позволь мне тебя разрушить

***

– Прости, – доносится едва уловимо, и Сережа притих заметно, глазами мокрыми от слез по комнате мечется судорожно, боясь вот-вот разрыдаться. Извинения почти не искренние даже, за что именно понимает отдалённо будто, говорит машинально, внимание Ицкова на себя обращая, в отчаянии полном утопая. Чужой взгляд небрежный подобен глотку свежего воздуха, спасательному кругу из бушующей пучины обид и раздоров, Дмитриев на прощение скорое надеется, как раньше это бывало. Дима почти всегда молчал, даже если больно невыносимо от выходок чужих, лишнего не высказывал, даже когда эмоции душили, неуважение откровенное к себе терпел, себя корил при этом страшно, но продолжал, ведь знал, что до младшего словами не достучаться, и был прав. Майс вёл себя по отношению к Диме отвратительно, а Кай и понять не может, когда парня настолько упустил. После ссор он полностью игнорировал его, словно Ицкова не существовало, будто вычеркивал его из своей жизни. Переставал отвечать на сообщения полные беспокойства, встреч избегал охотно, а потом смотрел в глаза зеленые напротив, уставшие. Точно говорят, глаза – зеркало души, у Димы она истерзанная, самим Сергеем измученная, но кроху надежды на любовь желанную от Дмитриева питала. Не знал Ицков точно, когда и за что он настолько провинился, раз заслужил отношение к себе такое, продолжал ждать смиренно чуда, не иначе, что Сережа сам поймет, задумается о том, как Каю плохо, но Майс – прямое доказательство того, что никакого чуда не существует. В моменты, когда между ними возникали особенно сильные разногласия, Сережа не пытался объясниться, искать компромиссы — он просто в себе замыкался и исчезал, словно галлюцинация — так нереально, так эфемерно, будто его и не существовало на самом деле, оставляя после себя лишь ощущение иллюзии и пустоты болезненной. Иногда он шлялся где-то неизвестно, пропадал часами, или даже днями без объяснений, оставляя Диму в неведении и обиде поглощающей. Ицков размышлял много, что Сережа не ценит вовсе их отношения, не уважает его беспричинно и не готов решать конфликты честно, открыто. Все изменилось. Раньше они будто душа в душу жили: утренние нежные поцелуи, ласки наполняли дни с самого начала смыслом и теплом. Такие одинаковые, но такие разные, магнитом друг к другу тянуло нереально, судьба вместе свела, нерушимое что-то в сердцах закладывая, казалось, нет ничего, что могло бы идиллию эту нарушить. Но со временем они ощутимо отдаляться друг от друга стали, что вполне себе процесс нормальный, ведь Дмитриев в свои года немалые все еще о ребячестве не забывал, вот и перерос, переосмыслил все, видимо. Теперь вместо уютных утренних объятий — пустая, холодная постель с сережиной стороны, снова домой не вернулся. Вместо совместных поездок и отдыха — бесконечные ссоры на пустом месте, обвинения на эмоциях излишних, а после Майс просто уходил — без объяснений, без сожалений, оставляя Диму в тишине кромешной, только мысли в голове кричали больше слов, заставляли бросить все, не терпеть такого отношения потребительского. Только слезы горячие щеки обжигали, ком в горле душил жадно, а на коже бледной фантомно пальцы чужие представлялись, Кай и рад был даже присутствию неблаговерного своего, пусть даже и мысленно, зато стабильно. Любовь их превратилась в руины, где остались только воспоминания о былом тепле и надежде на лучшее, которая угасла в глухой тьме разочарования и боли, а сам Дима погряз в ощущении безысходности полной и утраты, ведь Дмитриев занимал в его сердце особое место. Сережа в какие-то моменты правда вёл себя как ребёнок: капризно, громко, нарочито, совершенно не в состоянии с чувствами справляться, которые изнутри будто разрывали. Вот и сейчас как тень за Димой мечется, за запястья судорожно хватает, нежности на ухо лепечет, но все тщетно. Дима внимания старательно не обращает, лишь вещи небрежно в чемодан собирает, с глазами голубыми, мольбы и сожаления полными, взглядом не встречаться старается, иначе простит сразу, да ещё и сам извинится. Страх Сережин остаться одному и быть оставленным пронзает сердце, которое от боли разрывалось, слёзы непрошеные катились по щекам — Дмитриев за крупицы внимания цеплялся, не в состоянии их остановить или скрыть. Майс боится не наигранно совсем, ведь привык, что любые выходки ему простят, да ещё и ласково погладят по головке. Но в этот раз всё было иначе, теперь он понял, что за привычное прощение и терпение можно заплатить очень дорого. В этот момент казалось, что всё их прошлое — это лишь иллюзия, которая на миллионы осколков вдребезги разбита. Каждая нелепая попытка Майса вернуть всё назад лишь усиливала ощущение безысходности: будто оба они тонут в глубокой пропасти, а свет в конце туннеля исчез навсегда. Дмитриев навзрыд готовый плакать, за футболку димину хватается, не оставлять его умоляет, клянется, что изменится, будто зная, что Ицков не устоит. Дима чувствует, как сердце кровью обливается от такой картины: его любимый Сережа такой разбитый, такой уязвимый, утешения в нем ищет. И Кай сдается, крепко парня обнимает, а Дмитриев в руках чужих только и рад был оказаться, футболку Ицкову на спине сжимает так крепко, что кажется — вот-вот порвёт её на куски, да отпустить боится. Дмитриев сбивчиво шепчет извинения снова, слова из груди рвутся, в любви клянется, обещает быть лучше — каждое слово как последний шанс спасти то, что еще осталось. И Ицков снова на это глаза закрывает, хоть и устал до невозможности от этих обещаний и надежд, которые он слышит уже не в первый раз. Он поверит — потому что сердце его всё ещё жаждет верить в лучшее, любовь ведь сильнее чем боль и разочарование? Объятия разрывает, но лишь чтобы на кровать улечься устало, рядом с собой похлопывая, Майса приглашая. Сережа рядом ложится охотно, рукой Диму приобнимая, нежно насколько только может, утыкается в плечо чужое. Все негативные эмоции которые раньше сжимали сердце, постепенно сменяются на тихое умиротворение и ощущение, что всё ещё есть надежда на то, что их отношения еще можно реанимировать. Дмитриев тишину снова первым прерывает, уже уверенно, но голос немного от плача долгого подрагивал: – Я не хочу тебя терять. Дима в ответ лишь улыбается болезненно, с горечью и нежностью одновременно. Оба в душе знают прекрасно, что к счастью или же к большому сожалению, этого не случится — они заперты в замкнутом круге, из которого выбраться кажется невозможно. Зато вместе. Ицков невесомый поцелуй оставляет на чужой макушке, стараясь момент нежности, давно забытой, в памяти увековечить, в душе трепет разливается. Кай знает, что в голове у Дмитриева хаос полный, но за его поведением скрывается глубокая потребность в любви, пусть он этого сам открыто никогда и не признает. Да, с ним трудно, кому как не Диме об этом знать, но он найдёт тысячу оправданий, чтобы остаться. —Я люблю тебя, — Признание тихо произносит, близостью наслаждаясь желанной. Сережа осторожно привстаёт, губами мягкими лба чужого касается, в глаза смотрит ласково-ласково, словно пытаясь передать всё то, что не может сказать словами. Все лицо димино украшают мелкие поцелуи самые нежные, трепетные, наполненные любовью и самыми искренними признаниями, которые как обещание и утешение одновременно звучат. О многом сказать хочет, о том, как ценит, и как хочет всегда быть рядом, несмотря ни на что. Так они и засыпают вместе, наслаждаясь этим тихим моментом уединения.

***

Просыпаясь, сонно Дима медленно раскрывает глаза, в душе радуясь первым солнечным лучам, что пробиваются сквозь шторы. Он голову поворачивает — и его сердце снова боль окутывает. Перед глазами далеко не новая картина: Сережи снова нет рядом. Но смятая под ним ранее простынь всё ещё излучает тепло — напоминание о том, что было между ними, о том, что снова Дмитриеву поверил слепо. Сердце Ицкова снова наполняется горечью — больно осознавать, что тот снова ушёл, обещания свои, в слезах сказанные, нарушил, а Дима как дурак надеялся. Внутри на последнем издыхании все ещё живёт надежда, но и полнейшее разочарование не даёт ему полностью расслабиться. Неизвестно, куда опять ушёл Сережа снова, и что делать Ицков тоже не знал. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, пока тишина царила и только тихий ритм его дыхания напоминал о том, что он всё ещё жив. В душе щемило скверно, Кай чувствовал, что потерял часть себя, что этот поступок ранил его глубже, чем он мог предположить. Время будто остановилось, и единственное, что оставалось — это ждать и в тысячный раз слепо надеяться, что всё ещё можно хоть как-то исправить. Любовь — это не только про тепло и нежность, но и про душевные раны, которые остаются после каждой попытки довериться такому, как Сережа.