let it happen

казуха откидывает намокшую чёлку со лба, промакивая его полотенцем. как будто из-под толщи воды слышатся стуки волейбольного мяча об паркет, скрипы кроссовок и чьи-то возгласы. он прячет лицо в ладонях, невольно размазывая с таким кропотливым трудом выведенные с утра стрелки. их университетская команда всегда находилась где-то на задворках, но никого это не заботило. кроме казухи. он играл всю жизнь, и отсутствие мотивации у сокомандников убивало его. полотенце летит на пол, хрустят доски под ногами, и каэдэхара скрывается за дверью раздевалки, сверкнув именной джерси. — опять? — встречает казуху вместо приветствия, когда он вваливается в общежитие. его сосед никогда не славился тактичностью, но, на удивление, был очень проницателен. — мы никогда не выберемся со дна такими темпами, — бормочет каэдэхара в ответ, оседая на чужой кровати и прижимаясь к тёплому боку. длинные пальцы в увесистых кольцах размеренно перебирают выбеленные пряди. — займись чем-то помимо волейбола, — пожимает плечами скарамучча, запрокидывая голову. казуха так часто слышит это предложение из его уст, что ему начинает казаться, словно его сосед по комнате — кукла, умеющая выдавать лишь пару заранее заданных фраз. — чем? — воет он, уткнувшись носом в район живота собеседника. голос приглушается тканью растянутой домашней футболки с эмблемой тодая. — сходи со мной на репетицию, например, — вновь пожимает плечами скарамучча, рассматривая свой новый маникюр среди россыпи чужих волос. казуха глубоко вздыхает, прижимаясь сильнее. — в субботу вечером. — они меня терпеть не могут. — неправда, это моя мать тебя ненавидит, — язвительно звучит в ответ, сопровождаемое тихим смешком, — ребята просто думают, что ты зашуганный. — ну да, а я, наверное, должен был вывалить им всё о себе в первую же встречу, — ворчит каэдэхара, ущипнув руку, до этого всё ещё покоившуюся у него в волосах. — а мне понравилось, что ты ни с кем не говорил кроме меня, — мурлычет скарамучча, подтягивая казуху вверх. их носы мягко сталкиваются, и дыхание сбивается, — но в этот раз будь дружелюбнее, ладно? — в самые губы тихим шёпотом. — как сейчас? — и казуха целует первым, придавливая податливое тело к стене. — это привилегии только для меня, — сквозь зубы. каэдэхара лишь заливисто смеётся в ответ. они целуются, и звёзды взрываются где-то далеко, отжив свой век. казуха не задаёт вопросов, когда его прижимают к постели и заводят руки за голову, сцепляя их вместе, — он не спрашивает, кто они друг другу, не узнаёт, что сейчас чувствует скарамучча, ведь всё кажется таким абсолютно не важным, пока их губы соприкасаются. в субботу репетиция группы, в которой скарамучча занимает место гитариста, проходит спокойно, хоть казухе и не даёт покоя то, как на него поглядывает сяо, кажется. этот отрешённый с виду басист слишком часто бросает нечитаемые взгляды в сторону дивана, где каэдэхара молча наблюдает за попытками абсолютно разных личностей собрать воедино целое выступление. — вы встречаетесь? — из неоткуда появляется венти, вечно сующий свой аккуратный маленький нос в чужие дела. казуха лишь стряхивает пепел с сигареты, коротко оглядываясь на дверь, из-за которой и появился незваный собеседник. улицу слегка замело, а каэдэхара и не заметил, как стал посещать каждую репетицию или выступление. он ёжится, поворачиваясь к венти. — не знаю, а он что сказал? — бормочет в ответ, пожимая плечами и делая очередную глубокую затяжку. вокалист лишь хмыкает, обводя взглядом хрупкую беловолосую фигуру. — я не спрашивал, но, чтоб ты знал, он никого до тебя не приводил, — мечтательно шепчет парень, поправляя одну из своих косичек. «вау», только и может выдать казуха, устремляя глаза к небу. эти слова не должны были давать ему надежды, и всё же... наверное, она поселяется где-то внутри, в одной из его сердечных камер. учебный год заканчивается, общежитие стихает, а волейбольная команда их университета так и не выходит в полуфинал. ожидаемо, но казуха всё равно клянёт всё, на чём свет стоит, прежде чем вернуться в опустевшую комнату. скарамучча уезжает на окинаву к матери каждые каникулы, здесь нечему удивляться, но каэдэхара каждый раз эгоистично надеется, что не встретит первые цветки сакуры в одиночестве. через пару дней бесцельного скитания от одной стены к другой, ему приходит сообщение. оно с незнакомого номера, но на крохотной картинке возле кучки цифр всё то же скучающее, слегка недовольное лицо. 17:48 «ты придёшь?» казуха моргает пару раз, успевая впечатлиться тому, что сяо, этот угрюмый и немногословный парень, вдруг интересуется его присутствием на репетиции, где он особо-то и не отсвечивал. 17:52 «а вы ждёте? скара же на окинаве» — медленно набирает каэдэхара, закусывая губу перед тем как слепо нажать на «отправить». 18:01 «да хоть в гонконге, у тебя полчаса или мы играем новую песню без тебя» кажется, этого достаточно, чтобы казуха подорвался с дряхлого просевшего кресла, и начал бегло одеваться. даже на тренировки он так никогда не мчался. как только метро останавливается на нужной станции, он запоздало понимает, что так всполошился из-за приглашения, что впервые вышел хотя бы без лёгкого макияжа. записывать ли это в личные победы или поражения, казуха пока отказывается думать. новая песня звучит как разбитое сердце, и ему приходится отвернуться на завершающих аккордах, чтобы утереть раскрасневшиеся глаза рукавом растянутой толстовки. сяо по-прежнему удостаивает его только непонятными, но пробирающими кости взглядами, зато венти, на одному ему присущем энтузиазме, заваливается рядом на диван и начинает щебетать о грядущих выступлениях после начала нового семестра. их барабанщик — хэйдзо — сразу же утыкается в телефон, активно перебирая виртуальную клавиатуру и хмуря брови. казуха только прижимается к скрипучему подлокотнику, пытаясь снова стать лишь частью интерьера. в голове всё ещё звучат отголоски услышанной композиции, когда сяо протягивает ему сигарету и кивком указывает на дверь. весенние вечера даже в середине марта всё ещё морозные, кое-где заметны снежные шапки, пока трещит зажигалка. казуха сминает губами фильтр, чувствуя вишнёвый привкус. — мы не говорили ему, что ты придёшь, — вдруг выдаёт сяо спустя пару минут молчания. первые сигареты заканчиваются, и он тянется в карман за пачкой, даже не спрашивая, будет ли вынужденный товарищ ещё по одной. каэдэхара не отказывается, но всё ещё не находит, что ответить. — мы просто подумали, что ты наверняка тухнешь в общежитии. казуха слабо смеётся, затягиваясь. — я думал, вы меня воспринимаете как допустимое приложение к своему гитаристу, — сдавленно пытается отшутиться он, покачивая головой. кипенно-белая чёлка спутывается на ветру, напоминая, что пора уже подкрашивать корни. — ты так и не ответил венти, вместе ли вы, — не уходит от темы сяо, мрачно поглядывая в сторону собеседника. — я не знаю, — шепчет казуха, пряча глаза. а правда, вместе ли они? скарамучча даже словом с ним не обмолвился после отъезда. да, они долго целовались на прощание, но разве тишина длиной в неделю после этого даёт поводы для каких-то мечт? сяо лишь хмыкает, затаптывая мартинсами обугленный бычок. казуха морщится, выбрасывая недокуренную сигарету в урну. одинокая дорога домой звучит как та самая песня, которую каэдэхара услышал впервые только сегодня. «тебе пойдёт красный», приходит через три дня с того же незнакомого (или уже нет?) номера, и казуха сначала отмахивается, всё же переписывая набор цифр в чужое имя, но оставляет сообщение прочитанным. следующей ночью он находит себя перед полкой с краской для волос в ближайшем комбини. о новой репетиции его снова уведомляет сяо, уже не спрашивая, просто написав время. и казуха приходит: на его отросшей чёлке красуется толстая кроваво-красная прядь, словно отцветший клён в середине осени. кажется, на лице басиста на секунду появляется полуулыбка. ближе к новому семестру чувство неопределённости поглощает каэдэхару целиком, он ждёт приезда скарамуччи с истеричным нетерпением, пока в его наушниках играет закрытый плейлист на спотифае, созданный сяо. жизнь не чёрная или белая, думает казуха, пока идёт по коридорам в первый день нового учебного года под одну из песен чейз атлантик. взгляд цепляется за знакомый затылок, и он уже готов поверить, что бредит, когда фигура, до этого стоящая спиной, чуть отклоняется влево. щенячий восторг сменяется громкими дребезгами. вот он, (его) скарамучча, а почти вплотную к нему прижата девушка со струящимися тёмными волосами и расшитой звёздами блузке. изящная женская талия обвита родной рукой. звёзды по-прежнему взрываются где-то в космосе, сверкнув напоследок в ночи, но мир меняется: он уходит из-под ног, рушится, разрывается. у личного апокалипсиса казухи главный саундтрек «i never existed». всё же, жизнь, наверное, чёрная. тренировка впервые тянется так тяжело, сокомандники даже интересуются состоянием своего либеро, но каэдэхара лишь качает головой, продолжая попытки сделать хорошо единственное, что у него до этого получалось, и все списывают его рассеянность на отвыкшие за каникулы мышцы. дорога до общежития короткая, но казуха подсознательно идёт закоулками и останавливается при любом удобном моменте. со стороны он стопроцентно выглядит жалко, но ему не до самоуничижительных мыслей. интересно, как зовут новоиспечённую пассию скарамуччи? она первогодка? что в ней такого, что нет в нём..? за дверью комнаты слышится копошение, когда казуха стучит дважды. его сосед, кажется, не изменился за месяц, разве что слегка отпустил волосы, но это осознание улетучивается, потому что чужие губы налетают на его в остервенелом поцелуе. тихое «я скучал» с привычной претензией ощущается так правильно, так хорошо, но под веками всплывают утренние образы, и каэдэхара отшатывается как от удара. побитой собакой смотрит в глаза на долю секунды. он не помнит, как убегает, как спотыкается на ступенях и чуть не летит со всей дури вниз под тяжестью спортивной сумки и собственной глупой головы, как добирается до метро. скучающий голос в трубке слышится спустя минуту ожидания, и казуха сам не замечает, какой загнанный звук издаёт в ответ. через сорок семь минут он уже у чужого порога, переминается с ноги на ногу, пока его не впускают. сяо не нужно знать, что происходит между скарамуччей и казухой, он молчаливо наливает, между прочим непьющему, гостю стакан рисовой водки. за одним следует второй, а затем и третий, и каэдэхара теряется в счёте, потому что на каком-то там он уже уродливо рыдает в чужое плечо, размазывая тушь. на субботней репетиции все сразу понимают причину опухших глаз казухи и отрешённость скарамуччи. мона — как оказалось — сидит на противоположной стороне привычного дивана в углу импровизированной студии, сложив ногу на ногу и покачивая коротким каблучком в такт мелодии. её надменное, как казухе кажется, выражение лица не говорит ни о чём, оно пустое, словно высеченное из камня. девушка иногда хмыкает, скрещивая руки на груди. это первый раз, когда хэйдзо выходит курить вместе с сяо и казухой на перерыве и даже извергает из себя пару ругательств сквозь зубы, почти прокусывая фильтр. через восемь минут к ним присоединяется выжатый как лимон венти, отбирая у сяо наполовину докуренную сигарету и крепко затягиваясь — он бормочет что-то вроде «дожили, блять», и каэдэхара не может сдержать нервного смешка. в общежитие приходится вернуться: там учебники, сменная форма и клочки разбитого сердца, заботливо сметённые в мусор. скарамучча партизански молчит, пока казуха старается игнорировать его присутствие в комнате, в жизни, в груди. ближе к ночи нервы сдают совсем. — что в ней такого? — слетает с языка быстрее, чем он может задуматься. тяжёлый вздох служит ему ответом. — ничего, — наконец тихо говорит скарамучча, не смотря в глаза, — ничего такого, чего не было бы в тебе. — тогда какого хера ты игнорируешь меня месяц, а потом приезжаешь уже с какой-то девчонкой? зачем целуешь меня после того, как целовал её? — каэдэхара готов взвыть, в висках пульсирует, его тошнит. — казу... — скарамучча тянется к нему, и казуха дёргается, но позволяет дотронуться. — ты же не думал, что у нас есть будущее..? — в голосе парня словно и нет никакого раскаяния или безысходности, всё это будто спектакль для него, где он — один из главных актёров. каэдэхара читает чужие интонации слишком тяжело и медленно, его сознание окутано тем образом, который создавался второй год; объятия, наполненные теплом, но руки второго привычно холодны, взгляды, брошенные мимолётно, но всегда попадающие точно в цель, фразы, сказанные невзначай, но бьющие наповал. комната закружилась. скарамучча, кажется, говорит ещё что-то: о невозможности отношений между двумя парнями в японии, о непринятии в семье, о том, что казуха — это просто исключение из правил, ведь ни один парень до него не привлекал внимания... слова смешиваются в густую, липкую, омерзительную массу, они подобно яду сочатся из таких родных губ. в мире, где войны развязываются каждую неделю, — нет места любви. «тебе пойдёт красный». «да», цвет крови, смерти и внутренних органов. никакой отцветающей листвы или закатного неба, только нарывы от ногтей и ножа, растекающиеся по белоснежным предплечьям. казуха не помнит, что происходит в ближайшую неделю — его кроет каждый день, комната в общежитии пуста и молчалива, и раз в пару часов ему кажется, что каникулы так и не закончились, а скарамучча ещё не приехал. но каникулы кончились, и он уже был здесь. просто больше не его и не с ним. простыни путаются и пачкаются от бинтов, покрывающих руки до плеч. — ты не сможешь больше играть в волейбол, — бубнит сяо, когда приходит его проведать. «кому какое дело до волейбола?», шепчет казуха, отворачиваясь к окну и наблюдая за пяти сантиметрами в секунду. «тебе было дело», звучит мрачно в ответ. проходят недели, прежде чем каэдэхара начинает вливаться в привычную жизнь, хоть теперь у него словно и отобрали что-то необъяснимо важное. он сталкивается с моной в коридоре, пока бесшумно покидает спортивный зал, так и не решившись зайти. в её взгляде мелькает сочувствие, может даже немой вопрос, на который никто не даст ответа. ребята из группы иногда пишут ему, интересуясь, когда он придёт послушать их новые песни. только один человек ни о чём его не спрашивает. 15:53 «мне жаль»; шестого августа, пока казуха пялится в потолок последние пару часов. номер всё ещё записан, диалог сохранён, даже в сердце что-то неумолимо ёкает, когда он замечает имя на экране. каэдэхара уже почти набирает какой-то до боли сопливый ответ, но в дверь стучат. хочется проигнорировать, забиться в угол вместе с щемящими душу чувствами — чтобы никто не трогал, когда стук настойчиво повторяется. на пороге стоит сяо, а в руках у него трёхцветный мяч. и кое-что щёлкает в голове. шестое августа — это не про попытку скарамуччи примириться. это день памяти об атомном взрыве в хиросиме; это день, когда казуха больше не обращает внимания на продолжающие приходить сообщения, среди которых, конечно, будут «я скучаю» или «давай поговорим?», потому что шестое августа — день памяти, о том, каким разрушительным может быть вмешательство одних людей в жизнь других, но рядом всегда есть кое-кто, чтобы напомнить о катастрофах и истинах. что ты не просто появился из ниоткуда под чужим влиянием — у тебя своя история. и сяо раз за разом напоминает каэдэхаре об этом, не давая забыть — вот оно, настоящее, здесь и сейчас, не уходит и не отворачивается. сяо — не его римская империя, не очередной плод зависимости. он — напоминание, что жизнь всегда кипит за пределами печальных трагедий — нужно лишь перелистнуть страницу, но навсегда запомнить последствия. сяо для казухи — показатель, что даже не пытаясь слиться с кем-то, ты всё ещё сам — своё целое. они разные, они не пытаются угодить друг другу — лишь выставляют маршрут, по которому и рады идти вместе. больше не нужно надеяться на одобрение или принятие — оно есть и без подтверждений. и казуха забывает о пролитых слезах и медленно увядающем горе, о кровавых полосах и часах затворничества. в следующем сезоне он выходит на площадку с решимостью, которая растворилась когда-то, пока он был слишком погружён в другого человека. табло со счётом ярко светится победой команды их университета, и через сорок две минуты казуха уже целуется с сяо в тёмной раздевалке. всегда есть кто-то, кто дарит нам мечту, но не готов воплотить её в реальность, но также есть ещё один — кто помогает претворять твои собственные мечты в жизнь.