Фонарик

13.05.1895. Япония. Эпоха Мэйдзи.

      Гию только две недели назад вернулся с войны. Увиделся с отцом и матерью. Со старшей сестрой и её мужем. Кратко говоря, те две недели были быстрыми, полными формальностей, «достойных примерного сына». Светские беседы. Поклоны. Рассказ о том, что он видел. И вечные вопросы родственников — «Гию-кун, ты чего такой хмурый? Мы же победили! Давай-давай, будь живее».       Гию лишь приподнимал уголки губ, вежливо кивая. А в мыслях думал — на войне они не были, вот и не знают какого сейчас ему. Ценой победы послужили тела как товарищей Гию, так и вражеских воинов. И всех жаль.       И только через две недели Гию сумел вырваться на улицу, а не на веранду дома или сад. И увиденное на улице его поразило. А заодно и — как бы Гию не хотел признаваться даже себе — подняло настроение, хоть он и ходил с лицом, будто вчера вышел из собственной могилы, а не из пучины войны.       Этот праздник надо было увидеть. Гирлянды на домах. Цветные бумажные фонари где только можно. Флаг Японии из окон. И изображения лика достопочтенного Императора Мицухито, что смотрел на толпу и даже приподнимал уголки губ, будто одобряя. Люди в цветных кимоно и хаори. Запах аппетитной жареной свинины (от которого Гию тошнило). Смех. Веселье. Шум. Всё не перечесть.       Людей на улицах было много. Слишком много. Они толкались или задевали друг друга, извинялись и со смехом уходили. Кому какое дело до толкучек, когда ваша страна выиграла? И не только выиграла, а повергла могущество Цин и заняло своё место под солнцем!       Гордость так и ложилась на землю, будто запах мяса из жаровни. Мягко, плавно. А запах какой вкусный! Только не знаешь, будет у тебя завтра несварение, или же набитое брюхо и довольное лицо. Да и не важно это сейчас.       Мимо капитана пробежали несколько пар детских ножек со стеклянными колокольчиками фурин в руках.       Гию тут же вспомнил табличку в храме, которую видел утром. Она была выведена детской рукой, гласившая: «Пусть Великая Японская Империя будет править вечно». Гию тогда чуть прищурил глаза. Надпись была милой. Ему она даже понравилась, хоть он и знал цену этой «вечности».       Он бесцельно брёл по заполненным шумным улицам и встретил пару знакомых лиц — особенно Узуя, который ранее был в пехоте, но они вместе учились и многое прошли бок о бок. Узуй легонько кивнул головой, увидев Гию ещё издалека, засверкал улыбкой и ушёл, обнимая какую-то девушку с высоким хвостом.       «А ты будто и забыл тех, кто умер за победу,» — подумал Гию, проводив знакомого взглядом тёмно-синих глаз и вздохнув. Вот кто действительно чувствовал себя так, как на празднике.       Завидовал ли Гию?       Да, завидовал.       Видел ли в этом неправильное?       Возможно видел.       Хотел ли он так же?       Нет, не хотел.       В свои двадцать шесть Гию казалось, что ему шестьдесят шесть. Такой сгорбленный, мрачный и недовольный брюзга, ходящий по улицам и портящий праздничное веселье своим присутствием.       А вспоминая вчерашний разговор с отцом, Гию думал, что лучше было бы умереть на войне, чем прибыть обратно.

***

      Гию вчера вечером беседовал с сестрой и держал на руках племянника, которому было уже три. Маленький Сузуки Кэничи обожал младшего брата матери. Потому не упускал возможности взобраться на него, как на дерево, и маленькими пальчиками изучать его награды и значки на форме. А чтобы он не упал, Гию его придерживал за спину. Потому что мальчик был энергичным и покачивался из стороны в сторону.       В общем, сестра с братом разговаривали — Цутако-нэ-сан недавно ездила в Киото вместе с мужем и сыном. Видела храм Тоёкуни, где был похоронен Тоётоми Хидэёши. Рассказывала о красоте во время цветения сакуры.       Гию нравилось беседовать с сестрой — та на больное не давила, о войне не говорила. В отличие от тёти Тошико, которая часом ранее хотела так узнать о войне, что Гию, побледнев, зажался в другую сторону дивана. И даже ровная спина и руки в белых перчатках не скрывали того, как Гию устал и ищет повода уйти. Отвечал на вопросы тёти он коротко — «Нет» и «Да».       С сестрой другое дело. Она знает где остановится, а где можно ещё чуть больше расспросить. Ками-сама, как же ему повезло со старшей сестрицей!       Тогда то отец позвал его к себе в кабинет.       Опустив Кэничи на кресло и поклонившись сестре, Гию пошёл в кабинет отца. Внутри почему-то было неприятное ощущение.       Отец не был мягким человеком и никогда не разговаривал со своими детьми просто так. Раз позвал к себе — значит есть дело.       Двери в кабинет отца были из сосны, но покрашены в чёрный цвет. Там было сложно увидеть контуры резных цветов лотоса. Гию коснулся до одной из холодных золотых ручек. Потянул на себя, прерывисто выдохнув, и вошёл.       Отец хоть и был человеком строгим, но любил помпезность. И книги. В комнате все стены были книжными полками — заполненные как только можно. Книги стояли горизонтально, вертикально, домиком, на столе, на полу и в руках отца. Тот как раз сидел за рабочим столом на кресле и читал «Конфуция». На столе стоял европейский светильник из Германии, светивший на ровные стопки бумаг, металлическую чернильницу и нефритовую подставку для кисти.       — Отец, — произнёс Гию. Тот поднял взгляд из-под круглых чёрных очков. Снял их, тут же положив в футляр. А рядом поставил книгу. Гию бросил недолгий взгляд на руки отца во время этого действия, а после на большую табличку с девизом: 「忠義は男の道」, выведенный золотом.       — Садись. — Не сказал, а скомандовал отец. И тут же начал, не ходя вокруг: — У тебя послезавтра помолвка.       Гию резко вскинул голову, смотря в глаза отца. Отец никогда не шутил. За пару секунд сердце будто остановилось от чего-то не понятного. Горького. Неприятного. Руки в перчатках сжались в кулак, ногтями рвя ткань.       Хоть Гию на вид холодный и серьёзный, но внутри он тот ещё романтик. В нём иногда были надежды, что женится он по любви и что вместе с женой у него будут чудесные дети. И что жена у него будет чудесная-пречудесная. И жизнь будет не менее чудесной, будто в сказках. Наивно. Глупо. Больно.       Гию бы сейчас заплакал, да все слёзы высохли ещё три месяца назад.       Делом примерного отца было принимать решения, а делом примерного сына соглашаться с примерным отцом. Третьего не дано.       Потому, чуть успокоив себя, Гию лишь хрипловатым голосом спросил:       — С кем?       — С младшей дочерью доктора Кочо. — Отец сложил руки в замок и откинулся на спинку кресла. Он скептично и даже осуждающе бросил: — Я в твои годы уже был женат на твоей матери и мы ждали твоего рождения. Гию, — строго сказал он, — не будь ребёнком. У всех мужчин твоего возраста уже по одному, а то и по три ребёнка.       — Да, отец. — Говорит тихо, склонив голову. — Будь по-Вашему.       Отец кивнул. Его нахмуренные, немного поседевшие, но густые брови расслабились. Он потянулся к «Конфуцию» и к футляру очков.       — Можешь быть свободен. С невестой познакомишься в день помолвки, — бросил он, вновь возвращаясь к чтению. И, задумавшись, зачем-то добавил: — Она из хорошей семьи. Отец её близок к правительству.       — Хорошо, отец, — учтиво поклонился Гию. И вышел из кабинета, тихо затворив за собой дверь.

***

      Вспоминая вчерашний вечер, Гию хотелось упасть в ближайшую канаву и не выходить оттуда долго-долго. Желательно — никогда.       Во-первых, он не знал свою будущую жену.       Во-вторых, он не знал своего будущего тестя.       В-третьих, он… Хотя, какая разница? Нравится это ему или не нравится — всё решили за него. А его обязанность лишь поддакивать и склонить голову.       Гию сам не знает как, но он уже вышел из оживленной улицы центра Адзабу — туда, где потемнее. Где нет фонарей, гирлянд и божественного лика Его Величества.       БАМ!       Гию вздрогнул и даже подпрыгнул. Он резко, машинально потянулся к спине, но винтовки там не оказалось. Послышался восхищённый голос народа, а в небе запестрели огненные цветы.       Фейерверк.       Всего-то фейерверк…       А звучит будто взрыв. Гию приложил ладонь ко лбу. Мягкая ткань белых перчаток коснулась кожи и он, нахмурившись от боли и шума в голове, некоторые время простоял неподвижно.       Он не хотел вспоминать лица умерших там, в тылу войны. Не хотел вспоминать запах горелого мяса, пороха и крови. И точно не хотел вспоминать, как видел чьи-то кишки, почки, сердца, лёгкие, которые лежали на земле.       Он тогда блеванул прямо там же. Холодный пот стекал с него в тот момент, да и сейчас его пробрало холодом.       К горлу подступила тошнота, но он сумел прогнать воскрешаюшиеся в памяти образы, собрав волю. И медленно пошёл дальше, потому что голова всё ещё легонько болела и кружилась.       В округе никого не было — все собрались в центре города. Нанбаси оправдывал свою репутацию как самый спокойный район. Потому Гию позволил себе небольшую вольность — расстегнул первую пуговицу формы и рубашки, потому что воротник натирал шрам на шее от ножа китайского партизана.       Гию оперся левой рукой на стену дома рядом и простоял так несколько минут, пока в глазах не перестало размываться. Он долго смотрит на подошедшую за это время чёрную толстую кошку у своих ног. Та сначала потерелась о ноги человека. А после села у ног, положив переднюю левую лапку на чёрные блестящие туфли. И вылизывала другую, иногда мяукая.       Это, возможно, успокоило Гию. Он и забыл о воспоминаниях, потому что мысли его были заняты тем, где можно купить этому милому, хоть и упитанному созданию рыбку.       Вдали вновь раздался громкий «БАМ!». Гию вновь дёрнулся, а кошка отпрыгнула от него, выгнув спину дугой и смотря на внезапное поведение человека. Чёртовы фейерверки, когда они уже закончатся?       Гию присел на корточки, чтобы вернуть обратно пушистую подругу.       — Не волнуйся, — произнёс он, подзывая рукой животное. — Глупышка, — вздохнул он, когда кошка сначала в упор на него смотрела, а потом всё же начала осторожно подходить.       — Вам плохо? — вдруг раздался рядом обеспокоенный женский голос и Гию так явно вздрогнул, что кошка-толстушка, которую он хотел вообще-то подкормить, шипя, убежала.       — Нет, что вы, — пробормотал он, задирая голову, чтобы увидеть говорящую с ним.       О.       О.       Это была молодая женщина. Возможно, даже девушка.       Первое, на что Гию обратил внимание — это её кожа, которая освещалась тусклым светом бумажного фонаря у неё в руке. Она была бледна, словно мягкий свет одинокой луны.       Тёмные волосы были убраны в незамысловатую причёску, закреплённые сзади фиолетовой заколкой-бабочкой. А чёлка как нельзя кстати подчёркивала её большие сиреневые глаза, которые отсвечивались от света фонаря.       Фиолетовое кимоно с узорами рек и цветов, но не вульгарно яркое.       Девушка прикрыла рот маленькой, но изящной ладонью и виновато произнесла:       — Извините, я испугала вас.       — Нисколько не испугали, — заверил её Гию. — Это я должен извиняться — заставил вас беспокоиться. Прошу прощения у вас, барышня. — Он неловко встал во весь рост, отряхивая штаны, и с удивлением обнаружил, что девушка ниже него на голову. Теперь ей приходилось чуть вскидывать голову, чтобы смотреть в лицо мужчины, но не прямо в глаза.       — Ничего, — помотала она головой. — Я не заметила кошку, потому подумала, что вам плохо. О, вот и она.       Гию тоже повернулся. И увидел два жёлтых огонька, с явным интересом смотрящие на двух людей, выглядывая из-за стены одного из домов.       — Честно, я не люблю животных, — призналась девушка. — Особенно кошек. От них шерсти много.       — Да, — кивнул Гию. Да так, будто всю жизнь был кошатником. — У меня есть собака — от неё шерсти не меньше, — добавил он.       — Вот оно как, — улыбнулась девушка. — Муж моей сестры тоже собачник. Совпадение, да?       Гию не заметно улыбнулся и кивнул.       — Вы куда-то направлялись, барышня? — как бы невзначай спрашивает он.       — Ах, верно. Я шла на фестиваль, но судя по тишине, он уже закончился, — с досадой в голосе произнесла она.       — Слышал, завтра он тоже будет, — сказал Гию. — Если вы не против, то я мог бы вас отвести туда. — Голос уверенный, но щёки Гию покрылись розоватым, едва заметным румянцем. Девушка повернула голову к нему, чуть прищурив глаза, и, улыбнувшись, сказала:       — Завтра? Посмотрим. Я освободилась только сегодня. Не знаю, получится ли завтра, — протянула она. — Отец сказал, что познакомит меня с моим женихом. Наверное, с ним и пойду на праздник.       Гию будто арматурой по голове ударили. Он неловко кашлянул.       — Извините мне моё предложение, барышня. Я только из добрых намерений.       Девушка засмеялась, прикрыв рот ладонью и чуть опустив голову. Фонарик в её руке несколько раз дрогнул от этого.       — Ничего страшного, господин военный. Я понимаю, — улыбнулась она. А после посмотрела на небо и, задумавшись на пару секунд, сказала: — Время сейчас позднее. Не могли бы вы помочь мне дойти до дома? — Смущённый смешок и улыбка. Гию без промедления соглашается:       — Конечно, барышня. — А внутренне думает: «Самурай не может позволить девушке идти ночью одной. Нет, Гию, ты не трогаешь чужую невесту, просто помогаешь».       И уже галантно, по-европейски, протягивает ей свою кисть.       Рука девушки, по сравнению с его ладонью была чуть-ли не кукольной. Маленькая, но с тонкими, изящными, чуть вытянутыми вверх пальцами. Гию сжал её аккуратно, будто боясь посягнуть на чужое.       — Где вы живёте, барышня? — спросил Гию, ведя девушку.       — У магазина сладостей «Мамэгэн», — тут же ответила та, освещая им путь фонариком. — Всего пятнадцать минут ходьбы. Вас это не затруднит, господин военный?       Этот вопрос задел Гию. Он, капитан Томиока, с детства воспитанный как самурай и год бывший на войне, вдруг не сможет проводить юную леди до её дома? Ха!       — Не затруднит, барышня. — Он чуть изогнул губы в улыбке. Девушка засмеялась.       Жирная чёрная кошка, выглядывающая из-за ящиков, чесала ушко передней лапкой и проводила их взглядом.

***

      Когда Гию довёл до дома барышню, то та отдала ему свой фонарь.       «— Вам он нужнее. Да и время позднее. Без света никак,» — улыбнулась она, а на щеках появились прекрасные ямочки.       Очарованный Гию сам не заметил, как вышло, что он держит в руке сиреневый бумажный фонарик, в котором тускло горела свеча. От порыва ночного ветра огонь замигал, а после вновь мерно горел.       И, чуть-ли не прижимая фонарик к себе, Гию пошёл домой. Впервые за все эти дни ему казалось, что война действительно закончилась.