Нарушая правила

      Яркий свет мониторов режет глаза, их монотонный гул раздражает слух, и отчего-то сегодня всё кажется некомфортным. Галстук ощущается удавкой на шее, потяни за него — кислород не поступит в лёгкие. Китель жмёт, тяжёлым грузом лежит на плечах, и хочется поскорее его снять. Расстегнуть пару пуговиц на рубашке, ослабить петлю, позволить прохладному воздуху забраться под накрахмаленный ворот.        Я не должен быть здесь. Не сейчас, когда она ждёт меня. Не тогда, когда обещал посвятить ей весь день.        За спиной раздаётся щелчок, и дверные створки разъезжаются в стороны. Сюда не заходят без приглашения. Не переступают порог без приветствия. Не движутся ко мне без рапорта о проделанной работе. А это означает только одно.        Улыбка непроизвольно появляется на губах, пока руки, спрятанные в кожаных перчатках, до противного скрипа сжимают подлокотники. Мне не нужно оборачиваться. Я прекрасно знаю, что это она. Крадется тихой поступью, ведь думает, что я, поглощённый работой, не услышал. Уверен, что сейчас она прикрывает рот ладошкой, стараясь не издавать лишних звуков, стараясь не рассмеяться, как это обычно случается.        Прямо как в детстве, когда она тайком пробиралась ко мне в комнату и ныряла с головой под одеяло. Когда ночную тишину нарушал её шепот: «Калеб, ты спишь?». А я не спал, потому что по прогнозу передавали грозу, и первые вспышки молний уже рвали небо пополам. Не спал, потому что редкие раскаты грома расходились дрожью по окнам. Не спал, потому что знал, что она придёт.        Теплые ладони ложатся на глаза, погружая меня в темноту, и я позволяю себе прикрыть веки, наблюдая за мигающими под ними цветными пятнами. Внутри, в области солнечного сплетения, затухает не успевшая сильно разгореться злость. Она не должна тут находиться. Флот — не то место, где можно расхаживать в одиночку.       — Угадай кто? — её голос звучит над самым ухом, обжигает кожу.       — Дай-ка подумать. Наверное та, что обещала дождаться меня, а не блуждать по коридорам Флота.        Она шумно выдыхает и намеревается убрать руки с моего лица, но я перехватываю её за запястья. Невесомо касаюсь губами пальцев, оставляю поцелуй в ладошке, ощущаю, как она расслабляется и дыхание вновь становится ровным. Её не должно быть здесь, но желание, чтобы она не уходила, намного сильнее.        — В детстве ты тоже так делала и всегда злилась, если я не угадывал.       — Ты был тем ещё болваном, Калеб. Я ведь тогда и правда думала, что ты меня не узнаёшь.         Я не могу сдержать улыбку, вспоминая, как она обиженно дула губы, как топала ножкой и хмурила брови. Как, отведя взгляд в сторону, бубнила: «Это значит, что, когда мы станем взрослыми и случайно встретимся где-то на улице, ты меня не заметишь и просто пройдешь мимо». А я уже тогда понимал, как сильно она ошибается. Я просто yзнáю её всегда. Среди сотни, среди тысячи, среди шумной толпы. С завязанными глазами и лишенный слуха, я отыщу её обязательно, ведь гравитация работает правильно и всегда тянет меня только к ней.        Я наконец отпускаю её запястья и она, воспользовавшись моментом, оказывается напротив.        — Ты обещал, что мы проведем этот день вдвоем, но вместо этого оставил меня одну в своём кабинете.       В её голосе — укор, а в глазах — обида, и всё происходящее отдаётся болью на уровне шестого и восьмого грудных позвонков. Притягиваю её к себе. Крепко обвиваю руками и утыкаюсь лбом в оголившийся участок живота. Фуражка съезжает в сторону, намеревается упасть, но она успевает её поймать и вновь надевает на меня.       — Дай мне ещё пятнадцать минут, а после я подарю тебе всё своё свободное время, — говорю тихо, практически шёпотом, пока ладони предательски скользят от колен выше, замирая у подола юбки.       Хочется снять перчатку с левой руки и почувствовать мягкость её кожи; ощутить, как под пальцами рассыпаются мурашки; сжать бедро посильнее и услышать удовлетворенный выдох.        — У нас его осталось не так много.       Она осторожно выбирается из моих объятий, и тело мгновенно обдаёт холодом. Хочется вновь прижать её к себе. Остановить это мгновение и насладиться её теплом. Мне как воздух необходимо, чтобы она была рядом.       — А я сильно соскучилась.       Она с глухим звуком опускается на колени, и первый порыв — её поднять, усадить на себя и узнать, не ушиблась ли. Но взгляд снизу вверх заставляет отказаться от этой затеи. В зрачках напротив — вызов. Самой себе или же мне? Сейчас это совсем не важно, потому что тонкие пальчики уже чертят линию от кобуры на бедре к пуговице на брюках.        Резко повисшую тишину нарушает щелчок пряжки ремня и скрежет молнии следом. Я ощущаю, как ускоряется пульс, как сердце норовит сломать рёбра, как напрочь сбивается дыхание, когда она приспускает боксеры и обхватывает член рукой. Её движения плавные, нежные, сводящие с ума своей неторопливостью.       Мне хочется запрокинуть голову и прикрыть глаза, но я боюсь потерять её из виду, боюсь, что происходящее окажется игрой воображения, реакцией организма на накопившуюся усталость.        Она касается губами головки, скользит языком по уздечке, плавно опускается ниже, стараясь взять его глубже, и при этом не разрывает зрительный контакт. Но в её глазах больше нет упрёка или вызова, теперь там застыли слёзы и немой вопрос: «Тебе так нравится, Калеб?». И мне безумно это нравится, до сдавленного стона, до сжатого со скрипом подлокотника, до жжения в лёгких от нехватки кислорода.       Зарываюсь пальцами левой руки в её волосы, стискивая их на затылке чуть сильнее, чем хотелось, но именно так, как не раз себе представлял. Контроль трещит подобно тонкой корке льда под ботинками. Надави чуть сильнее — он рассыплется в крошку. И я на долю секунды теряю его, когда член упирается в узкое горло; когда её стон расходится вибрацией по всей длине.        Она отрывается от меня. Заходится кашлем, и слёзы срываются с ресниц, стекают бисеринками по щекам. Мне хочется поймать каждую, растереть их между пальцами, но её довольный вид отгоняет эти мысли прочь. Убираю руку с её головы, веду ей по лицу, очертив скулу, опускаюсь к подбородку, слегка его приподнимая. Улыбка тянет уголки её губ. Я тяну её на себя, помогая подняться с колен.        — Я тоже скучал. Безумно.       Лишние сейчас перчатки летят на пол, и я наконец-то могу ощутить её кожа к коже. Ладонь скользит по внутренней стороне бедра, забирается под юбку. Пальцы касаются промокшего белья, и она не сдерживает стон, и я шумно выдыхаю следом.        Она должна была дождаться меня в кабинете, как и обещала; должна была плавиться в моих руках далеко за пределами этих стен, но обсуждать это уже слишком поздно, ведь она забирается сверху. Сминаю ладонями ягодицы, ощущая тепло и мягкость кожи только одной, и это болезненным уколом отдаётся в груди. Левая ладонь скользит дальше и отодвигает влажную ткань в сторону. Я плавно опускаю её на себя, наслаждаясь учащённым дыханием, вибрирующим в воздухе. Она находит мои губы, целует с отчаянной нежностью, сминает и кусает их с каждым новым толчком. И привкус солёного металла оседает на кончике языка.        Она утыкается в шею, и рваный стон растворяется в вороте рубашки, остаётся ожогом на коже. Она впивается руками в китель, до треска царапает ногтями жёсткую ткань, и мне хочется, чтобы всё это она проделала на голой спине. Чтобы потом царапины пощипывали и долго заживали, напоминая о ней.        Левая рука всё ещё покоится на ягодице, поддерживает и помогает задать нужный ритм. Правая скользит вдоль спины, не чувствуя шероховатость футболки, не ощущая позвонки пальцами, но старательно продолжает дарить ласку. Фуражка вновь норовит упасть, и она снова её ловит, но в этот раз надевает на себя.        — Решила поиграть в полковника? — голос ломается, оседает до шёпота, и я прижимаю её ближе. — Ты сейчас не в том положении, мелкая.       Завожу её руки за спину и крепко сжимаю запястья. Хочется их связать, чтобы не открывала двери без спроса. Связать ноги на уровне щиколоток, чтобы не бродила в одиночку там, где опасно. Заткнуть рот поцелуем, чтобы не кричала, что она взрослая и сама решит, как поступать. Она двигается быстрее, громко стонет, прогибается в пояснице, скулит моё имя и пытается выбраться из цепкой хватки, но я не даю ей этого сделать. Сегодня всё будет по моим правилам, которые она так любит нарушать.       Фуражка всё же падает на пол.        Путаюсь пальцами в её волосах, оттягивая их назад, открываю тонкую шею. Губы опускаются на яремную венку, чувствуют пульс, чувствуют жизнь и дрожь от попытки подавить всхлип. Она подается бедрами вперёд, жмется ближе и сильнее. Я отпускаю её запястья, выпускаю шелковые пряди из пальцев, и она обнимает меня крепко, сминает в кулаках китель на спине. Шепчет на ухо «Калеб» но уже не с той интонацией, что была до этого.        Она не должна была сюда приходить. Должна была ждать меня там, но правила созданы, чтобы их нарушать.