       Тишина давит, как вакуум. Мэтт смотрит на меня, его голубые глаза — как маяк в этой тьме, и он кивает, медленно, но твёрдо. Вэнс сжимает кулаки, его взгляд мечется, но он не отводит глаз. Лилия фыркает, её руки всё ещё скрещены, но она не уходит. Остальные переглядываются, их лица — смесь страха и решимости, но никто не встаёт. Они со мной, — думаю я, и эта мысль — как искра в темноте. Но в глубине души я знаю: я веду их в ад. И её тень — Сара — идёт с нами.       «Гиперион» гудит вокруг нас, его двигатели ворчат, как зверь, что готовится к прыжку. Я смотрю на экипаж, и моё сердце стучит, как барабан. Выбора нет, — думаю я, и эта правда — как нож в груди. Чар ждёт нас, и я не знаю, вернёмся ли мы. Но я знаю одно: я не сдамся. Не теперь.       От первого лица Кэйлен Вэнс Оружейная «Гипериона» — это холодная, стальная пещера, где запах оружейного масла и ржавчины смешивается с металлическим привкусом страха. Стены, увешанные винтовками, гранатами и бронежилетами, покрыты царапинами и вмятинами, как шрамы старого воина. Тусклые лампы над головой жужжат, отбрасывая резкие тени на металлический пол, где я стою, мои ботинки гулко стучат, как будто корабль считает мои шаги. В воздухе висит тишина, но она тяжёлая, как перед бурей, и я чувствую, как она давит на меня, как гравитация Чара. Экипаж согласился — неохотно, с глазами, полными страха и сомнений, — но они с Джимом. С нашим командиром, который сейчас больше похож на тень самого себя, чем на маршала с Мар-Сары. Его слова в командном отсеке всё ещё звенят в моих ушах: «Либо мы летим на Чар, либо сдохнем здесь от голода, когда Доминион нас найдёт!» Он прав. Но это не делает Чар менее адским.       Я стою перед оружейным шкафом, мои пальцы скользят по холодной стали винтовки С-14, проверяя затвор. Она тяжёлая, надёжная, но против зерг на Чаре это всё равно что плевать в вулкан. Мои мысли возвращаются к Джиму, к его глазам, мутным от виски и вины. Сара. Её имя — как призрак, что стоит между нами, и я знаю, что он ведёт нас на Чар не только ради кредитов и запчастей. Он ищет искупление. Или смерть. И я не уверен, что смогу его остановить.       Мой взгляд падает на металлический ящик в углу оружейной, запертый на кодовый замок. Я знаю, что там. Стимуляторы. Мы нашли их на Антиге, в заброшенном бункере Конфедерации, среди костей и ржавых патронов. Маленькие ампулы, наполненные мутной зелёной дрянью, что бьёт по нервам, как молния, и делает тебя быстрее, сильнее, бесстрашнее. Но цена… Я видел, что они делают. Видел солдат, чьи глаза стекленели, чьи сердца взрывались в груди, чьи разумы ломались, как стекло. Я ненавижу их. Ненавижу, как они пахнут — едко, как химический пожар. Ненавижу, что они превращают нас в машины. Но Чар… Чар — это не Антига. Чар — это могила, где зерг рвут всё живое, и я знаю, что без этих ампул у нас нет шанса.       Я ввожу код, и замок щёлкает, как выстрел. Ящик открывается, и ампулы лежат там, в аккуратных рядах, их зелёное свечение — как ядовитые звёзды. Я беру одну, держу её в руке, и она холодит пальцы, как смерть. Это неправильно, — думаю я, и моё сердце стучит, как барабан. Но что правильно в этом проклятом секторе? Мы на мели, «Гиперион» разваливается, а Доминион дышит нам в затылок. Если мы не возьмём эти стимуляторы, мы можем не вернуться с Чара. Но если возьмём… Что мы потеряем? Моя рука дрожит, и я сжимаю ампулу так сильно, что кажется, она сейчас треснет.       — Вэнс, что ты делаешь? — голос Лилии режет тишину, как нож. Я оборачиваюсь, и она стоит в дверях, её короткие чёрные волосы прилипли к вискам, а глаза — острые, как лезвия — смотрят на меня с подозрением. Её рука лежит на рукояти пистолета, как будто она готова стрелять в саму идею того, что я держу.       — Проверяю, — отвечаю я, и мой голос звучит тише, чем я хотел. Я поднимаю ампулу, и её зелёное свечение отражается в её глазах.       — Нам нужно быть готовыми. Чар… это не прогулка.       Лилия подходит ближе, её шаги гулко отдаются в оружейной, и я вижу, как её лицо темнеет. Она знает, что это за дрянь. Она видела, что она делает, так же, как и я.       — Ты серьёзно? — цедит она, и её голос — как яд, что капает в тишину.       — Эти штуки убьют нас быстрее, чем зерг. Ты видел, что они сделали с парнями на Антиге. Они превращают тебя в зверя, а потом ты сгораешь. — Она делает паузу, её глаза встречаются с моими, и я вижу в них страх, который она пытается скрыть.       — Мы не можем это использовать, Вэнс. Не так.       Я сжимаю ампулу, и мои пальцы дрожат. Она права, — думаю я, и эта мысль — как нож в груди. Но я вижу лица экипажа, их страх, их веру в нас. В Джима. Я вижу его, нашего командира, который тонет в своей вине, но всё ещё ведёт нас вперёд. Если мы не используем их, мы умрём, — думаю я, и эта правда — как кислота, что разъедает меня изнутри.       — Лилия, — говорю я, и мой голос твёрже, чем я ожидал.       — У нас нет выбора. Чар — это не Антига. Там зерг. Там смерть. Если мы не будем быстрее, сильнее… мы не вернёмся. — Я делаю паузу, и мои глаза встречаются с её.       — Я ненавижу это так же, как ты. Но я не хочу хоронить наших людей.       Она смотрит на меня, её губы сжимаются в тонкую линию, и я вижу, как её рука сжимает рукоять пистолета. Она хочет спорить, хочет кричать, но она знает, что я прав. Тишина между нами — как пропасть, и я чувствую, как она разделяет нас. Наконец, она отводит взгляд, её плечи опускаются, как будто она несёт на них весь «Гиперион».       — Если мы это сделаем, — говорит она тихо, почти шёпотом, — мы перестанем быть людьми. Ты это понимаешь, Вэнс?       Я киваю, и моё сердце стучит, как двигатель перед варп-прыжком. Я понимаю, — думаю я, и ампула в моей руке кажется тяжелее, чем винтовка. Но если мы не сделаем этого, мы уже мертвецы. Я кладу ампулу обратно в ящик, но не закрываю его. Оружейная гудит вокруг нас, её стены — как свидетели нашей моральной дилеммы, и я знаю, что Чар ждёт нас. И я не уверен, что мы вернёмся такими, какими уйдём.        «Гиперион» дрожит, его стальные кости скрипят, как старый зверь, разбуженный для последней охоты. Корабль — ветеран сектора Копрулу, покрытый шрамами сварки и вмятинами от старых битв, — висит в пустоте системы Веларис, окружённый холодным сиянием звёзд. Его корпус, выкрашенный в выцветший серый, испещрён следами плазменных ожогов и ржавчины, а двигатели гудят, как хрип умирающего гиганта. Внутри корабля воздух тяжёлый, пропитанный запахом машинного масла, пота и страха. Коридоры, освещённые тусклыми лампами, что мигают, как предсмертные судороги, гудят от напряжения, словно сам «Гиперион» чувствует, что его ждёт. Экипаж — «Рейдеры Рейнора» — замер в ожидании, их лица — маски из усталости, страха и упрямой решимости. Они знают, куда они летят.       Чар. Родной мир зергов, где земля горит, воздух — яд, а смерть поджидает за каждым камнем. На мостике Джим Рейнор стоит у центральной консоли, его фигура — как скала, но глаза выдают бурю внутри. Его сбитые костяшки, всё ещё в бинтах, сжимают край пульта, а взгляд прикован к голографическому экрану, где мигают координаты системы Чара. Он не говорит ни слова, но его молчание — как гром, что предвещает бурю. Рядом Мэтт Хорнер, чья выцветшая форма держит остатки былой чести, вводит последние команды в навигационную систему. Его пальцы движутся быстро, но лицо напряжено, морщины вокруг глаз — как трещины в его уверенности. Лилия, стоя у стены, скрестила руки, её короткие чёрные волосы прилипли к вискам, а взгляд — острый, как лезвие — мечется между Джимом и экраном. Вэнс, теперь лейтенант, стоит чуть поодаль, его руки сжимают винтовку, как будто он уже готовится к бою. Остальные «Рейдеры» — разношёрстная команда из наёмников, бывших солдат и беглецов — молчат, их дыхание — как метроном, отсчитывающий последние секунды перед прыжком.       — Все системы готовы, — говорит Мэтт, его голос спокойный, но с ноткой усталости, что выдаёт его страх.       — Варп-двигатели заряжены. Координаты введены. — Он смотрит на Джима, и в его голубых глазах — вопрос, который он не осмеливается задать вслух. Ты уверен?       Джим кивает, его челюсть сжата, как будто он сдерживает крик. Сара, — мелькает в его голове, и её призрак — зелёные глаза, рыжие волосы — стоит перед ним, как всегда. Он знает, что Чар — это могила, но он знает и другое: без этого контракта, без веспена и запчастей, «Гиперион» — это мёртвый груз. Он сжимает кулак, и бинты на костяшках трещат, как его собственная решимость.       — Поехали, — говорит он, и его голос — как ржавый клинок, грубый, но твёрдый.       — Прыжок.       Мэтт нажимает кнопку, и «Гиперион» оживает с низким, гортанным рёвом. Двигатели воют, как раненый зверь, и корабль дрожит, как будто сопротивляется судьбе. Экраны на мостике вспыхивают, показывая искажённое пространство — звёзды вытягиваются в длинные, сияющие нити, как будто кто-то разорвал ткань реальности. Варп-прыжок начинается, и «Гиперион» погружается в хаос подпространства. За иллюминаторами — безумие: цвета, которых не существует, вихри света и тьмы, что кружатся, как безумный танец. Корабль стонет, его металлические кости скрипят под давлением, а экипаж цепляется за поручни, их лица бледнеют, как будто они уже видят когти зерг.       Вэнс сжимает винтовку так сильно, что его пальцы белеют. Чар, — думает он, и его сердце стучит, как барабан. Он вспоминает ампулы со стимуляторами, что лежат в оружейной, и их зелёное свечение — как ядовитое обещание. Он ненавидит их, но знает, что они могут стать их единственным шансом. Лилия смотрит на него, её глаза — как сталь, но в них мелькает страх, который она не может скрыть. Мы летим в ад, — думает она, и её рука инстинктивно касается пистолета на поясе. Мэтт, стоя у консоли, шепчет что-то, похожее на молитву, хотя он никогда не был религиозным. Мы должны выжить, — думает он, и его мысли — как маяк в этом хаосе.       «Гиперион» рвётся вперёд, его двигатели воют, как будто кричат от боли. Пространство вокруг искажается, звёзды исчезают, и на экранах появляется конечная точка — система Чара. Планета, окутанная багровым светом, висит в пустоте, как рана в космосе. Её поверхность — кипящий котёл из лавы и пепла, где зерг правят, как демоны. Экипаж смотрит на экран, и их дыхание замирает. Напряжение в отсеке — как натянутая струна, готовая лопнуть. Они знают, что их ждёт. Они знают, что Чар — это не просто миссия. Это суд.       — Подготовиться к выходу из варпа, — говорит Мэтт, его голос дрожит, но он держится.       — Пять секунд.       Джим стоит неподвижно, его глаза прикованы к экрану, где Чар растёт, как кошмар. Сара, — думает он, и её лицо вспыхивает перед ним, как всегда. Он знает, что этот прыжок — не только ради веспена. Это его искупление. Или его конец. «Гиперион» дрожит, и с последним рёвом двигателей корабль вырывается из варпа, оказываясь на орбите Чара. Багровый свет планеты заливает мостик, и экипаж замирает, их сердца стучат в унисон с гулом корабля. Они здесь. В аду. И обратного пути нет.

Часть III: Пророк на Орбите

      От лица Тассадара Флагман протоссов «Гантритор» парит в пустоте, его золотой корпус сияет, как осколок звезды, среди мрака системы Чара. Корабль — величественный, с изящными изгибами, выкованными в кузницах Айура, — кажется неуместным на фоне багрового кошмара планеты внизу. Чар — это рана в космосе, кипящий котёл из лавы и пепла, где небеса пылают алым, а земля пульсирует, как живое существо, покрытое крипом — фиолетовой биомассой, что дышит под когтями зерг. Воздух на орбите — если можно так назвать пустоту — пропитан безмолвным ужасом, и даже звёзды, холодные и далёкие, кажутся здесь тусклее, как будто боятся смотреть на этот ад. «Гантритор» один, его сенсоры тихо жужжат, сканируя планету, а экипаж — воины Хала, храмовники в сияющих доспехах — движется с молчаливой точностью, их мысли связаны через Кхалу, но в них нет тепла. Только долг. И сомнение.       На мостике стоит Тассадар, вершитель, чья фигура — высокая, в золотых доспехах, украшенных гравировкой древних рун — излучает силу, но его глаза, сияющие белым светом, полны тени. Его разум, некогда ясный, как кристалл Кхалы, теперь омрачён сомнениями. Он ослушался Конклава, отверг их приказы «очищать» заражённые миры огнём. Чар — его испытание, его изгнание. Он смотрит на планету через огромный иллюминатор, его взгляд скользит по багровым облакам, что клубятся, как кровь в воде, по рекам лавы, что текут, как вены демона. Это не мир, — думает он, и его мысли, звенящие в Кхале, отзываются эхом одиночества. Это могила.       Мостик «Гантритора» — это храм технологии и веры, где полы из полированного кристалла отражают свет, а консоли, покрытые рунами, излучают мягкое голубое сияние. Но даже здесь, среди этого великолепия, Тассадар чувствует себя чужим. Его воины — храмовники, чьи доспехи сияют, как звёзды, — стоят у своих постов, их разумы связаны с его, но он держит свои мысли за барьером. Он не хочет, чтобы они видели его сомнения. Конклав назвал его предателем, но он знает: их догмы — это цепи, что могут задушить их народ. Чар — не просто мир зерг. Это загадка, ключ к чему-то большему, и Тассадар чувствует это в глубине своего существа.       — Вершитель, — голос одного из храмовников, молодого воина по имени Артанис, звучит в его разуме, мягкий, но твёрдый, как клинок.       — Сенсоры фиксируют активность на планете. Колонии зерг. Их число растёт. Мы должны действовать.       Тассадар не оборачивается. Его взгляд прикован к Чару, к его багровому сиянию, что кажется живым, пульсирующим. Действовать, — повторяет он про себя, и в его мыслях — горечь. Конклав требовал бы немедленного удара, орбитального огня, что стёр бы Чар с лица вселенной. Но Тассадар видел миры, сожжённые их «очищением». Он видел пепел, что был когда-то домами, жизнями, надеждами. Он не хочет быть палачом.       — Мы наблюдаем, — говорит он, и его голос — глубокий, как звон кристалла, — разносится по мостику, отражаясь от стен.       — Зерг — не просто угроза. Они часть чего-то большего. Мы должны понять их.       Артанис делает шаг вперёд, его доспехи тихо звенят, и Тассадар чувствует его смятение через Кхалу. Молодой храмовник верен, но его вера в Конклав непоколебима, и это делает его слепым. Он не понимает, — думает Тассадар, и его сердце сжимается. Но он должен.       — Вершитель, — голос Артаниса становится твёрже, но в нём — тень сомнения.       — Конклав приказал нам уничтожать заражённые миры. Зерг — это скверна. Почему мы медлим?       Тассадар поворачивается, его глаза встречаются с глазами Артаниса, и в них — буря, что скрыта за спокойствием. Он поднимает руку, и свет от его доспехов отражается на кристальном полу, как звёзды.       — Потому что уничтожение — не всегда ответ, — говорит он, и его голос — как раскат грома, но мягкий, как шёпот.        — Зерг — не просто звери. Они часть цикла, который мы не понимаем. Если мы будем слепо следовать догмам Конклава, мы можем уничтожить не только их, но и себя.       Артанис молчит, его разум колеблется, как пламя на ветру. Тассадар чувствует его смятение, его верность, его страх. Он молод, — думает Тассадар. Но он должен увидеть правду. Он отворачивается, его взгляд снова падает на Чар, на его багровую поверхность, что пульсирует, как сердце чудовища. Он знает, что зерг — не просто враг. Они — симптом, а болезнь гораздо глубже. И он, изгнанник, стоящий на краю ада, должен найти ответы.       «Гантритор» парит в тишине, его золотой корпус — как маяк в пустоте, но Тассадар чувствует себя одиноким, как звезда, что угасает. Он знает, что его путь — это не только борьба с зерг, но и с догмами его собственного народа. И Чар, этот кипящий ад, станет его испытанием. Или его концом. Флагман протоссов «Гантритор» парит на орбите Чара, его золотой корпус — как одинокая звезда, затерянная в багровом кошмаре системы. Чар внизу — кипящий котёл из лавы и пепла, где небеса пылают алым, а земля, покрытая крипом, пульсирует, как живое сердце демона. Фиолетовая биомасса, что зерг называют домом, шевелится под когтями и клыками, и даже через иллюминаторы мостика её присутствие ощущается, как холодный шёпот на коже. «Гантритор» — величественный, с изящными изгибами, выкованными в кузницах Айура, — кажется чужим в этом аду, его кристальные полы и сияющие консоли контрастируют с хаосом планеты. Мостик — храм технологии и веры, но сейчас он пропитан тишиной, тяжёлой, как предчувствие бури. Храмовники, в сияющих доспехах, стоят у своих постов, их разумы связаны через Кхалу, но их мысли — как натянутые струны, звенящие от напряжения.       Тассадар, вершитель, стоит в центре мостика, его высокая фигура в золотых доспехах, украшенных древними рунами, излучает силу, но его глаза — сияющие белым светом — полны теней. Он изгнанник, ослушавшийся Конклава, отвергший их приказы сжигать заражённые миры. Его разум, некогда ясный, как кристалл Кхалы, теперь омрачён сомнениями, и он знает, что его путь — это баланс на краю пропасти. Он смотрит на Чар через огромный иллюминатор, на багровые облака, что клубятся, как кровь в воде, на реки лавы, что текут, как вены чудовища. Что ты скрываешь? — думает он, и его мысли, звенящие в Кхале, отзываются эхом одиночества. Он чувствует, что зерг — не просто звери. Они — загадка, часть чего-то большего, и ответы лежат где-то в этом аду.       Тассадар закрывает глаза, его дыхание — медленное, ритмичное, как пульс кристалла. Он погружается в Кхалу, но не в тёплую связь с Айуром, с его золотыми храмами и мудростью предков. Нет. Он тянется к чему-то другому — к шёпоту, что исходит от Чара, к тёмной, чужеродной песне Роя. Это не Кхала, не свет единства протоссов. Это хаос, как буря, что рвётся в его разум, как тысячи голосов, что кричат, шепчут, воют. Голод. Он чувствует его — бесконечный, всепоглощающий, как чёрная дыра, что пожирает всё живое. Единство. Рой — это не просто армия, это единый разум, где каждая тварь — часть целого, как капля в океане. Безжалостность. Их логика — это не разум, а инстинкт, чистый, как клинок, и холодный, как космос.       Его разум дрожит, как лист на ветру, и Тассадар сжимает кулаки, его доспехи тихо звенят, отражая свет. Это опасно, — думает он, и его воля — как стальной барьер, что держит шёпот Роя на расстоянии. Крик Роя пытается поглотить его, как волна, что смывает берег. Он слышит их — миллионы голосов, что сливаются в один, их голод, их ярость, их цель. Это не хаос, как кажется на первый взгляд. Это порядок, но чужой, пугающий, где нет места индивидуальности, нет места сомнениям. Тассадар чувствует, как его разум скользит по краю, как будто он стоит на обрыве, а внизу — бездна. Я должен понять, — думает он, и его воля вспыхивает, как маяк, отгоняя тьму.       — Вершитель! — голос Артаниса, молодого храмовника, разрывает тишину мостика, как удар молнии. Он шагает вперёд, его доспехи сияют, но в его разуме, связанном через Кхалу, Тассадар чувствует тревогу.       — Что ты делаешь? Твой разум… он отдаляется. Это опасно!       Тассадар открывает глаза, его взгляд — как белый огонь, что пылает в пустоте. Он смотрит на Артаниса, и его голос — глубокий, как звон кристалла, — разносится по мостику.       — Я ищу ответы, Артанис, — говорит он, и каждое слово — как удар молота, но мягкое, как шёпот.       — Рой — не просто враг. Они — часть чего-то большего, чего Конклав не видит. Если мы будем слепо уничтожать, мы потеряем больше, чем миры.       Артанис замирает, его разум колеблется, как пламя на ветру. Он не понимает, — думает Тассадар, и его сердце сжимается. Но он должен. Молодой храмовник верен, но его вера в Конклав — как цепи, что сковывают его разум. Тассадар поворачивается к иллюминатору, его взгляд снова падает на Чар, на его багровую поверхность, что пульсирует, как сердце зверя. Он чувствует шёпот Роя, всё ещё звенящий в его разуме, и знает, что он близок к разгадке. Но цена этой истины может быть слишком высока.       — Мы должны быть осторожны, — говорит он, его голос тише, но твёрже.        — Зерг — не единственная угроза. Есть нечто большее, и я найду его.       Артанис молчит, его доспехи тихо звенят, и Тассадар чувствует его смятение через Кхалу. Он боится за меня, — думает Тассадар. Но страх — это не то, что спасёт нас. Он закрывает глаза, и шёпот Роя снова тянется к нему, как тёмная река. Он знает, что его воля сильна, но каждый раз, когда он касается Роя, он чувствует, как часть его самого растворяется в их безжалостной песне. «Гантритор» парит в тишине, его золотой корпус — как маяк в пустоте, но Тассадар знает: его путь — это одиночество, и Чар станет его крещением. Или его концом. Флагман протоссов «Гантритор» парит в пустоте на орбите Чара, его золотой корпус — как одинокая звезда, мерцающая в багровом аду системы. Чар внизу — это рана в космосе, кипящий котёл из лавы и пепла, где небеса пылают алым, а земля, покрытая крипом, пульсирует, как сердце демона. Фиолетовая биомасса зерг шевелится, извивается, как живое существо, и её присутствие ощущается даже здесь, на мостике, как холодный шёпот, что ползёт по коже. «Гантритор» — величественный, с изящными изгибами, выкованными в кузницах Айура, — кажется чужеродным в этом хаосе, его кристальные полы и сияющие консоли — как храм, затерянный в аду. Мостик окутан тишиной, но она тяжёлая, как предчувствие бури, и храмовники в сияющих доспехах движутся с механической точностью, их разумы связаны через Кхалу, но их мысли звенят от напряжения, как натянутые струны.       Тассадар, вершитель, стоит в центре мостика, его высокая фигура в золотых доспехах, украшенных древними рунами, излучает силу, но его глаза — сияющие белым светом — полны теней сомнения. Он изгнанник, ослушавшийся Конклава, отвергший их догмы об «очищении» миров огнём. Его разум, некогда ясный, как кристалл Кхалы, теперь омрачён вопросами, на которые нет ответов. Он только что отстранился от шёпота Роя — тёмной, хаотичной песни зерг, что пыталась поглотить его, — но её отголоски всё ещё звенят в его сознании, как далёкий гром. Они не просто звери, — думает он, и его мысли, звенящие в Кхале, отзываются эхом одиночества. Они часть чего-то большего. Но чего?       Тассадар отходит от иллюминатора, где багровый свет Чара заливает мостик, как кровь, и направляется к центру зала. Его доспехи тихо звенят, отражая свет кристального пола, и он опускается на колени, закрывая глаза. Медитация — его убежище, его способ искать ответы в Кхале, в единстве протоссов. Но сегодня он не ищет Айур. Он тянется глубже, туда, где Кхала становится тонкой, как вуаль, и за ней — Пустота, бесконечная и тёмная, как бездна между звёздами. Его разум открывается, и он чувствует, как Кхала отступает, а что-то другое — холодное, древнее, необъятное — касается его сознания.       Внезапно видение обрушивается на него, как буря. Это не Кхала, не тёплый свет Айура. Это тьма, густая, как смола, что обволакивает его разум. Тассадар видит тени — бесформенные, извивающиеся, как дым, но с глазами, что горят, как угли. Они движутся, кружатся, их голоса — шёпот, что сливается в хор, холодный и безжалостный. Возвращение тёмного бога, — шепчут они, и слова впиваются в его разум, как когти. Цикл должен быть разорван. Тассадар чувствует, как его сердце — если у протоссов можно так назвать их сущность — сжимается от ужаса. Он видит звёзды, гаснущие одна за другой, миры, что рассыпаются в пепел, и фигуру — огромную, нечеловеческую, чьи глаза пылают, как чёрные солнца. Амон, — имя вспыхивает в его сознании, хотя он не знает, откуда оно взялось. Это не имя протоссов, не имя зерг. Это нечто древнее, нечто, что старше самих звёзд.       Его разум дрожит, как лист на ветру, и крик Пустоты — не Роя, но чего-то большего — рвётся к нему, как волна, что хочет поглотить его. Ты не готов, — шепчет голос, и он холодный, как космос, но тяжёлый, как судьба. Но ты должен знать. Тассадар сжимает кулаки, его доспехи звенят, и его воля — как стальной барьер — встаёт против тьмы. Он не поддастся. Он вершитель, храмовник, и его разум — это свет, что противостоит Пустоте. Но видение не отпускает, оно показывает ему хаос — зерг, терраны, протоссы, все втянуты в цикл, что повторяется снова и снова, и в центре — тёмный бог, чья тень ложится на всё сущее.       — Вершитель! — голос Артаниса разрывает видение, как молния, и Тассадар открывает глаза, его дыхание — быстрое, рваное, как будто он бежал через звёзды. Молодой храмовник стоит перед ним, его доспехи сияют, но в его разуме, связанном через Кхалу, Тассадар чувствует страх.       — Твой разум… он был так далеко. Что ты видел?       Тассадар встаёт, его фигура — как маяк в этом храме света, но его глаза — как буря. Он смотрит на Артаниса, и его голос — глубокий, как звон кристалла, — дрожит от напряжения.       — Я видел Пустоту, — говорит он, и каждое слово — как удар молота.       — Не Рой. Не зерг. Что-то большее. Тёмный бог… его тень надвигается. — Он делает паузу, его взгляд падает на Чар, на багровую планету, что пульсирует внизу.       — Конклав не знает. Но мы должны. Цикл, о котором они говорят… он должен быть разорван.       Артанис замирает, его разум колеблется, как пламя на ветру. Он боится, — думает Тассадар, и его сердце сжимается. Но он должен понять. Молодой храмовник верен Конклаву, но Тассадар знает: догмы Айура слепы к этой угрозе. Он поворачивается к иллюминатору, его взгляд снова падает на Чар, на его багровую поверхность, что кажется живой. Амон, — имя горит в его сознании, как уголь, и он знает, что это видение — не просто предупреждение. Это вызов. И он, изгнанник, должен ответить. «Гантритор» парит в тишине, его золотой корпус — как маяк в пустоте, но Тассадар чувствует, как тьма Пустоты цепляется за его разум. Чар — это не просто мир зерг. Это ключ. И он найдёт его, даже если это будет стоить ему всего. Флагман протоссов «Гантритор» парит на орбите Чара, его золотой корпус сияет, как осколок звезды, но свет его меркнет в багровом кошмаре системы. Чар внизу — это рана в космосе, кипящий котёл из лавы и пепла, где небеса пылают алым, а земля, покрытая крипом, пульсирует, как сердце демона. Фиолетовая биомасса зерг шевелится, извивается, как живое существо, и её присутствие — как холодный шёпот, что пробирает до костей, даже здесь, на мостике корабля. «Гантритор» — величественный, с изящными изгибами, выкованными в кузницах Айура, — кажется чужеродным в этом аду, его кристальные полы и сияющие консоли — как храм, затерянный среди хаоса. Мостик окутан тишиной, но она тяжёлая, как предчувствие бури, и храмовники в сияющих доспехах движутся с механической точностью, их разумы связаны через Кхалу, но их мысли — как натянутые струны, звенящие от напряжения.       Тассадар, вершитель, стоит у огромного иллюминатора, его высокая фигура в золотых доспехах, украшенных древними рунами, излучает силу, но его глаза — сияющие белым светом — полны теней. Он изгнанник, ослушавшийся Конклава, отвергший их приказы сжигать заражённые миры огнём. Его разум, некогда ясный, как кристалл Кхалы, теперь омрачён видением, что он получил из Пустоты — тёмным шёпотом о «возвращении тёмного бога» и «цикле, который должен быть разорван». Амон. Это имя всё ещё горит в его сознании, как уголь, и он чувствует, как оно меняет его, как трещина, что ползёт по кристаллу. Он смотрит на Чар, на багровые облака, что клубятся, как кровь в воде, на реки лавы, что текут, как вены чудовища. Зерги — не враг, — думает он, и его мысли, звенящие в Кхале, отзываются эхом одиночества. Они — симптом. Болезнь гораздо глубже.       Тассадар отходит от иллюминатора, его доспехи тихо звенят, отражая свет кристального пола. Он опускается на колени в центре мостика, его руки ложатся на колени, и он закрывает глаза, пытаясь найти ясность. Кхала — связь, что объединяет протоссов, — должна быть его якорем, но теперь она кажется ему клеткой. Догмы Конклава, их непреклонная вера в «очищение» миров, в уничтожение всего, что несёт скверну, — это цепи, что сковывают их народ. Он видел миры, сожжённые их огнём, пепел, что был когда-то домами, жизнями, надеждами. Мы не спасители, — думает он, и его сердце сжимается, как будто его сдавливает невидимая рука. Мы палачи. Он вспоминает шёпот Роя, его безжалостную логику, его единство, и сравнивает её с догмами Конклава. Чем мы отличаемся? — спрашивает он себя, и этот вопрос — как нож, что режет его веру.       — Вершитель, — голос Артаниса, молодого храмовника, звучит в его разуме, мягкий, но твёрдый, как клинок. Он стоит у консоли, его доспехи сияют, но в его глазах — тревога.       — Ты молчишь. Твой разум… он неспокоен. Что тебя тревожит?       Тассадар открывает глаза, его взгляд — как белый огонь, что пылает в пустоте. Он встаёт, его фигура — как маяк в этом храме света, но его голос — глубокий, как звон кристалла — дрожит от напряжения.       — Конклав слеп, Артанис, — говорит он, и каждое слово — как удар молота. — Их догмы… их приказы сжигать миры, уничтожать всё, что несёт скверну… это не решение. — Он делает паузу, его глаза встречаются с глазами Артаниса, и в них — буря.       — Зерги — не просто враг. Они симптом. Болезнь глубже, и если мы будем слепо следовать Конклаву, мы погубим себя.       Артанис замирает, его разум колеблется, как пламя на ветру. Тассадар чувствует его смятение через Кхалу, его верность Конклаву, его страх перед ересью. Он молод, — думает Тассадар, и его сердце сжимается. Но он должен увидеть правду. Молодой храмовник делает шаг вперёд, его доспехи звенят, и его голос — как звон стали — звучит с едва сдерживаемой тревогой.       — Вершитель, ты говоришь об измене, — говорит Артанис, и его слова — как холодный ветер.       — Конклав — это воля нашего народа. Их мудрость вела нас тысячелетия. Как ты можешь сомневаться в них?       Тассадар поворачивается к иллюминатору, его взгляд падает на Чар, на его багровую поверхность, что пульсирует, как сердце зверя. Мудрость, — думает он, и в его мыслях — горечь. Их мудрость — это слепота. Он вспоминает видение из Пустоты, тени, что шептали о тёмном боге, о цикле, что должен быть разорван. Амон. Это имя — как яд, что отравляет его веру в Конклав, в их догмы, в их путь. Он знает, что его сомнения — это ересь, но он также знает, что правда — это единственное, что может спасти их народ.       — Мудрость, что ведёт к гибели, — не мудрость, Артанис, — говорит он, его голос тише, но твёрже, как сталь.       — Я видел тьму, что лежит за зерг. Она древнее, чем наш народ, чем Конклав. Если мы не изменим наш путь, мы станем пеплом, как миры, что мы сожгли.       Артанис молчит, его глаза — как звёзды, что гаснут в пустоте. Тассадар чувствует его смятение, его страх, его верность, что трещит, как лёд под ногами. Он не готов, — думает Тассадар, но он знает, что должен посеять это семя сомнения. Чар — это не просто мир зерг. Это испытание, где его вера, его воля, его народ будут проверены. Он смотрит на планету, на багровые облака, что клубятся, как кровь, и чувствует, как его мировоззрение меняется, как кристалл, что трескается под давлением. Конклав ошибается, — думает он, и эта мысль — как освобождение, но и как приговор. И я найду правду, даже если это сделает меня предателем.       «Гантритор» парит в тишине, его золотой корпус — как маяк в пустоте, но Тассадар знает: его путь — это одиночество. Чар станет его крещением. Или его концом. Флагман протоссов «Гантритор» парит на высокой орбите Чара, его золотой корпус мерцает, как одинокая звезда в багровом кошмаре системы. Чар внизу — это рана в космосе, кипящий котёл из лавы и пепла, где небеса пылают алым, а земля, покрытая крипом, пульсирует, как живое сердце демона. Фиолетовая биомасса зерг извивается, как тёмный океан, и её присутствие — как холодный шёпот, что пробирает до костей, даже через броню корабля. «Гантритор» — величественный, с изящными изгибами, выкованными в кузницах Айура, — кажется чужим в этом аду, его кристальные полы и сияющие консоли — как храм, затерянный среди хаоса. Мостик окутан тишиной, но она тяжёлая, как предчувствие бури, и храмовники в сияющих доспехах движутся с точностью, их разумы связаны через Кхалу, но их мысли — как натянутые струны, звенящие от напряжения. Тассадар, вершитель, стоит у центральной консоли, его высокая фигура в золотых доспехах, украшенных древними рунами, излучает силу, но его глаза — сияющие белым светом — полны теней.       Он изгнанник, ослушавшийся Конклава, отвергший их догмы об «очищении» миров огнём. Его разум всё ещё дрожит от видения из Пустоты — тёмного шёпота о «возвращении тёмного бога» и «цикле, который должен быть разорван». Амон. Это имя горит в его сознании, как раскалённый уголь, и он знает, что зерг — лишь симптом, а болезнь гораздо глубже. Он смотрит на Чар через огромный иллюминатор, на багровые облака, что клубятся, как кровь в воде, на реки лавы, что текут, как вены чудовища. Что ты скрываешь? — думает он, и его мысли, звенящие в Кхале, отзываются эхом одиночества. Он чувствует, что ответы близко, но их цена может быть слишком высока.       Внезапно консоль перед ним вспыхивает, её голубое сияние режет глаза, и резкий сигнал тревоги разрывает тишину мостика, как клинок. Храмовники замирают, их разумы в Кхале вспыхивают тревогой, и Артанис, молодой храмовник, чьи доспехи сияют, как звёзды, делает шаг вперёд, его глаза устремлены на экран.       — Вершитель, — его голос звучит в разуме Тассадара, твёрдый, но с ноткой смятения.       — Сенсоры фиксируют варп-сигнатуру. Небольшой корабль. Терраны.       Тассадар поворачивается к экрану, его взгляд — как белый огонь, что пылает в пустоте. Терраны? Здесь, в сердце владений Роя? Его разум колеблется, как пламя на ветру. Примитивные, хаотичные существа, — думает он, вспоминая терранов, их грубые машины, их импульсивные войны, их разделённость. Он видел их миры — дымящиеся руины, где жадность и страх правят так же, как у зерг. Но что они делают здесь, на Чаре, где даже Конклав не осмеливается ступить?       Экран вспыхивает, и на нём появляется силуэт корабля — старого, побитого, с корпусом, покрытым шрамами плазменных ожогов и ржавчины. «Гиперион». Название корабля возникает в данных, и Тассадар чувствует, как его разум сжимается от недоумения. Терранский корабль, здесь? — думает он, и его мысли — как буря, что набирает силу. Он знает о «Рейдерах Рейнора», о мятежниках, что бросили вызов Доминиону. Их репутация дошла даже до Айура — отчаянные, упрямые, почти безумные. Но Чар — это не их война. Это могила.       — Они безумцы, — говорит Артанис, его голос — как звон стали, но в нём — тень презрения.       — Терраны не понимают, куда сунулись. Их корабль не переживёт встречи с Роем. Мы должны вмешаться?       Тассадар молчит, его взгляд прикован к экрану, где «Гиперион» выходит из варпа, его двигатели воют, как раненый зверь. Он видит, как корабль маневрирует, его движения — неуклюжие, но точные, как у воина, что привык к бою. Они не просто заблудились, — думает Тассадар, и его разум тянется к Кхале, пытаясь найти смысл в этом появлении. Они здесь с целью. Но какой? Он вспоминает шёпот Пустоты, видение о тёмном боге, о цикле, что должен быть разорван. Может, они — часть этого? — мелькает мысль, и она — как холодный ветер, что пробирает его до костей.       — Мы наблюдаем, — говорит Тассадар, его голос — глубокий, как звон кристалла, но в нём — тень сомнения.       — Терраны не случайны. Их присутствие здесь… оно может быть связано с тем, что я видел. — Он делает паузу, его глаза встречаются с глазами Артаниса, и в них — буря.       — Мы не вмешиваемся. Пока.       Артанис замирает, его разум в Кхале вспыхивает протестом. Он не понимает, — думает Тассадар, и его сердце сжимается. Молодой храмовник всё ещё верит в догмы Конклава, в их чёрно-белую правду, где терраны — примитивные, а зерг — скверна. Но Тассадар знает: правда сложнее. Он смотрит на Чар, на его багровую поверхность, что пульсирует, как сердце зверя, и чувствует, как шёпот Роя всё ещё звенит в его разуме, смешиваясь с эхом Пустоты. Амон. Это имя — как яд, что отравляет его мысли. И теперь «Гиперион», этот ржавый корабль терранов, появляется в сердце ада, как знак, как загадка.       — Их безрассудство может стать их концом, — говорит Артанис, его голос — как холодный ветер.        — Или нашим. Если они привлекут внимание Роя…       — Тогда мы будем готовы, — прерывает Тассадар, его голос твёрд, как сталь, но в нём — тень усталости.       — Но я чувствую… их путь пересекается с нашим. — Он поворачивается к иллюминатору, его взгляд падает на «Гиперион», что висит в пустоте, как раненый зверь, окружённый багровым светом Чара. Что вы ищете, терраны? — думает он, и его разум тянется к Пустоте, к её тёмному шёпоту. И почему я чувствую, что вы — часть этого цикла?       «Гантритор» парит в тишине, его золотой корпус — как маяк в пустоте, но Тассадар знает: его путь становится всё опаснее. Чар — это не просто мир зерг. Это место, где судьбы переплетаются, и «Гиперион», этот неожиданный гость, может быть ключом. Или приговором. Флагман протоссов «Гантритор» парит на высокой орбите Чара, его золотой корпус мерцает, как одинокая звезда в багровом кошмаре системы. Чар внизу — это открытая рана в космосе, кипящий котёл из лавы и пепла, где небеса пылают алым, а земля, покрытая крипом, пульсирует, как сердце демона. Фиолетовая биомасса зерг извивается, как живой океан, и её присутствие ощущается даже через броню корабля, как холодный шёпот, что ползёт по коже. «Гантритор» — величественный, с изящными изгибами, выкованными в кузницах Айура, — кажется чужеродным в этом аду, его кристальные полы и сияющие консоли — как храм, затерянный среди хаоса. Мостик окутан тишиной, но она тяжёлая, как предчувствие бури, и храмовники в сияющих доспехах движутся с механической точностью, их разумы связаны через Кхалу, но их мысли звенят от напряжения, как натянутые струны.       Тассадар, вершитель, стоит у центрального иллюминатора, его высокая фигура в золотых доспехах, украшенных древними рунами, излучает силу, но его глаза — сияющие белым светом — полны теней. Он изгнанник, ослушавшийся Конклава, отвергший их догмы об «очищении» миров огнём. Его разум всё ещё дрожит от видения из Пустоты — тёмного шёпота о «возвращении тёмного бога» и «цикле, который должен быть разорван». Амон. Это имя горит в его сознании, как раскалённый уголь, и он знает, что зерг — лишь симптом, а болезнь гораздо глубже. Появление «Гипериона», ржавого терранского корабля, только усилило его сомнения. Что они ищут в этом аду? — думает он, и его мысли, звенящие в Кхале, отзываются эхом одиночества.       Сенсоры «Гантритора» вспыхивают, их голубое сияние режет глаза, и резкий сигнал разрывает тишину мостика. На экране появляется изображение десантного корабля, отделившегося от «Гипериона». Он небольшой, покрытый шрамами и ржавчиной, его двигатели изрыгают пламя, как раненый зверь, спускающийся в багровые облака Чара. Тассадар замирает, его взгляд прикован к экрану, где корабль терранов ныряет в атмосферу, как метеор, окутанный огнём. Он тянется к Кхале, но не к своим воинам, а к чужим разумам — к терранам на борту. Их чувства — как буря, что бушует в его сознании: страх, острый, как лезвие, отчаяние, тяжёлое, как свинец, и упрямая воля, что горит, как пламя в темноте. Дети, играющие у пожара, — думает он, и эта мысль — как эхо старых слов, что он говорил о терранах. Но на этот раз в ней нет презрения. Есть что-то другое — уважение, смешанное с тревогой.       — Вершитель, — голос Артаниса, молодого храмовника, звучит в его разуме, твёрдый, но с ноткой смятения. Он стоит у консоли, его доспехи сияют, как звёзды, но его глаза — полны тревоги.       — Терраны спускаются на Чар. Они безумцы. Рой разорвёт их. Мы должны вмешаться?       Тассадар не отвечает сразу. Его взгляд следует за десантным кораблём, который теперь виден через иллюминатор — крошечная искра, что падает в багровый ад Чара. Он чувствует их разумы через Кхалу — не так ясно, как у протоссов, но достаточно, чтобы понять. Их страх — как крик, их отчаяние — как тень, но их воля… их воля — как сталь, что не гнётся даже перед лицом смерти. Они знают, куда идут, — думает Тассадар, и его сердце сжимается. И всё же идут. Он вспоминает своё видение из Пустоты, шёпот о тёмном боге, о цикле, что должен быть разорван. Может, они — часть этого? — мелькает мысль, и она — как холодный ветер, что пробирает его до костей.       — Мы не вмешиваемся, — говорит он наконец, его голос — глубокий, как звон кристалла, но в нём — тень сомнения.        — Они выбрали свой путь. И я хочу знать, куда он их приведёт.       Артанис делает шаг вперёд, его доспехи звенят, и его разум в Кхале вспыхивает протестом. Он не понимает, — думает Тассадар, и его мысли — как буря, что набирает силу. — Их безрассудство может привлечь Рой, — говорит Артанис, его голос — как холодный ветер. — Если они нарушат равновесие, зерг обратят внимание на нас. Мы не можем рисковать «Гантритором».       Тассадар поворачивается к Артанису, его глаза — как белый огонь, что пылает в пустоте. — Рой уже знает о нас, — говорит он, и каждое слово — как удар молота.       — Но терраны… они не просто жертвы.       Они — загадка. Их воля, их упрямство… они могут быть ключом к тому, что я видел. — Он делает паузу, его взгляд возвращается к Чару, к багровым облакам, что поглощают десантный корабль. — Мы наблюдаем. Мы учимся. И если придётся, мы будем готовы.       Артанис молчит, его разум колеблется, как пламя на ветру. Он боится, — думает Тассадар, и его сердце сжимается. Но страх — не то, что спасёт нас. Он смотрит на Чар, на его багровую поверхность, что пульсирует, как сердце зверя, и чувствует шёпот Роя, всё ещё звенящий в его разуме, смешанный с эхом Пустоты. Амон. Это имя — как яд, что отравляет его мысли. Терраны, эти дети, играющие у пожара, спускаются в ад, и Тассадар знает: их судьба связана с его собственной. Он не выносит приговор, как велел бы Конклав. Он наблюдает, потому что в их безрассудстве, в их упрямой воле, он видит искру, что может осветить тьму.       «Гантритор» парит в тишине, его золотой корпус — как маяк в пустоте, но Тассадар знает: его путь — это баланс на краю пропасти. Чар — это не просто мир зерг. Это место, где судьбы переплетаются, и эти терраны, эти неожиданные гости, могут быть частью цикла, что он должен разорвать. Или его концом.

Часть IV: Встреча в Аду

      От первого лица Джеймса Рейнора Десантный корабль трясётся, как консервная банка, попавшая под обстрел, его двигатели воют, как раненый зверь, пока мы пробиваемся через багровые облака Чара. Я сижу, пристёгнутый к креслу, мои сбитые костяшки ноют под бинтами, а сердце колотится, как барабан перед боем. Запах в кабине — смесь пота, оружейного масла и страха — режет нос, как нож. Через узкий иллюминатор я вижу, как небо Чара пылает алым, как кровь, что проливается в кошмаре. Облака клубятся, как дым над горящим городом, и я чувствую, как её тень — Сара — снова встаёт передо мной, её зелёные глаза смотрят из пустоты. Я сжимаю кулак, и боль в костяшках — как якорь, что держит меня здесь, в этом аду.       — Приготовьтесь, — голос пилота трещит в интеркоме, хриплый и напряжённый.       — Посадка через тридцать секунд. Это будет жёстко.       Вэнс, сидящий напротив, сжимает винтовку С-14 так, будто это единственное, что не даёт ему развалиться. Его лицо бледное, но глаза горят упрямством, как у меня в лучшие дни. Лилия, рядом с ним, проверяет свой пистолет, её движения быстрые, точные, как у кошки перед прыжком, но я вижу, как её пальцы дрожат. Остальные «Рейдеры» — горстка измотанных бойцов, что согласились на эту самоубийственную миссию, — молчат, их дыхание — как метроном, отсчитывающий последние секунды перед высадкой. Они боятся, — думаю я, и моё сердце сжимается. И я тоже. Но я не могу показать этого. Не теперь. Я их командир, даже если я — тень того Джима Рейнора, что вёл их на Мар-Саре.       Корабль содрогается, и мы падаем на землю с глухим ударом, от которого зубы клацают. Люк открывается с шипением, и в кабину врывается воздух Чара — горячий, едкий, пахнущий серой и смертью. Я отстёгиваю ремни, встаю, и мои ботинки гулко стучат по металлическому полу.       — Пошли, — говорю я, и мой голос хрипит, как ржавый металл.       — Держитесь вместе. И не расслабляйтесь. Это Чар.       Мы выходим из корабля, и Чар встречает нас, как ад, что разверзся под ногами. Земля — раскалённая, потрескавшаяся, как кожа древнего зверя, дымится под ботинками, и каждый шаг — как прогулка по углям. Багровое небо нависает над нами, как кровавый полог, и облака, пропитанные пеплом, кружатся, как призраки. Воздух — густой, тяжёлый, режет лёгкие, и запах серы въедается в горло, как яд. Вдалеке виднеются шпили заброшенного аванпоста Конфедерации — ржавые, покосившиеся, как надгробия в этом аду. Крип, фиолетовая биомасса зерг, покрывает землю вокруг, пульсируя, как живое существо, и я чувствую, как он смотрит на нас, как тысячи глаз, что ждут нашей ошибки.       — Чёрт возьми, Джим, — шепчет Лилия, её голос дрожит, но она держит пистолет наготове.       — Это место… оно живое.       Я киваю, не отводя глаз от горизонта, где багровый свет сливается с дымом. Она права, — думаю я, и мои пальцы сжимают рукоять револьвера. Это не просто планета. Это зверь. Я вспоминаю Чар, каким он был, когда я был здесь в последний раз. Крики. Когти. Её лицо. Сара. Я прогоняю эту мысль, но она возвращается, как пуля, что застряла в груди.       — Вэнс, — говорю я, и мой голос твёрже, чем я ожидал.       — Проверь периметр. Лилия, держи фланг. Остальные — за мной. Мы идём к аванпосту.       Вэнс кивает, его лицо — маска решимости, но я вижу, как его руки дрожат, когда он поднимает винтовку. Он знает, что это самоубийство, — думаю я, и моё сердце сжимается. Но он всё равно идёт. Лилия шагает рядом, её глаза мечутся, сканируя горизонт, и я знаю, что она думает о стимуляторах, что мы оставили на корабле. Мы ещё можем их использовать, — мелькает в моей голове, но я отгоняю эту мысль. Пока.       Мы движемся к аванпосту, наши ботинки хрустят по потрескавшейся земле, и каждый звук — как выстрел в тишине. Крип под ногами шевелится, как будто чувствует нас, и я слышу далёкий рёв — низкий, гортанный, как голос самой планеты. Зерг, — думаю я, и адреналин бьёт в кровь, как виски. Аванпост уже близко — ржавые ворота, покосившиеся стены, контейнеры с веспен-газом, что блестят в багровом свете, как ядовитые драгоценности. Но я знаю, что это не просто миссия. Это ловушка, вызов, искупление. Или конец.       — Держитесь, — говорю я, и мой голос — как рык.       — Чар не прощает ошибок.       Мы шагаем вперёд, и багровое небо смотрит на нас, как глаз демона. Сара, — думаю я, и её лицо вспыхивает передо мной, как всегда. Я не знаю, найдём ли мы здесь веспен или смерть. Но я знаю одно: я не отступлю. Не теперь.       От первого лица Кэйлен Вэнс Чар — это ад, где земля дымится, как раскалённые угли, а воздух режет лёгкие, пропитанный серой и смертью. Багровое небо нависает над нами, как кровавый саван, и его свет заливает всё вокруг, окрашивая ржавые стены заброшенного аванпоста Конфедерации в оттенки кошмара. Аванпост — это скелет былой мощи, его покосившиеся ворота скрипят на ветру, а металлические стены, покрытые шрамами от плазменных ожогов, кажутся надгробиями в этом аду. Но хуже всего — крип. Фиолетовая биомасса зерг покрывает землю, стены, даже ржавые контейнеры с веспен-газом, что блестят, как ядовитые драгоценности. Она пульсирует, как живое сердце, и каждый её толчок — как шёпот, что говорит: Вы не одни. Мои ботинки хрустят по потрескавшейся земле, но под ними крип шевелится, как будто чувствует мой вес, и я сжимаю винтовку С-14 так сильно, что пальцы ноют. Это место хочет нас сожрать, — думаю я, и холодный пот стекает по моему виску, несмотря на жар, что обжигает кожу.       Мы с «Рейдерами» движемся через аванпост, наши шаги гулко отдаются в тишине, которая кажется громче любого крика. Джим идёт впереди, его фигура в поношенной броне — как маяк, но его глаза, мутные от виски и вины, мечутся по сторонам, как будто он ищет её. Сару. Я знаю, что он думает о ней, и это знание — как нож в груди. Лилия шагает рядом, её пистолет наготове, а лицо — маска напряжения, но я вижу, как её взгляд скользит по крипу, и её губы сжимаются, как будто она сдерживает крик. Остальные бойцы — измотанные, с лицами, покрытыми пылью и страхом — держатся близко, их винтовки направлены в тени, что кажутся живыми.       Аванпост пуст. Ни звука, ни движения, только тишина, что давит, как вакуум. Контейнеры с веспеном стоят в центре, их металлические бока блестят в багровом свете, но крип обволакивает их, как паутина, и я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Это слишком тихо, — думаю я, и мой желудок сжимается. Я видел зерг. Я знаю, что они не оставляют такие места пустыми. Мы — добыча, и они где-то здесь, ждут.       Я останавливаюсь у одного из контейнеров, мои ботинки вязнут в крипе, и он шевелится подо мной, как кожа зверя. Я опускаю винтовку, её ствол касается фиолетовой биомассы, и она шипит — низкий, зловещий звук, как змея, что готовится к броску. Я замираю, моё сердце стучит, как барабан, и я чувствую, как все взгляды экипажа устремлены на меня. Чёрт, — думаю я, и мой палец ложится на спусковой крючок, готовый к бою. Но ничего не происходит. Только шипение крипа, что эхом отдаётся в тишине, и ощущение, что за нами наблюдают. Тысячи глаз, скрытых в тенях, в багровом небе, в самом крипе.       — Вэнс, ты в порядке? — голос Джима режет тишину, хриплый и резкий, как выстрел. Он стоит в нескольких шагах, его револьвер направлен в пустоту, но его глаза — на мне, и в них — смесь тревоги и усталости.       — Да, — лгу я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрдо.       — Просто… эта дрянь живая. — Я киваю на крип, и он снова шипит, как будто отвечает мне. — Нам нужно двигаться. Быстро.       Лилия подходит ближе, её пистолет всё ещё наготове, и её взгляд — как лезвие, что режет тени. — Это место… оно смотрит на нас, — шепчет она, и её голос — как холодный ветер.       — Я чувствую это. Зерг где-то рядом.       Я киваю, мои пальцы сжимают винтовку, и я вспоминаю ампулы со стимуляторами, что остались на корабле. Если они нападут, нам понадобится всё, — думаю я, и эта мысль — как яд, что отравляет мою решимость. Я ненавижу эти ампулы, их зелёное свечение, их обещание силы, что сжигает тебя изнутри. Но здесь, на Чаре, где земля дышит, а тишина — это ловушка, я знаю, что мы можем не обойтись без них.       — Джим, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я хотел.       — Мы должны забрать веспен и убираться. Это место… оно не пустое. Они здесь.       Джим смотрит на меня, его глаза — как буря, и я вижу в них её тень. Сара. Он кивает, его челюсть сжата, как будто он сдерживает крик.        — Согласен, — цедит он. — Двигаемся к контейнерам. Быстро, но осторожно. Не расслабляйтесь.       Мы шагаем вперёд, наши ботинки хрустят по крипу, и каждый звук — как выстрел в этом аду. Аванпост вокруг нас — как лабиринт из ржавого металла и теней, и крип под ногами пульсирует, как будто отсчитывает наши последние секунды. Я чувствую, как взгляды зерг — невидимых, но реальных — следят за нами из темноты. Они ждут, — думаю я, и адреналин бьёт в кровь, как виски. Мы идём за веспеном, за нашим шансом выжить, но я знаю: Чар не отдаёт ничего просто так. И я не уверен, что мы уйдём отсюда такими, какими пришли. Заброшенный аванпост Конфедерации на Чаре — это ржавый скелет, окружённый адом. Раскалённая земля дымится под ногами, багровое небо пылает, как кровавый саван, а воздух, пропитанный серой и смертью, режет лёгкие, как нож. Фиолетовый крип зерг покрывает всё — стены, пол, даже контейнеры с веспен-газом, что блестят, как ядовитые драгоценности, пульсируя в такт с биомассой, словно сердце демона. Тишина, что окутывает аванпост, — это не покой, а зловещее ожидание, как натянутая струна, готовая лопнуть. «Рейдеры Рейнора» — горстка измотанных бойцов — стоят у контейнеров, их броня покрыта пылью, а лица — смесью страха и упрямства. Джим Рейнор, их командир, сжимает револьвер, его сбитые костяшки кровоточат под бинтами, а глаза — мутные от виски и вины — мечутся по теням. Вэнс, его лейтенант, держит винтовку С-14, его пальцы дрожат, но взгляд твёрд, как сталь. Лилия, чьи короткие чёрные волосы прилипли к вискам, сканирует горизонт, её пистолет готов к бою. Остальные бойцы — разношёрстная команда наёмников и беглецов — работают быстро, подтаскивая контейнеры к погрузочной платформе, их движения резкие, как будто они чувствуют, что время утекает, как песок.       Крип под ногами шевелится, его пульсация — как шёпот, что говорит: Вы не одни. Вэнс только что коснулся его винтовкой, и шипение, как от змеи, всё ещё звенит в ушах экипажа. Джим оглядывается, его челюсть сжата, как будто он сдерживает крик. Сара, — её имя вспыхивает в его голове, как всегда, но он отгоняет его, сосредоточившись на контейнерах. Веспен — их билет к выживанию, к спасению «Гипериона», но Чар не отдаёт ничего просто так.       — Быстрее! — рявкает Джим, его голос хриплый, как ржавый металл.       — Зерг где-то рядом. Я чувствую это.       Вэнс кивает, его лицо бледное, но он подтаскивает очередной контейнер, его броня скрипит под весом.       — Если они нападут, мы не выберемся, — бормочет он, и его голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрдо.       — Это место… оно живое.       Лилия фыркает, её пистолет направлен в тени.        — Живое? — цедит она, её глаза — как лезвия. — Оно хочет нас сожрать.       И в этот момент земля под ними взрывается. Крип разрывается, как кожа, и из-под земли с ужасающим рёвом вырываются зерглинги — их когти блестят, как чёрные кинжалы, а глаза горят багровым светом. Их тела — скользкие, покрытые хитином, — движутся с пугающей скоростью, как тени, что оживают. За ними следуют гидралиски, их шипы свистят в воздухе, как снаряды, а пасти издают шипение, от которого кровь стынет в жилах. Аванпост превращается в хаос за секунды, и воздух наполняется криками, выстрелами и рёвом зерг.       — Засада! — орёт Джим, его револьвер плюётся огнём, и первый зерглинг падает, его тело разрывается от пули.       — Держите позицию! Не давайте им окружить нас!       Вэнс открывает огонь из винтовки, её очередь разрывает воздух, и гидралиск падает, его шипы врезаются в землю в дюймах от его ног. Чёрт, чёрт, чёрт! — думает он, его сердце колотится, как двигатель «Гипериона». Он чувствует, как крип под ногами шевелится, как будто подталкивает зерг к ним, и его пальцы дрожат, но он продолжает стрелять, каждый выстрел — как крик отчаяния. Лилия уворачивается от шипа, что пролетает мимо её плеча, и её пистолет отвечает точными выстрелами, сбивая зерглинга, что бросается на неё.        — Джим, их слишком много! — кричит она, её голос режет хаос, как нож. — Нам нужно отступать!       — Нет! — рычит Джим, его револьвер плюётся огнём, и ещё один зерглинг падает, его кровь смешивается с крипом.        — Мы берём веспен или сдохнем! Держитесь!       Экипаж сражается с отчаянной яростью, их винтовки и пистолеты изрыгают огонь, но зерг — как волна, что накатывает снова и снова. Крип под ногами пульсирует, как будто направляет их, и каждый шаг — как борьба с самой планетой. Один из «Рейдеров» — молодой парень по имени Таннер — кричит, когда зерглинг вцепляется в его ногу, и Вэнс бросается к нему, его винтовка бьёт в упор, разрывая тварь. Но Таннер падает, его кровь смешивается с крипом, и Вэнс чувствует, как его горло сжимается. Мы теряем людей, — думает он, и адреналин бьёт в кровь, как виски.       — Вэнс, держи фланг! — орёт Джим, его лицо — маска гнева и вины, и он стреляет, не останавливаясь, его револьвер — как продолжение его ярости. Сара, — её имя вспыхивает в его голове, и он сражается, как будто может искупить её смерть, убив всех зерг на Чаре.       Лилия бросает гранату, и взрыв разрывает группу зерглингов, их тела разлетаются, как ошмётки. — Мы не продержимся долго! — кричит она, её голос дрожит, но она продолжает стрелять, её движения — как танец смерти.        — Джим, нам нужен план!       План. Джим знает, что плана нет. Только бой. Только веспен. Только выживание. Он стреляет, его револьвер плюётся огнём, и гидралиск падает, его шипы застревают в ржавой стене. Крип под ногами шипит, как будто смеётся над ними, и багровое небо смотрит, как глаз демона. Мы в аду, — думает Джим, и его сердце стучит, как барабан. Но он не отступит. Не теперь.       Вэнс стреляет, его винтовка раскалена, и он чувствует, как его разум цепляется за мысль о стимуляторах, что остались на корабле. Если мы используем их, мы можем выжить, — думает он, но мысль о зелёной дряни, что сжигает тебя изнутри, — как яд. Он смотрит на Джима, на его лицо, покрытое пылью и кровью, и знает: их командир поведёт их до конца. Даже если этот конец — смерть.       Бой продолжается, зерг накатывают, как волна, и «Рейдеры» сражаются, их крики и выстрелы тонут в рёве Чара. Аванпост — это поле битвы, где крип живёт, а смерть — единственный выход. И где-то в тенях зерг ждут, их глаза горят, как багровое небо.       От первого лица Джеймса Рейнора Чар — это ад, где земля горит, как раскалённые угли, а багровое небо смотрит на нас, как глаз демона. Крип под ногами пульсирует, как живое сердце, и его фиолетовая слизь липнет к ботинкам, шипя, как змея. Заброшенный аванпост Конфедерации — ржавый лабиринт из покосившихся стен и контейнеров с веспен-газом — стал полем боя, где воздух разрывают крики, выстрелы и рёв зерг. Мой револьвер раскалён, его ствол плюётся огнём, но зерглинги всё лезут, их когти блестят, как чёрные кинжалы, а глаза горят багровым светом. Гидралиски шипят, их шипы свистят в воздухе, как снаряды, и каждый выстрел — это игра со смертью. Мы окружены. Мои «Рейдеры» — горстка измотанных бойцов — сражаются, как загнанные звери, но нас всё меньше. Вэнс, мой лейтенант, падает на одно колено, его броня разорвана, кровь течёт по руке, и он рычит, стреляя из винтовки, пока не падает ещё один зерглинг. Лилия стоит спиной к спине со мной, её пистолет плюётся пулями, но её лицо — бледное, как пепел, и я вижу, как её руки дрожат.       — Джим, мы не выстоим! — кричит она, её голос режет хаос, как нож.       — Их слишком много!       Я стреляю, мой револьвер бьёт в упор, и гидралиск падает, его шипы врезаются в ржавую стену в дюймах от моего плеча. Она права, — думаю я, и моё сердце колотится, как двигатель «Гипериона» перед варп-прыжком. Мы в аду, и выхода нет. Я вспоминаю её — Сару, её зелёные глаза, её голос, — и это как нож в груди. Я привёл их сюда, в эту могилу, за веспен, за запчасти, за шанс выжить. Но сейчас кажется, что я привёл их только к смерти.       — Вэнс, держись! — ору я, бросаясь к нему, пока зерглинг прыгает с ржавой стены. Мой револьвер бьёт, и тварь падает, её кровь смешивается с крипом. Я хватаю Вэнса за плечо, его лицо искажено болью, но он всё ещё сжимает винтовку, как будто это единственное, что держит его в живых.       — Я… в порядке, — хрипит он, но его голос слаб, как потухающий огонь.       — Джим… мы не выберемся…       Я хочу ответить, сказать что-то, что даст ему надежду, но слова застревают в горле. Зерг накатывают, как волна, их рёв — как гром, и крип под ногами шипит, как будто смеётся над нами. Мои «Рейдеры» падают один за другим, их крики тонут в хаосе, и я чувствую, как моя решимость трескается, как ржавый металл. Сара, — её имя вспыхивает в моей голове, и я стреляю, как будто могу убить свою вину вместе с этими тварями. Но их слишком много. Мы разбиты.       И вдруг небо разрывается. Золотой луч, яркий, как солнце, бьёт с небес, и зерглинги исчезают в ослепительной вспышке, их тела испепеляются, как бумага в огне. Гидралиски шипят, их шипы растворяются в сиянии, и волна зерг отступает, как будто сама смерть боится этого света. Я замираю, мой револьвер всё ещё дымится, и моё сердце пропускает удар. Что за чёрт? — думаю я, и мой взгляд устремляется вверх, туда, где багровые облака разрываются, и из них появляется фигура — высокая, в сияющих золотых доспехах, с глазами, что горят белым светом. Протосс. Его клинки, пылающие энергией, режут воздух, и зерг падают, как трава под косой.       — Всем назад! — кричу я, и мой голос хрипит, как ржавый металл. Я тащу Вэнса к контейнерам, его кровь пачкает мою броню, но он всё ещё дышит. Лилия бежит за нами, её пистолет стреляет в тени, где зерг перегруппировываются.       — Кто это, чёрт возьми?       — Протосс! — шипит Лилия, её глаза расширены от шока.       — Но что он здесь делает?       Я не знаю ответа. Я видел протоссов раньше — их корабли, их оружие, их холодное высокомерие. Но этот… этот другой. Его движения — как танец, каждый удар клинка точен, как выстрел, и зерг падают, их тела растворяются в золотом свете. Он стоит в центре аванпоста, его доспехи сияют, как маяк, и я чувствую, как мой страх сменяется чем-то другим — надеждой, смешанной с недоверием. Он спасает нас, — думаю я, и эта мысль — как глоток виски в пустыне.       — Назови себя! — кричу я, мой револьвер всё ещё наготове, но я не стреляю. Не сейчас. Его глаза — белый огонь — встречаются с моими, и я чувствую, как его голос — глубокий, как звон кристалла — звучит прямо в моей голове.       — Я Тассадар, вершитель Хала, — говорит он, и каждое слово — как удар молота.       — Вы, терраны, безрассудны, но ваша воля… она достойна. Отступайте. Я сдержу Рой.       Я замираю, мой разум кружится, как двигатель перед варп-прыжком. Протосс, который не сжигает нас? — думаю я, и моё сердце стучит, как барабан. Вэнс кашляет, его кровь капает на крип, и я знаю, что у нас нет времени спорить. Зерг перегруппировываются, их рёв снова нарастает, и я вижу, как их глаза горят в тенях.       — Лилия, помоги Вэнсу! — рявкаю я, подтаскивая контейнеры к погрузочной платформе.       — Мы уходим! Но веспен берём с собой!       Лилия кивает, её лицо — маска решимости, и она тащит Вэнса к десантному кораблю, его ноги волочатся по крипу. Тассадар стоит, как стена, его клинки пылают, и зерг падают, их тела растворяются в золотом свете. Я не знаю, почему он здесь, почему он спасает нас, но я знаю одно: мы живы. Пока. Я стреляю, прикрывая отход, и багровое небо смотрит на нас, как глаз демона. Сара, — её имя вспыхивает в моей голове, но я отгоняю его. Не время. Мы уходим, с веспеном или без, но я клянусь: я вернусь за ней. Даже если это будет стоить мне всего. Чар — это ад, где земля дымится, как раскалённые угли, а багровое небо нависает, как кровавый саван, пропитанный пеплом и серой. Заброшенный аванпост Конфедерации — ржавый лабиринт из покосившихся стен и контейнеров с веспен-газом — теперь поле боя, где крип зерг пульсирует, как живое сердце, а воздух разрывают крики и рёв умирающих тварей. Мой револьвер всё ещё дымится, его ствол раскалён, как моя ярость, и я стою, тяжело дыша, среди тел зерглингов, испепелённых золотым светом, что только что спас нас от верной смерти. Вэнс, раненый, опирается на Лилию, его кровь капает на крип, который шипит, как змея. Мои «Рейдеры» — те, кто ещё жив — перегруппировываются, их винтовки направлены в тени, где зерг, кажется, отступили, но я знаю: это ненадолго. Багровое небо смотрит на нас, как глаз демона, и я чувствую, как её тень — Сара — снова встаёт передо мной, её зелёные глаза горят в моей голове. Но сейчас не время для неё. Сейчас передо мной стоит он.       Высокая фигура в золотых доспехах, украшенных рунами, что сияют, как звёзды. Протосс. Его клинки, всё ещё пылающие голубой энергией, гудят, как живые, а глаза — белый огонь, что режет меня насквозь. Он стоит в центре аванпоста, окружённый телами зерг, и его присутствие — как буря, что заставляет воздух дрожать. Я видел протоссов раньше, их корабли, что сжигали миры, их холодное высокомерие, но этот… этот другой. Он только что спас нас, но я не знаю, почему, и это незнание — как нож в груди. Мой револьвер всё ещё в руке, и я, не думая, наставляю его на него, мои пальцы дрожат от адреналина и шока.       — Кто ты, чёрт возьми? — рычу я, и мой голос хрипит, как ржавый металл.       — Что тебе нужно?       Он не двигается. Его доспехи сияют в багровом свете Чара, и я чувствую, как его взгляд — не глаза, а что-то глубже — проникает в меня, как луч, что режет броню. Мои «Рейдеры» замирают, их винтовки направлены на него, но я вижу, как их руки дрожат. Лилия, стоящая рядом с Вэнсом, сжимает пистолет, её глаза расширены, как у зверя перед прыжком.       — Джим, он только что спас нас, — шепчет она, но её голос дрожит, как будто она не верит своим словам.        — Может, опусти револьвер?       — Не сейчас, — цедю я, не отводя глаз от протосса. Он спас нас, но почему? — думаю я, и мой разум кружится, как двигатель перед варп-прыжком. Протоссы не спасают терранов. Они сжигают нас, как мусор, вместе с зерг. Что ты задумал? — хочу крикнуть я, но слова застревают в горле.       И тогда он говорит. Не словами. Не ртом, которого у него, кажется, и нет. Его голос — как гром, что раскатывается в моём черепе, и шёпот звёзд, что звучит где-то в глубине души. Он врывается в мой разум, как буря, но мягкий, как свет, что льётся через треснувшее стекло. Это не голос, это чувство — сила, мудрость, что-то древнее, что старше самих звёзд. Я замираю, мой револьвер дрожит в руке, и я чувствую, как мои колени подгибаются, как будто я стою перед чем-то, что больше меня, больше Чара, больше этого проклятого сектора.       — Я Тассадар, вершитель Хала, — звучит в моей голове, и каждое слово — как удар молота, но мягкое, как эхо.       — Вы, терраны, безрассудны, но ваша воля… она горит, как звезда. Я не враг вам. Не сегодня.       Я стою, как громом поражённый, мой револьвер всё ещё направлен на него, но мои пальцы не слушаются. Он говорит в моей голове, — думаю я, и мой разум кружится, как будто я выпил бутылку виски за раз. Это не телепатия, как в дешёвых фильмах. Это… как будто он открыл дверь в мою душу, и я вижу его — не его доспехи, не его клинки, а его сущность. Сила. Сомнение. Одиночество. Он не просто воин. Он изгнанник, как я. Чёрт возьми, — думаю я, и мой желудок сжимается. Он такой же, как я.       — Джим, — голос Лилии режет тишину, и я вижу, как она смотрит на меня, её глаза полны страха и недоверия.       — Что он сказал?       Я опускаю револьвер, мои руки дрожат, и я чувствую, как пот стекает по моему виску.        — Он… Тассадар, — говорю я, и мой голос звучит слабо, как будто я только что пробежал марафон.       — Он не враг. Пока.       Вэнс кашляет, его кровь капает на крип, и он смотрит на протосса, его лицо искажено болью и шоком.       — Протосс… спас нас? — хрипит он.       — Это ловушка?       — Не знаю, — отвечаю я, и мои глаза снова встречаются с глазами Тассадара. Его взгляд — как белый огонь, но в нём нет угрозы. Только… понимание. Он знает, что такое Чар, — думаю я. Он знает, что такое потеря. Я вспоминаю её — Сару, её лицо, её голос, — и чувствую, как моя решимость трескается, как ржавый металл.       — Почему ты здесь? — спрашиваю я, и мой голос — как рык, но в нём — тень надежды.       — Почему ты спас нас?       Тассадар не двигается, его клинки всё ещё гудят, но его голос снова звучит в моей голове, как гром и шёпот звёзд.       — Потому что вы — часть цикла, терран. И я должен понять, какую роль вы играете. Уходите. Рой вернётся.       Я киваю, не понимая, о чём он говорит, но чувствуя, что его слова — как ключ к чему-то большему. — Лилия, Вэнс, — рявкаю я, не отводя глаз от Тассадара. — Тащите веспен. Мы уходим. Быстро.       Лилия тянет Вэнса к десантному кораблю, её лицо — маска решимости, а бойцы подтаскивают контейнеры, их движения резкие, как будто они боятся, что золотой свет исчезнет. Я стою, глядя на Тассадара, и чувствую, как его присутствие — как буря, что может спасти нас или уничтожить. Кто ты, чёрт возьми? — думаю я, но я знаю одно: он дал нам шанс. И я не собираюсь его упустить. Чар смотрит на нас, его багровое небо пылает, и крип под ногами шипит, как будто ждёт. Мы уходим, но я знаю: это не конец. Не для меня. Не для неё. Сара.       От лица Тассадара Чар пылает под багровым небом, его раскалённая земля дымится, как адский котёл, а фиолетовый крип, покрывающий ржавые останки аванпоста Конфедерации, пульсирует, словно живое сердце демона. Воздух пропитан серой и смертью, режет лёгкие, как нож, а далёкий рёв зерг, отступивших в тени, всё ещё эхом отдаётся в воздухе, как зловещее обещание. Заброшенный аванпост — это лабиринт из покосившихся стен и контейнеров с веспен-газом, что блестят, как ядовитые драгоценности, окружённые биомассой. Тела зерглингов и гидралисков, испепелённых золотым светом, дымятся на земле, их хитин трескается, как угли в костре. Тишина, что следует за боем, тяжёлая, как предчувствие бури, и в центре этого ада стоит Тассадар, вершитель Хала, его золотые доспехи сияют, как маяк, а клинки, пылающие голубой энергией, гудят, как живые. Его глаза — белый огонь — смотрят на терранов, что стоят перед ним, их броня покрыта пылью и кровью, а лица — смесью шока, страха и упрямой решимости.       Джим Рейнор, терранский командир, стоит с револьвером в руке, его сбитые костяшки кровоточат под бинтами, а взгляд — мутный от виски и вины — встречается с глазами Тассадара. Рядом с ним Вэнс, раненый, опирается на Лилию, его кровь капает на крип, который шипит, как змея. Остальные «Рейдеры» — горстка измотанных бойцов — держат винтовки наготове, их дыхание — как метроном, отсчитывающий последние секунды перед новой волной зерг. Тассадар чувствует их разумы через Кхалу, их страх — острый, как лезвие, их отчаяние — тяжёлое, как свинец, но их воля… их воля горит, как звезда в пустоте. Дети, играющие у пожара, — думает он, но в этой мысли нет прежнего презрения. Он видит в них нечто большее — воинов, чья решимость противостоит самому аду.       Тассадар делает шаг вперёд, его доспехи звенят, отражая багровый свет Чара, и его разум тянется к Рейнору, к этому упрямому террану, чьи глаза полны боли и силы. Он не говорит словами — его голос, как гром и шёпот звёзд, звучит прямо в разуме Рейнора, мягкий, но мощный, как свет, что льётся через треснувшее стекло.       — Джим Рейнор, — его голос врывается в сознание террана, как буря, но успокаивающая, как эхо далёких звёзд.        — У нас с тобой общий враг. Зерг — лишь тень, что скрывает большую угрозу. Я видел её в Пустоте. Ты должен знать.       Рейнор замирает, его револьвер опускается, но пальцы всё ещё сжимают рукоять, как будто он боится отпустить её. Его лицо — маска шока, и Тассадар чувствует, как его разум дрожит, как лист на ветру. Он не понимает, — думает Тассадар, но он видит в этом терране искру, что может осветить тьму. Его воля — как клинок, что не гнётся. Он вспоминает своё видение из Пустоты — тёмный шёпот о «возвращении тёмного бога», о «цикле, который должен быть разорван». Амон. Это имя всё ещё горит в его сознании, как раскалённый уголь, и он знает, что зерг — лишь симптом, а болезнь гораздо глубже. И этот терран, этот Рейнор, может быть частью ответа.       — Что за чёрт ты несёшь? — рычит Рейнор, его голос хрипит, как ржавый металл, но в нём — тень надежды.       — Какой ещё общий враг? Зерг сейчас рвут нас на куски!       Тассадар не двигается, его клинки всё ещё гудят, но его взгляд — как белый огонь, что режет багровую тьму Чара.       — Рой — лишь инструмент, — звучит его голос в разуме Рейнора, глубокий, как звон кристалла.       — Есть нечто большее. Тёмный бог, что стоит за ними. Я видел его тень. И ты, терран, можешь быть частью пути, что остановит его.       Лилия, стоящая рядом с Вэнсом, делает шаг вперёд, её пистолет всё ещё наготове, а глаза — как лезвия.       — Джим, он говорит загадками, — цедит она, её голос дрожит от напряжения.       — Мы не можем ему доверять. Протоссы сжигают наши миры!       Рейнор смотрит на неё, затем на Тассадара, его челюсть сжата, как будто он сдерживает крик. Сара, — её имя вспыхивает в его голове, как всегда, и Тассадар чувствует эту боль через Кхалу, как эхо утраты. Он потерял кого-то, — думает Тассадар, и его сердце сжимается. Как и я. Он знает, что Конклав назвал бы его действия ересью, но он изгнанник, и его путь — это поиск правды, даже если она ведёт в ад.       — Я предлагаю союз, — говорит Тассадар, его голос в разуме Рейнора — как свет, что пробивается через бурю.       — Временный. Пока Рой не поглотил нас всех. Ты возьмёшь свой веспен. Я помогу вам уйти. Но ты должен знать: война, что грядёт, коснётся всех.       Рейнор замирает, его глаза встречаются с глазами Тассадара, и в них — буря. Он говорит правду, — думает он, и эта мысль — как холодный ветер, что пробирает его до костей. Он вспоминает её, Сару, её превращение в Королеву Клинков, и знает, что зерг — не просто звери. Они часть чего-то большего, и этот протосс, этот Тассадар, может знать больше, чем он.       — Союз? — переспрашивает Рейнор, его голос — как рык, но в нём — тень любопытства.       — Ты спас нас, но я не верю в доброту протоссов. Что тебе нужно от нас?       Тассадар смотрит на него, его доспехи сияют в багровом свете, и его голос — как гром, но мягкий, как шёпот звёзд. — Мне нужна ваша воля, терран. Ваша сила. Вы — не примитивы, как считает мой народ. Вы — воины. И я верю, что вы можете разорвать цикл.       Вэнс кашляет, его кровь капает на крип, и он смотрит на Тассадара, его лицо искажено болью и недоверием.        — Джим, это безумие, — хрипит он. — Он протосс. Они не заключают союзы. Они сжигают.       Рейнор молчит, его взгляд всё ещё прикован к Тассадару. Он спас нас, — думает он, и его разум кружится, как двигатель перед варп-прыжком. Но зачем? Он чувствует, как слова Тассадара — о тёмном боге, о цикле — цепляются за его мысли, как крип за ботинки. Он не доверяет протоссам, но этот… этот другой. И он знает, что Чар — это не конец. Это только начало.       — Хорошо, — говорит Рейнор наконец, его голос твёрд, как сталь.        — Временный союз. Но если ты предашь нас, я найду способ отправить тебя в этот твой ад.       Тассадар кивает, его глаза — как белый огонь, и он чувствует, как искра надежды загорается в его разуме. Этот терран — ключ, — думает он. Или приговор. Крип под ногами шипит, багровое небо смотрит, как глаз демона, и далёкий рёв зерг нарастает, как буря. Союз заключён, но Чар не прощает слабости, и Тассадар знает: их пути теперь связаны, и эта связь может спасти их. Или уничтожить.       От первого лица Джеймса Рейнора Чар — это ад, где земля дымится, как раскалённые угли, а багровое небо нависает, как кровавый саван, пропитанный пеплом и серой. Фиолетовый крип зерг, что покрывает ржавые стены заброшенного аванпоста Конфедерации, пульсирует, как живое сердце, и его шипение — как насмешка над нашими потугами выжить. Тела зерглингов и гидралисков, испепелённых золотым светом, дымятся на потрескавшейся земле, их хитин трескается, как угли в костре. Воздух режет лёгкие, пропитанный серой и смертью, и каждый вдох — как глоток яда. Мои «Рейдеры» — те, кто ещё стоит, — выглядят, как призраки: их броня покрыта пылью и кровью, лица — маски из страха и усталости. Вэнс, раненый, опирается на Лилию, его кровь капает на крип, и он кашляет, но всё ещё сжимает винтовку, как будто это единственное, что держит его в живых. Лилия, её короткие чёрные волосы прилипли к вискам, держит пистолет наготове, её глаза мечутся между мной и золотой фигурой перед нами. А передо мной стоит он — Тассадар, протосс, чьи доспехи сияют, как звезда, а глаза — белый огонь, что режет меня насквозь.       Мой револьвер всё ещё в руке, его ствол дымится, но я опустил его, потому что… чёрт возьми, этот протосс только что спас нас. Его голос — как гром и шёпот звёзд — всё ещё звенит в моей голове, его слова о «тёмном боге» и «цикле, который нужно разорвать» — как яд, что отравляет мои мысли. Общий враг, — сказал он, и я чувствую, как эта мысль цепляется за мой разум, как крип за ботинки. Я не доверяю ему. Протоссы сжигают наши миры, как мусор, но этот… этот другой. Он стоит передо мной, его клинки гудят, как живые, и я вижу в его глазах — если это можно так назвать — не высокомерие, а что-то… человеческое. Сомнение. Потерю. Сара, — её имя вспыхивает в моей голове, как всегда, и я сжимаю кулак, чувствуя, как бинты на костяшках трещат. Я не знаю, что он задумал, но я знаю одно: без него мы были бы уже мертвы.       — Джим, ты серьёзно? — голос Лилии режет тишину, как нож, и её глаза — как лезвия, что готовы разрезать всё, что движется.        — Союз с протоссом? Это безумие! Они не заключают сделки с такими, как мы.       Я смотрю на неё, затем на Вэнса, чьё лицо бледное, как пепел, но он кивает, как будто говорит: Делай, что должен. Мои люди изранены, их винтовки дрожат в руках, и я знаю, что ещё одна волна зерг — и мы не выберемся. Контейнеры с веспен-газом, что мы отчаянно пытались забрать, стоят позади нас, их металлические бока блестят в багровом свете, но крип обволакивает их, как паутина, и я слышу далёкий рёв зерг, что нарастает, как буря. У нас нет выбора, — думаю я, и эта мысль — как холодный ветер, что пробирает до костей.       — Тассадар, — говорю я, и мой голос хрипит, как ржавый металл.       — Ты говоришь о союзе, но я не верю в добрых самаритян. Что ты хочешь от нас? И не ври мне. Я не в настроении для загадок.       Его фигура не двигается, но его голос — как гром, мягкий, но мощный — снова звучит в моей голове, как будто он открывает дверь в мой разум.       — Я не лгу, Джим Рейнор, — говорит он, и каждое слово — как удар молота, но успокаивающее, как свет звёзд.       — Зерг — лишь тень. За ними стоит тьма, что угрожает всем нам. Я видел её. И я верю, что твоя воля, твоя сила может помочь разорвать этот цикл. Мы можем быть врагами, но не сегодня. Сегодня мы — союзники.       Я замираю, мой револьвер всё ещё в руке, но я чувствую, как его слова — как якорь, что тянет меня к чему-то большему. Тёмный бог, — думаю я, и её лицо — Сара — вспыхивает передо мной, её глаза, её голос, её превращение в Королеву Клинков. Я знаю, что зерг — не просто звери, и если этот протосс говорит правду, то война, в которую мы втянуты, только что стала ещё более странной. И опасной. Я смотрю на своих людей — Вэнса, чья кровь капает на крип, Лилию, чьи глаза полны недоверия, и остальных «Рейдеров», что стоят, как загнанные звери, но всё ещё держат винтовки. Они верят в меня, даже если я сам в себе сомневаюсь.       — Хорошо, — цедю я наконец, мой голос твёрд, как сталь, но в нём — тень усталости.        — Временный союз. Мы берём веспен и уходим. Но если ты попытаешься нас предать, я найду способ отправить тебя в этот твой ад. Протосс ты или нет.       Тассадар кивает, его доспехи звенят, отражая багровый свет Чара, и я чувствую, как его разум — как свет, что пробивается через бурю — касается моего.       — Ты мудр в своём недоверии, терран, — говорит он, и его голос — как шёпот звёзд.       — Но мы связаны судьбой. Уходите. Я сдержу Рой.       Я киваю, не отводя глаз от его пылающих глаз. Он говорит правду, — думаю я, но мой желудок сжимается, как будто я проглотил кусок льда. Я не доверяю ему полностью, но у нас нет выбора.       — Лилия, Вэнс, — рявкаю я, поворачиваясь к своим людям.       — Тащите контейнеры. Мы уходим. Быстро!       Лилия тянет Вэнса к десантному кораблю, её лицо — маска решимости, но я вижу, как её взгляд мечется к Тассадару, как будто она ждёт подвоха. Бойцы подтаскивают контейнеры, их движения резкие, как будто они боятся, что золотой свет исчезнет, и зерг вернутся. Я смотрю на Тассадара, на его величественную фигуру, что стоит, как маяк в этом аду, и на Чар — на его багровое небо, на крип, что шипит под ногами, на рёв зерг, что нарастает в тенях. Эта война только что стала чем-то большим, чем я мог себе представить. Сара, — её имя вспыхивает в моей голове, и я знаю: этот союз, этот невозможный союз с протоссом, может быть моим шансом найти её. Или моим концом.       Мы уходим, наши ботинки хрустят по крипу, а десантный корабль воет, готовясь к взлёту. Тассадар стоит, его клинки гудят, и я чувствую его взгляд — как белый огонь, что следует за нами. Чар смотрит на нас, его багровое небо пылает, и я знаю: мы уходим, но эта война, этот цикл, о котором он говорил, только начинается. И я не уверен, готов ли я к тому, что ждёт впереди.