Комар

Автобус ещё не приехал. Солнце висело низко, разливаясь по асфальту жёлтым топлёным маслом. Воздух был горячий и сухой, словно стоял не июнь, а август.  Джейк сидел на деревянной скамейке у остановки, щурился и без особого интереса рассматривал прохожих. Футболка липла к спине, а пластиковая бутылка с лимонадом в руке казалась слишком тёплой для «из холодильника».  Время тянулось медленно, вязко. Он достал телефон, полистал пустую ленту, закрыл. Снова посмотрел по сторонам. К остановке подошли двое парней — один с татуировками на шее, другой с уверенной походкой и слишком широкой улыбкой. Джейк привычно, почти механически, провёл по ним взглядом. Отметил очертания ключиц, как сидит майка на торсе, как блестят запястья в жаре. Что-то внутри сжалось, и одновременно — не отозвалось. Он отвёл взгляд. Три месяца. Три месяца без секса. Три месяца без чьих-то пальцев, губ, тяжёлого дыхания у шеи и не только. Без ощущения, что он кому-то нужен — не для разговора, не как милый сосед или вежливый парень с хорошими глазами, а именно так, как он скучал — телесно, грязно, на пределе. Иногда Шим фантазировал. Иногда не мог закончить сам, потому что мысли путались и в теле было больше боли, чем желания. Он видел сотни красивых людей. Гладкие мышцы, белые кроссовки, идеальные стрижки и аромат гелевых дезодорантов. Все они были… пустыми. Словно их тела знали, как касаться, но не знали, зачем.  Джейк давно перестал отвечать на флирт, перестал даже воспринимать его. Потому что фраза «поехали ко мне» уже звучала не как приглашение, а как процедура. А он хотел чего-то, что пахнет кожей и жарой. Смешным. Живым. Резким, таким, как хлопок по коленке. Джеюн не был одиноким — в буквальном смысле. Но был не трогнутым. И это сжирало больше, чем одиночество. Парни отошли. Сели на скамейку напротив, достали энергетик. Один из них посмотрел на Джейка, что-то шепнул другому, оба усмехнулись. Шим отвёл глаза, сжал бутылку в руке до хруста. Он не хотел быть просто телом, на которое смотрят. Он хотел, чтобы его почувствовали. По-настоящему. Автобус полз по вечернему городу, как уставшее насекомое, цепляясь за последние отблески света, стекающие по окнам жидким янтарём.  Воздух внутри был липким, пах потным нейлоном сидений, чужими духами, раскалённым металлом и пролитым персиковым лимонадом где-то ближе к заднему ряду.  Пыль вилась в лучах заката, тянулась за каждым движением, как шлейф, в замедленной картинке почти не слышно постукивала музыка из чьих-то наушников — едва уловимая, как пульс. Джейк сидел у окна. Голова покоилась на прохладном стекле, глаза полузакрыты, губы чуть приоткрыты в задумчивом выдохе. Он был тонкий, почти эфемерный — не просто от природы, а от привычки прятаться в себе.  Колени, обтянутые светлыми шортами, были сведены вместе, на тех лежал рюкзак: усталый, потёртый, с торчащими нитками и брелоком из аэропорта. Шим ехал без цели, просто так — потому что вечер, потому что одиноко, потому что казалось, что за следующей остановкой может случиться хоть что-то интересное. Скрипнули двери, автобус дрогнул. Кто-то заскочил в салон в последнюю секунду, поймав порыв горячего уличного воздуха и запах жареных кальмаров с уличной лавки.  Это был парень. Высокий, с чуть растрёпанными ярко-красными волосами, в белой футболке с вырезанным горлом, узких джинсах и кроссовках с грязными шнурками. Он прошёл мимо, оглядывая ряды, и — как назло — свободное место оказалось только рядом с Джейком. Хисын сел без лишних слов. Пах приятно — чем-то древесным, с тёплым аккордом корицы. Он шумно выдохнул, спешно провёл рукой по лицу, словно сбрасывая дневную усталость, и на минуту прикрыл глаза. Было слышно, как в его груди дышит жара, как с одежды поднимается еле уловимый аромат чужой квартиры, чужого вечера, которого Джейк не знал. Всё бы ничего — они могли бы доехать молча, каждый в своей тени к свету, — но именно в эту секунду, в плотный влажный-важный момент на грани сна и зноя, мимо пролетел комар. Тонкий, крошечный, предательский, с противным писком и безупречным чувством времени.

Щёлк.

Резкий, небрежный хлопок — ладонь Хисына с силой ударяется прямо по оголенной коленке Джеюна. — А! — Джейк дёрнулся, выпрямился, выронив правый наушник. Глаза расширились: он смотрел в панике и замешательстве, словно сейчас его ударили на самом деле. Хисын тоже замер. А затем медленно отдёрнул руку и посмотрел на неё, словно надеялся, что внутри комара был ответ. Поднял ладонь на уровень глаз и показал мёртвое насекомое, прижатое к коже. — Прости, — сказал Ли, слегка виновато и чертовски не к месту. — Комар. Молчание повисло на долю секунды. Затем Джейк хмыкнул — сухо, словно вздохнул через нос. — Ты серьёзно? Ты только что ударил меня? — Во имя твоей крови, — сказал Хисын и вдруг добавил, скосив глаза на бедра: — Красивые коленки, кстати. Джейк моргнул. Раз. Другой. Рот приоткрылся, но не сказал ни слова — слова застряли в горле, как огромная кость. Затем он медленно опустил взгляд на своё бедро, на красный след от ладони, и вдруг сам не сдержался — расхохотался. Тихо, устало, сдержанно, как смеются те, кто давно не позволял себе подобной легкости. — Идиот, — пробормотал Шим, не глядя на Хисына. Ли лишь усмехнулся. Плечи расслабились, рука легла на край сидения, почти касаясь бедра Джеюна. Почти. — Хисын, — сказал он. — Джейк. Они снова замолчали. Но теперь в тишине что-то шевелилось. Нечто почти невидимое, но плотное, как напряжение в пальцах, не дотянувшихся до чужой кожи. Автобус всё ещё ехал и плавился от зноя, а между двумя незнакомыми людьми, случайно столкнувшимися из-за комара, расползалась жара и — медленно, но уверенно — вожделение. Джейк всё ещё чувствовал красный отпечаток чужой ладони на коленке.  И почему-то не хотел, чтобы он исчез. Джеюн не помнил, как они оказались у него дома — не было чёткого перехода, не было логики, не было, кажется, даже какого-то остаточного решения. Просто автобус внезапно закончился, как заканчиваются сны на самой интересной части. Просто оказалось, что они выходят на одной остановке. Просто ноги сами шли в нужную сторону, а рядом шагал он — высокий, немного нелепый, с убитым комаром на ладони и улыбкой, в которой было слишком мало извинения и слишком много какого-то… спокойствия. Наверное, всё началось не в ту секунду, когда Хисын хлопнул его по коленке. А в ту, когда Джеюн почувствовал — не боль, не испуг, а тепло. Тёплую ладонь, горячее прикосновение — слишком резкое и живое. Джейк вздрогнул не от страха — от того, что кто-то его заметил. Настолько сильно, что даже ударил. Ли шагал рядом, они почти не говорили. Пахло влажным асфальтом, горячим пластиком от уличных табло и кислым персиком — кто-то ел фрукт, сидя на ступеньках у подъезда.  В груди Шима тихо гудел автобус, словно сердце всё ещё не поняло, что оно уже давно не едет. — Это здесь, — пробормотал Джейк, остановившись у серого дома с облупленным фасадом. Хисын не задал ни одного вопроса. Просто кивнул. Они вошли в квартиру, а Джейк всё ещё не понимал, как, почему и зачем. Но дверь хлопнула. Ключи упали в плетёную чашу у входа. Свет был тусклый, жёлтый, как в старом кафе. Пол поскрипывал. Воздух стоял застоявшийся, впитавший в себя всё: и прошлую пыль, и свежий запах мыла, которым Джеюн вымывал лицо с утра, и одеколон, которым случайно пшикнул себе на ладонь в попытке «почувствовать себя альфа-самцом». Шим снял кеды, прошёлся босиком по прохладному полу и обернулся. Хисын всё ещё стоял у стены. Не разглядывал книги на стеллажах, не спрашивал, где ванная. Просто смотрел. На него. Во рту пересохло. Джеюн вдруг, случайно-нечаянно вспомнил, что уже почти три месяца ни с кем не спал.  Не потому что не было возможностей — потому что всё казалось лишним, пресным, посторонним. Все — чужими. Все, кроме того, кто недавно ударил его по коленке ради спасения. Звучало абсурдно, но мозг словно выдохся от попыток искать смысл. Может, Шим действительно отупел от удара. Может, от жары. А может, просто устал быть один в своей коже. Джейк направился на кухню — надо было что-то делать. Прятаться в действиях, уходить в бытовое, чтобы не вспыхнуть слишком быстро.  Холодильник встречал гулом мотора. Внутри — бутылка персиковой воды, три баночки йогурта и неоткрытая упаковка моти с красной фасолью. Джеюн взял последнее, не раздумывая. В руке — прохладный целлофан, белый, как снег. — Будешь? — спросил Шим через плечо. Хисын лишь кивнул. И улыбнулся чуть шире, чем было нужно. Джеюн разорвал упаковку, подал один шарик. Пальцы коснулись — на долю секунды. Электрический разряд, слишком сухой, как резкий щелчок, как удар по коленке. Хисын взял моти в рот, не торопясь есть. Взгляд всё ещё не отпускал тело напротив. А оно было явно не против. — Я не часто приглашаю к себе домой людей, — вдруг пролепетал Джеюн. Голос звучал тише, чем хотелось бы. — Почти никогда, если честно. — А я не часто хлопаю по коленкам незнакомцев. Джейк усмехнулся, сердце было уже «где-то не здесь». Оно, кажется, сползло ниже, туда, где живот начинает тянуть от возбуждения и странного, нечёткого предвкушения. Шима затопило: всё тело словно наполнялось липким акациевым медом. Джейк сел на край стула — руки оказались на коленках, а взгляд опущен вниз. Хисын подошёл медленно, как по воде. Встал рядом. — У тебя правда красивые коленки, — произнёс Ли так, словно не шутил. — Я не сразу осознал.

Хисын, кстати, не шутил.

Джейк поднял голову. В глазах горело что-то… Что-то, что нельзя было включать после трёх месяцев тишины. — Тогда трогай их осторожнее, — прошептал Шим. Тишина на кухне вмиг изменилась. Она больше не была спокойной. Она стала тёплой, влажной и звенящей от ожидания. Всё, что было до этого, — автобус, жара, моти, комар — превратилось в длинную подводку к главному.  Хисын не ответил. Не нужно было — воздух «между» сказал за него.  Ли медленно опустился на корточки, так, чтобы оказаться точно на уровне глаз Джейка, — тот сидел перед ним, открытый, уязвимый, почти хрупкий в вечернем свете, что падал на лицо полосами через жалюзи.  Свет вычерчивал скулы, цеплялся за ресницы, сбегал по коже так, словно трогал его вместо Хисына. Пальцы легли на колени — осторожно, как было велено. Сначала легким касанием, как ветер за окном. Затем чуть сильнее, словно проверяя, как реагирует ткань кожи под ладонями. Джейк был горячим, хуже чугунной сковороды после плотного ужина. И дрожал едва уловимо, не телом — воздухом вокруг себя. Хисын скользнул ладонями выше. Внутренняя сторона бёдер, тонкая, чувствительная. Шорты были всё те же, светлые, мягкие, почти домашние, сдвинуть их оказалось делом нескольких секунд. Джейк выдохнул, в выдохе оказалось всё комплектом: стеснение, голод и предчувствие. Шим раздвинул ноги сам.  Неуверенно, зато честно. — Умница, — сказал Хисын, почти что не вслух. Тепло подло распространилось и заполнило всё. Кухня словно изменила размер — стала меньше, ближе, интимней. Сквозняк коснулся ступней Джейка, а затем — губ Хисына.  Ли приблизился, поцеловал внутрь бедра. Слева. Справа. Поцелуи были тёплые, влажные, почти молитвенные. Джейк больно прикусил нижнюю губу, запрокинул голову назад. Всё внутри как-то слишком резко, предательски и по-девственному сжалось в узел, натянулось, начало пульсировать от одной только мысли, что сейчас… И вот. Язык. Чёртов язык Ли Хисына. Хисын коснулся бережно, очень точно. Джейк задрожал. Казалось, что он вспыхнул — снизу вверх, ровно по позвоночнику. Липкий, острый жар мигом разлетелся по телу. Губы Ли плотно обхватили складки, язык двинулся медленно, словно хотел изучить, запомнить и нащупать точку, от которой захватит дыхание. Он нашёл её. Без особого труда. Снова. Снова. И снова.  Язык был мягким, горячим, влажным — он двигался с непозволительной медленностью, словно Хисын не ел три дня и сейчас распробовал первое настоящее вкусное блюдо. Сначала — широкий мазок снизу вверх, от входа до клитора, затем — медленное скольжение по бокам, туда, где чувствительность била током в бёдра. Джейк выгнулся чуть вперёд, руки задрожали, тело гулко заныло от желания. Он чувствовал всё: каждый миллиметр, каждую вибрацию, каждый вдох Ли, задержанный между движениями. Джеюн судорожно вцепился в край стула, ногти впились в дерево. Шорты мешались, сдавливали, но он так и не мог пошевелиться. Всё тело было отдано вперёд — Хисыну, его рту, его языку, его медленной, затяжной ласке, от которой мир растворялся в липкой и пульсирующей сладости. — Хисын, — выдохнул Шим, почти стоном. — Не останавливайся только… А он и не планировал. Хисын чередовал ритм — то кругами, то резко, точно, с нажимом. А затем вдруг — пауза. Нежеланная. Только дыхание на чувствительной коже. Только влажный жар, обдающий там, где уже горит или давно сгорело. Джейк вскрикнул негромко — не из боли, а от отчаянного голода. Бедра сами дёргались навстречу, стало трудно контролировать самого себя. Слёзы густо навернулись на глаза — от удовольствия и перегруза. Джеюн был весь на губах у другого, весь — как пульс, как зов, как ничего больше в мире. Ли держался уверенно — ладони его широкие, а пальцы длинные и цепкие. Щёки тёрлись о внутреннюю часть бедра, подбородок — тёплый, чуть влажный от чужой смазки — касался кожи так, словно знал её всю жизнь. Дыхание било горячими порциями, как вентилятор на самой высокой скорости. Джейк пытался держать мысли вместе, но каждая волна, которую вызывал язык Хисына, размывала их, как дождь над чернильными строками. Шим не знал, как так вышло — чужой рот стал ближе, чем чьи-то руки, желание горело не в паху, а в груди, как щемящее чувство — быть замеченным. Он больше не стеснялся, только хотел, чтобы его любили, как сейчас: ртом, языком, с жадностью, но почему-то мягко. За спиной Джеюна тихо щёлкнул холодильник, в воде на столе дрожала блик-капля. Где-то на стене тикали часы. Всё вокруг словно подыгрывало ритму языка Хисына, который не торопился, а словно ел его, как десерт: медленно, намеренно и с наслаждением. Было что-то в этом неприлично уютное. Оргазм накрыл волной. Нет, цунами. Внезапно. Слишком быстро. Мокро. Трясуще. Шим не смог сдержаться и вскрикнул — коротко, прерывисто, растерянно, сам испугавшись от звука. Его сотрясло, мышцы крепко схватились, живот странно дёрнулся. Всё внутри сгорело пламенем цвета волос Хисына. Ли медленно отстранился. На губах блестела смазка с улыбкой. На глазах — тень гордости. Джейк тяжело, еле-еле дышал и сидел, с запрокинутой головой, всё ещё раздвинутыми красивыми коленками, и сердцем — всё ещё не здесь. Джеюн не мог говорить. Язык словно тоже вспыхнул, как тело. Шим хотел бы прижаться щекой к чужой макушке, запустить пальцы в алые волосы, но руки не слушались, а мозг не позволял. Несколько секунд — никаких слов. Только тяжёлое дыхание. Только мокрые губы, пахнущие им. Только взгляд, в котором вдруг было… что-то мягкое. Не любовь. Но и не просто интерес. Джеюн не мог назвать это, но и не хотел, чтобы оно исчезло. — Осторожно, да? — хрипло напомнил Шим, глядя вниз с огромным трудом. Хисын лишь мягко улыбнулся, выпрямляясь, и осторожно провёл пальцами по внутренней стороне бедра, убирая следы — медленно, не глядя в глаза. Затем потянул шорты повыше, прикрыл, и просто облокотился влажной щекой на бедро. — Ты дрожишь, — сказал Ли, почти что ласково. — Я знаю, — выдохнул Джейк. — Пусть. — Пойдём в спальню? 

Покойся с миром, комарик.

Прости. И спасибо.