_Ненавидь меня крепче_

.Ты осмелилась? — голос Мурада был тихим, почти ласковым, как у зверя перед тем, как он вцепится в горло. — Без моего ведома? Раздавать золото янычарам? Кёсем стояла прямо, как всегда, будто его гнев был ей безразличен. Но взгляд — острый, как клинок. — Я осмелилась сохранить тебе трон, — произнесла она. — Или ты забыл, кому они служат на самом деле? Мурад ударил кубком о мраморную колонну. Красное вино разлилось, как кровь. Стража у дверей вздрогнула, но не шелохнулась. — Ты забыла, кто здесь султан! — А ты — кто тебе мать, — хладнокровно ответила Кёсем. — И если хочешь утонуть в своей гордыне — не мешай тем, кто ещё держит этот дворец на плаву. Её голос не дрогнул ни на слове. Она повернулась к выходу. — Возвращайся в свои покои, — выдохнул он. — Немедленно. — Конечно, повелитель, — с горечью прошептала она. — Куда же ещё, как не в тень. Кёсем ушла, не поклонившись. Стража расступилась, как море перед фурией. Мурад стоял неподвижно. Потом резко, будто задыхаясь от собственной ярости, бросил: — Позвать Кеманкеша. Сейчас же. --- Двери отворились с мягким скрипом, и Кеманкеш Мустафа-паша, облачённый в тёмные одежды с серебряной отделкой, вошёл с обычной несуетной грацией. Он склонил голову, но не слишком низко — визирь не склонялся как раб, даже перед султаном. — Вы звали меня, повелитель. Мурад стоял у окна, спиной к нему. В руках — кубок, но вино не пил. Несколько секунд тишины, только шум вечернего сада и шелест тяжёлых шёлковых портьер. Потом — голос Мурада, неожиданно спокойный: — Ты думал, я позвал тебя говорить об империи? Кеманкеш медленно выпрямился. — Я предположил, что речь пойдёт о казне мятежников в Анатолии… или о налогах. Это моя обязанность, государь. Мурад усмехнулся — сухо, без веселья. — Не сегодня. Иди сюда. Он вышел на балкон, и Кеманкеш, не колеблясь, последовал за ним. Вечер был тёплым, над Стамбулом висел тяжёлый закат, небо было цвета золота и крови. Мурад опёрся на мраморный парапет. — Я теряю контроль над своей матерью, — проговорил он, глядя вдаль. — А если не остановлю её сейчас… потеряю саму её. Кеманкеш чуть приподнял бровь, но лицо оставалось непроницаемым. — Простите, повелитель, но… почему вы говорите это мне? — Потому что ты — единственный, кому я могу доверять, — Мурад обернулся, и в его глазах полыхало пламя, не похожее на обычный гнев. — Ты служишь мне с первого дня. Ты не прячешь взгляда. Ты не склоняешься, когда не согласен. И ты не боишься моей матери. — Это честь — быть вашим оружием, повелитель, — тихо сказал Кеманкеш. — Но Кёсем Султан… ненавидит меня. — Именно поэтому, — Мурад прошёлся вдоль балкона, шаги звучали глухо. — Мне нужно, чтобы ты… помог ей забыть власть. Кеманкеш замер, словно ветер исчез. — Вы хотите, чтобы я… лишил её власти? — Я хочу, чтобы ты лишил её тяги к ней, — Мурад посмотрел прямо в его глаза. — Чтобы она перестала держать всех за горло. Чтобы она перестала править. Сломай в ней эту любовь… к трону. — Как? — спокойно спросил Кеманкеш. — Она умна, сильна и опасна. И не подпускает никого ближе, чем на острие клинка. Мурад усмехнулся. — А ты умеешь подходить даже к тем, кто носит яд под языком. Я не прошу тебя предать. Я прошу — приручи её. Кеманкеш промолчал. Его лицо оставалось каменным, но пальцы чуть сжались на поручне. — Скажи, Мустафа, — тихо добавил Мурад, — готов ли ты сделать то, что я прошу? Даже если это значит… приблизиться к ней? — Я отдам свою жизнь, повелитель, — твёрдо ответил Кеманкеш. — Но предупредите меня — вы хотите, чтобы я соблазнил её? - прямолинейный вопрос Мурад усмехнулся, жестоко. — Если это будет нужно. Но начни с доверия. Заставь её видеть в тебе не врага. А потом — что хочешь. Ложь, слова, взгляды. Всё, чтобы она перестала быть тем, кем была. — Тогда будет война. Холодная, как утро. И долгая. — Тогда пусть будет война. Лишь бы она осталась… живой. На мгновение оба замолчали. Затем Мурад повернулся и ушёл с балкона, не обернувшись. Кеманкеш остался, глядя вниз, туда, где в саду уже раздался голос павлина и медленные шаги женщины в белом. Он видел, как Кёсем возвращалась в свои покои, как будто ничего не произошло. Но теперь всё только начиналось.