Большой зелёный нинзь

      ОК’ей, для начала — он не придурок. Вернее, он, конечно, придурок. Ну, из тех, у кого долги с позапрошлого семестра, труханы в пятнах от кетчупа и сомнительный плейлист на «Спотифай». Майки — вот такой вот придурок, он этим даже гордится. Но он не гомофоб, не ксенофоб и не лукист, ОК’ей? ОК’ей. Короче, он не плохой, хоть и придурок. Вот.       У Майки норм такая семья, не идеальная, но хорошая. Он младшенький, ему всего шестнадцать. Майки пытается не завалить матешу, продаёт карикатуры на физрука и готовится к поступлению в художку. Его отче, профессор Сплинтерсон, — востоковед. Это серьёзный бородатый дядька с японскими корнями. Он ходит в очках, методично шпыняет Майка за оценки, а потом ерошит ему волосы и улыбается в усы. Ещё у Майки есть старшие братья: Донни, Дон-Дон, Донни-бро — зануда-айтишник с вечно нечёсаной гривой, и Лео — идеальный старший брат, прилизанный белый воротничок, отцовская надёжа и опора. Они все тусят на своих волнах: Майки ошивается в парке или школе, отче торчит в своём универе, да и Дон из кампуса не вылезает. А Лео, он, ну… на работе? Короче, их всех объединяют сходки на уикендах и в праздники. Иногда они еще и друганов зовут, а в #трудовыебудни он с братьями (ладно, в основном с Донни) обменивается мемчиками по ночам. Обычная такая американская семья. Сугубо мужская, да. Адекватная, разношёрстная, но дружная. И придурков (плохих, а не хороших, потому что его братья точно со своим прибабахом) в ней нет. Вот.       Плохих придурков в Нью-Йорке и без них достаточно. Фрики с Таймс-Сквер даже рядом не стоят с главной тройкой — они так, всего лишь в первой десятке, на шестёрочку тянут. Да, у Майка свой рейтинг, ему по натуре положено. У Дона тоже рейтинг есть. Они спорят о том, кто на четвёртом и пятом месте: Донни выступает за шефа полиции и мэра, а Майки — за своего физрука и ту стрёмную тётку в метро. Есть ли свой рейтинг у Лео, Майк хз, но он не разделяет его страха перед пожилой дамочкой, орущей на Майка за «дьявольский пирсинг», так что его мнение не валидно. Всё равно, они сходятся в одном: тройка плохишей — это «Драконы», мафия и…       Клан Фут. Большая нога, придавившая Яблочко. Жуть. Пипец страшные ребята. Все ньюйоркцы о них знают, все с ними встречались хотя бы мельком. Майки тоже. Донни и Лео тоже. И отче тоже. Все они — тоже. Короче, плохие это ребята: держат в страхе город, измываются над гражданами, грабят, убивают, шантажируют. И всё это — в джапан-стайл. Отче посвятил им курс лекций: разобрал символику, фирменный стиль, метки, паттерн поведения. Много чести им сделал, короче. Они даже пару раз присылали ему записочки с агрессивной благодарностью, мол, дорогой сэр, почтены за внимание, но заткнитесь к чертям, пожалуйста. Отче намёк понял, мало ли — с нинзями дело имеет, чтоб их. Свернул программу, архивировал файлы, спрятал в сейф наработки. Теперь только под чаркой саке иногда бурчит, мол, оскорбляют нинзи честь и достоинство японской культуры, берут от неё только плохое. Среди плохого — нетерпимость к «другим». У них в каждом отряде народ одного роста, а основной таргет из гражданских — мексиканцы, инвалиды и, почему-то, косплееры. Из-за них Майку запрещено даже думать о Комик-конах, а братья под пьяное бормотание отца странно затихают. Неуютно становится: Дон-Дон десять раз протирает очки и кусает губу, а Лео белеет, как тошнотик, и смотрит в сторону. И они переглядываются. И вообще, бесят, будто только им тут стрёмно и страшно! Майки теперь прячет саке — другой выпивки отче не признаёт, зато никаких больше пьяных страшилок по праздникам! Короче, придурки они, эти футы. Все до единого. Плохие придурки. А Сплинтерсоны — хорошие. Вот.       Наверное.       Ну, Майки так раньше думал.       А теперь… ну, надо ещё подумать.       — Я гей. У меня есть парень.       Захлёб, кашель, фонтан из носа. Майки, может, и не хотел бы вот так, но тут без шансов. В любом случае, всем пофиг. И ему тоже — он такое услышал!..       — Простите. Знаю, я ужасен.       Лео. Это Лео. Майки таращится на него так, что аж глаза болят. Это сказал Лео. Это. сказал. Лео. Скучный, тихий, надёжный, понятный Лео. Сказал, что гей. Святые блятушки!       — Как долго?       Они коллективно поворачиваются. Отче, в своём любимом лиловом костюме, в чисто выглаженной рубашке, с аккуратно выстриженной бородкой и усами, — вот этот вот самый строгий профессор, дравший им волосы за тройки и уничтоживший стипуху слишком многим студентам — отставляет тарелку с глазуньей. Поднимает взгляд. Повторяет вопрос.       — Как долго вы вместе?       Лео теряется. Донни вообще забыл, как дышать. А Майки… Майки в ахере, если честно.       Это было самое обычное унылое утро. Унылое утро унылого понедельника, если конкретно. Старшие оставались на ночь, и в душ с пяти утра была очередь. Повезло, что вся семья — ранние птахи, а то переубивали бы друг друга. Короче, Майки состряпал завтрак из того, что было, и у них даже оставалось время на почёс языками перед стартом дня. Отче разоделся для каких-то важных семинаров в докторантуре, зализал седые локоны гелем. Он ел аккуратно, с палочками, и, как всегда, промакивал губы салфеточкой. Донни, в своём любимом лиловом худи и толстенных очках, привычно лохматил свои космы и тянул кофе из кружки — экстра-крепкий, чёрный, как войд в «Майнкрафте». Лео, почти вырядившийся настолько же безукоризненно, как и отче, и точно так же уложивший свои чернильные локоны, нервно потирал порез от бритвы на щеке и пялился в телефон. Даже к еде не притронулся, гад. Он вообще всегда такой, когда грядёт какая-нибудь серьёзная взрослая чепуха, Майк давно понял. Ничего необычного, всё как всегда. Они уже обсудили все планы на неделю, получили нежный отцовский втык за неуместный сленг, и им оставалось только дожевать тосты и свалить в бурный круговорот урбанистической повседневности. Всё было нормально.       И вдруг. Совершенно внезапно. Лео. Лео судорожно вздохнул, отключив экран телефона, сжал его рукой. Потом злобно отшвынул от себя (ОК’ей, не швырнул, а чуть небрежно положил рядом с кружкой, но для Лео это уже дохрена!). Зажмурился, закрыв лицо ладонями. Потом резко встал так, что аж стул отъехал. И, типа… Ну, вот? Они теперь в этой точке?       — Три года.       Майки не узнаёт голос брата. Лео — он же прилизанный во всём, и говорит он всегда так же: спокойно, ровно, будто андройд. А тут — сип какой-то. Будто брат реально боится. Будто накосячил не по-детски.       — И давно ты понял?       — Не знаю. Не задумывался, пока его не встретил.       — Значит, давно.       Майки пялится. Нет, не на полумёртвого старшего брата. Нет, не на отца с его железным азиатским спокойствием. Не на Донни, лихорадочно обсасывающего бортик кружки. И даже, блин, не на преступно остывший кусочек бекона в тарелке. Он тупо пялится куда-то, и ему пипецки стрёмно.       — И какой же он?       — Он… добр. Очень добр.       — Добр, говоришь. Что-нибудь ещё?       — … Он не такой как все. Другой.       — Хм.       Майки… чёт перещёлкнуло. Он начинает ёрзать, краснеет, бледнеет, и, наконец, сжимает зубы. Донни предупреждающе буравит взглядом его висок, но Майку так насрать, если честно. Их восхитительный, невероятный супер-важный старший бро только что вышел из шкафа и теперь отчитывается перед отче, пытаясь скрытничать. Пай-мальчик, разыгрывающий трагедию, из, буквально, блять, ничего! Майки не выдерживает. И начинает истерически ржать.       — Л-лео, бл-линский, АХАХАХАХ- ты та-ХАХАХААХА-акой дурак, Л-Лео! БВАХАХАХА!       Он ржёт, и ржёт, и ржёт. Ему норм, ему очень даже кайф! И пусть теперь все таращатся на него, Майки с радостью сделает братцу одолженьице. Лео, такой весь идеальный еще десять минут назад, стоит с уже взлохмоченными волосами и выглядит то ли шокированным, то ли взбешённо-потерянным. Ну да, Леончик, облом твоей драмы, звиняй. Зато отче будет злиться на них обоих, а это уже вполне выживаемо. Да и реально смешно: это всего лишь парень, это всего лишь радуга! Вот только походу для остальных ничего из этого не «всего лишь».       — Микеланджело, возьми себя в руки.       Спокойно и ультимативно, как и всегда. Этого хватает, чтобы заткнуться — не до конца, а так, чтобы хихиканье сотрясало тело вперемешку с икотой. Майки не знает, что это за реакция такая, но предпочитает не думать. Да и не за чем: отче прочищает голос.       — Что ж, твои слова несколько смутили нас, сын мой. К сожалению, время не позволяет обсудить ситуацию сейчас, но не думай, что разговор закончен. Я желаю знать всё.       Лео не сразу понимает, что обращаются к нему. Он заторможено кивает, приглаживая чуть смятые манжеты на рубашке. Как впервые нашкодивший ребёнок (Лео никогда не шкодил. Никогда. Вот вообще ни разу). Отче смотрит спокойно, и в его взгляде, как и словах, нет того стального холодка, когда выходки сыновей выходят за рамки разумного. Как бы сказал Донни, не будь он на грани полного отруба, сюрреалистично.       — Вечером после ужина мы спокойно поговорим о твоём признании. Каким бы ни был результат разговора, я желаю встретиться с этим молодым человеком.       Лео, уже было обрётший нечаянную надежду, сжимает кулаки и зеленеет так, будто переносит внезапный инсульт. Майки, наконец, перестаёт ржать. Отче не выглядит удивлённым, он даже не рассержен. В принципе, он никогда не говорил плохо о радужных ребятах, и с его-то консерватизмом готовность к встрече — большой прорыв. Лео следует плясать хулу и договариваться о дате, а не цепляться за рукава в попытке пережить приступ. Так, вот теперь Майку тревожно. Тот парень что… того? Плохой? Совсем придурок?       — Мы ещё обсудим детали, но я бы предложил собраться в субботу вечером на семейный ужин, — невозмутимо продолжает отче. Он переключился в мод деловитого профессора, и теперь педантично укладывает свои тарелки в поднос, чтобы отнести к раковине. Как будто брошенная им фраза не убивает Лео чуточку сильнее предыдущей, — Быть может, пригласим наших дорогих друзей для более расслабляющей обстановки. Безусловно, я ожидаю увидеть добропорядочного джентльмена с пристойным поведением. Но всё это мы, безусловно, ещё обговорим. А пока… — он всё так же деловито стреляет глазами в наручные часы, — всем вам пора поторопиться. Донателло, ты пропустишь автобус.       Общий ступор разбивается об такой же общий порыв. Майки сметает посуду в мойку, несётся за рюкзаком, мимолётно машет отцу на прощание. Кажется, старшие ускользнули где-то между этими действиями, потому что, когда Майки вылетает из подъезда и заворачивает в переулок, он напарывается на них.       — Ты зачем всё рассказал?! — почти рычит Донни, бешено всплёскивая руками. Его и без того встопорщенная шевелюра будто растопырилась колючками, футболка выправилась из худи, а лицо покрылось пятнами. Он весь стал похож на рассерженного лилового ежа. Напуганно-рассерженного, если точнее.       — Потому что я заебался! — рявкает Лео. Он выглядит не лучше: рубашка теперь смята вся, волосы вконец растрепались, и глаза блестят в лихорадочном отчаянии, — Я заебался, понимаешь?! Он хочет расстаться! Он хочет бросить меня из-за ебучих правил клана!       — Бля, Лео, ты только из-за этого психанул?       — Нет! СУКА! — Лео от души пинает рядом стоящий мусорный бак. Майки стоит в считанных дюймах от них, практически вот рядышком, но старшим плевать, и ему так удивительно и странно, что он не успевает испугаться громкому звуку. Зануда Лео матерится. Это ж надо…       — Прекрати устраивать сцену, ты только хуже делаешь!       — Да знаю я! Чёрт! — Лео издаёт какой-то странный, скулящий звук и прислоняется спиной к стене дома, — Я знаю, что дело не только в правилах. Блять, правила — это последнее, о чём он думает! Но я не могу его убедить, что он реально мне нужен, что остальное не важно!       — Может, потому что это важно? — Донни снова вихрит свои космы ладонями и вздыхает так тяжело, что сразу понятно: не первый раз по этой теме срач, и Дона это бесит. — Лео, хватит пытаться игнорировать слона в комнате! Блин, да не одного, а целое стадо очень разношёрстных и очень валидных слонов!       — О, я теперь должен страдать от разбитого сердца, как послушный мальчик? Я уже выбрал его, я принимаю всех этих сраных слонов, я отказываюсь топтаться на месте!       — И как признание отцу поможет?!       — Да не знаю я! — почти плачет Лео и вскидывает голову к небу. Небо дерьмовое: грязно-серое, с белесыми прожилками в тучах, и вот-вот начнёт моросить, — Мы посрались, он пытался расстаться через текст. Короче, случилась мысль, что если я аутнусь отцу, мне будет проще постепенно подготовить его к остальному и Раф не уйдёт. Я хотел сделать один, совсем крошечный, шажок вперёд. Не сигануть в пропасть с разбега.       — Н-да, пиздец, — резюмирует Дон, — Как выкручиваться думаешь?       — Если этот придурок ответит на сообщения, то… — Лео истерически хихикает, — то хрен он с этого соскочит, я его сюда за яйца притащу! Если не ответит, то я эти яйца-!       — Молю, избавь от подробностей, — Донни устало сжимает переносицу, — Ваши игрища мне не интересны. Мне интересно, как вы с Рафом разберётесь с остальным.       Лео снова хмыкает, будто в вопросе заложена какая-то злая ирония.       — Ну да, как я мог забыть? Чешуя, рост в девять футов, геттовский сленг…       — Знаешь, срать на это, если честно, — произносит Донни со спокойной обречённостью, — Отец бы в конце концов принял вас, не будь Раф футом.       На этом моменте Майки, чей мозг на протяжении всего разговора плавится, как сыр на горячей пицце, не выдерживает. В его живот что-то ухает, большое и тяжёлое, и на голову будто выливают ушат кипятка. Он издаёт какой-то дикий булькающий звук, и, когда братья резко поворачиваются к нему, словно видя впервые, он таращится и не в силах выдавить ни слова. Лео снова бледнеет, пытается бубнить какие-то оправдания, Донни что-то громко и торопливо доказывает, размахивая руками. Майки отступает. До него не доходит ничего, кроме всяких «не то, что ты подумал», «не говори отцу». Ему плохо, в его голове — гудящий рой назойливых, орущих, кусачих вопросов и ругательств, и от этого тошно. Так тошно, что Майки просто хнычет, наставляя палец на Дона.       — Ты знал.       — Майки, я…       — ТЫ ЗНАЛ! — взрывается Майки. В груди клокочет обида, и он чувствует подступающую ярость, — Ты знал и ничего не сказал!       — Майки, это всё я! — вступает Лео, — Это моя вина, это я втянул Донни и попросил молчать.       — А ты вообще заткнись! — орёт Майк на брата. Лео тушуется, потрясённый такой злобой. Майки похуй, что его образ милого дурачка разбит, что он психует на весь район, что ещё недавно он готов был принять гнев отца на себя. Ему кристаллически поебать, понимаете? Ему обидно! — Три года, три грёбанных года ты прятал своего неебически особенного хахаля и ничего не сказал!       — Я не знал, как, я боялся…       — А, то есть с Донни знал и не боялся?! Я что, совсем тупой и доверия не заслуживаю?!       — Да нет же! Причём тут вообще это?       — Да при том, что этот твой Раф — опасный преступник с какой-то стрёмной внешностью, а я даже не в курсе, что с тобой творится! Ты, блять, вообще не можешь мне доверять? А если ты пострадаешь? А если Дона не будет рядом? Я должен хуи пинать, пока футы закалывают тебя в подворотне?!       — Замолчи! — шипит Донни, хватая Майка за шкирняк. Майк брыкается, но на стороне старших опыт борьбы за пульт от телика, и Донни влёгкую уволакивает его глубже в переулок к Лео. — Вот поэтому и не сказал! Ты же буквально всему кварталу всё проорал.       — Я не-! — Майки прикусывает язык. Реально, проорал. Но всё равно обидно же! Он рассерженно зыркает в сторону Лео. — В любом случае, надо было сказать. Ты же мой брат, блинский, мы бы вместе что-нибудь придумали!       Лео молчит, поджав губы. Он смотрит как-то странно, будто изучая, будто стараясь себя убедить. А потом… он срывается с места, сгребает Майка в охапку. И обнимает — так, как в детстве, когда Майки сбежал от него в парке и нашёлся после целого дня поисков, как не обнимал уже лет пять или семь.       — Извини, братец. Я такой дурак.       — Ты придурок, — бубнит Майк ему в плечо. И тоже обнимает. А потом смотрит на Дона. — Вы оба придурки. Полнейшие, вот!       — Господи… — Донни выдыхает, становясь рядом, — Развели тут драмы из ничего.       Майки показывает язык, и Донни усмехается. Обида постепенно затихает. Можно расслабиться, подумать, отчего Лео так психовал на самом деле. Ну, видимо, каждый из них по-своему придурок, и каждому надо проработать принятие. Парень-фут — это, конечно, стрёмно и вообще не безопасно, особенно с крокодильим луком. Но хэй, радуга бьёт по всем без разбора, и мало ли — если этот чувак так сильно беспокоится за целость Лео, может, он не так уж и плох. «Посмотрим, — мрачно думает Майки, — Посмотрим ещё. Если что, мышьяк ему в хавчик подсыплю».       Излишне говорить, что к своим точкам назначения братья безбожно опоздали, но честно — не до того было, не до того.       У него была чуйка. Она свербела где-то под рёбрами, чесала язык, дёргала за уши. Майки знал, вот прям стопроцентно знал, что сегодня случится что-то, ну… просто офигеть какое крутое, вот что!       Ладно, всё начиналось как обычный субботний день: у Сплинтерсонов традиционный семейный ужин, и Майки с утра на измене — то доставка не едет, то лазанья не пропеклась. Они, вообще-то, редко такое едят, отче предпочитает родную кухню или простые повседневные блюда. Но сегодня, так-то, повод есть: старший бро собрался знакомить их со своим загадочным хахалем. Ну как собрался… В тот вечер понедельника, когда Лео, против своего обыкновения, вернулся в отчий дом, они с отцом заперлись в дальней комнате и протрындели часа два, не меньше. В основном, говорил отче. Лео что-то как-то отбивался, оправдывался, а потом стал и вовсе смиренно поддакивать. Майк добросовестно подслушивал, но отче специально установил двери с шумоподавлением, так что кроме, собственно, интонаций ничего не было слышно. Как бы то ни было, Лео вышел из комнаты снова позеленевший, а отче радостно объявил, что да, парень Лео придёт на субботний ужин, что лучше обойтись без посторонних гостей, и что ужин должен быть особенно приятным. Вот поэтому Майки надрывается, пока Донни натирает столовое серебро под отцовским надзором. Вообще, его изначально посвятили в очень немногие детали: да, фут, зовут Раф, да, не похож на обычных людей, да, реально добрый, самооценка ниже плинтуса, зато умеет сидеть на шпагате и реально матюкается, как геттовец. По рассказам — вообще классный чел, блин, какие могут быть проблемы? Донни на это только головой покачал: мол, сам всё увидишь. На этом посвящение кончилось. Вот.        Вообще, как думается Майку, давно пора бы всем поперезнакомиться. Голубки уже три года как обжимаются, а до дома довести своего ненаглядного Лео никак не решается. Как бы, причины более-менее ясны, но… если уж додумался встречаться с добрым и классным футом, пусть и страшненьким, можно и чуть побольше веры иметь, не? Ну что такого в нём реально страшного — страшнее, чем бытие футом? Короче, Майки решает, что радужных голубков с потрохами сожрала паранойя, и решает добавить своей лепты в их мотивацию. Он изначально пообещал ничего самостоятельно не копать, к братьям с вопросами не приставать, за футами слежку не устраивать, и нет, на гик-фест ему всё ещё нельзя. Майки своё обещание исполнял, от Лео чуть ли не шарахался — мало ли, какие там в голову нинзь мысли лезут. Он искренне старался вести себя прилично, чтобы ублажить отче и не напрягать братьев. Даже рубашку к ужину надел и ни разу не испачкал, вот! Ах, знал бы он, знал бы он!.. Чуйка никогда его не подводила.       Итак, ровно восемь. Стол накрыт, салаты на столе, в добавление к лазанье и вину — салаты, саке и кури-кинтин. Донни, от натирания стаканов и расставления тарелок взмокший и заново растрепавший причёсанные по случаю волосы, нервно ходит из угла в угол и изредка что-то быстро-быстро печатает на телефоне. Восемь ноль семь. Отец, кажется, спокоен — сидит в своём любимом кресле и дремлет, и его будто бы совсем не беспокоит опоздание виновников сборища. Восемь пятнадцать. Майки кусает ногти и думает, что если хахаль Лео дал заднюю, то он сам лично ему яйца оторвёт. Не выдержав напряжения, он заявляет, что хочет выйти подышать, и выскакивает за дверь.       В коридоре темно и душно, только лампочки жутко потрескивают. Майки не любит хорроры, его любимая игра — про чокнутого козла. Он в лучших традициях детства пробегает мимо жуткой череды дверей и толкает нужную — ту, что ведёт на боковую пожарную лестницу. Вдыхая влажный аромат земли и размякшего мусора из переулка, Майки умудряется унять мандраж и даже шутит себе в голове, мол, придётся идти за щипцами. Как вдруг…       — Раф, хватит.       — Я не пойду.       — Я всю неделю тебя уламывал, уговаривал, на коленях стоял — и всё чтобы ты зассал перед входом?!       — Твой отец…       — Одинок в своём мнении. Ты же знаешь, Донни и Майк…       — Донни всё ещё считает меня проблемным, а Майк меня не видел. Я пришёл, чтобы отговорить тебя!       — Даже, блять, не думай сбегать! Я пойду и сдамся на милость первому же футу, если ты меня кинешь!       — Ебучий шантажист!       — Ссыкло вонючее!       Майки пробивает на дежавю. Снова он слушает чей-то разговор, снова слишком рядом, снова в это вмешан Лео. Лео и… Голос Рафа другой. Они оба переругиваются шёпотом, но у Лео шёпот обычный, рассерженный, а у Рафа — гортанный, глубокий, словно запечатанный в недрах. И такой добрый. Реально, добрый. Такой, как у мужиков из автосервиса, где братья подрабатывали раньше, — такой голос может окатить ушатом отборных ругательств, а тебе будет так хорошо, будто этот голос проникает под рёбра и греет изнутри. Голос, как крепкий чай с горчинкой. И Лео, как бы ни истерил раньше, как бы ни сердился сейчас, ругается как-то… ласково, что ли? Словно уставшая дамочка, уговорившая мужа пойти на приём к врачу. Или на посиделки к тёще (к тестю, если точнее, лол). И их злые слова, их переругивания — всего лишь попытка оттянуть время. Майки смотрит в телефон — восемь двадцать две. Если так продолжится, эти придурки проторчат на пожарке до десяти! Надо что-то предпринять.       — Лео! — зовёт Майки. Спор тут же стихает. — Я вас слышал, спускайтесь уже.       — … Как ты его не заметил? — бубнит Лео.       — Сам не знаю! — паникующе урчит Раф, — С тобой собачился!       — Чуваки, хватит, там лазанья стынет!       — Блять. — вздыхают где-то сверху, — Ну, либо сейчас, либо…       — Сейчас.       Свет от уличных фонарей съедается огромной тенью. Майки едва успевает отступить к двери, как перед ним вырастает… нечто. Нечто очень и ОЧЕНЬ большое. И зелёное. И у него панцирь. И…       — Ну, эм… Майки, это Рафаэль, — нервно представляет их Лео со спины. Раф, чьи горящие жёлтые глаза хищно взирают на Майка с небогоугодной высоты, кивает. Майки выпадает в астрал. Раф огромный. Раф — черепаха. У Рафа какие-то нинзяцкие штаны, куча ремней поперёк пластрона и трезубцы на поясе. У него ярко-красная бандана, покрывающая скальп, чешуйчатые гигантские руки, рубцы и шрамы по всему мускулистому телу. У него рассечённые широкие губы и, о да, ярко-жёлтые, золотые глаза, горящие как два больших фонаря. Раф — не человек. Он мутант. Он мутант-ниндзя. Ахереть можно!       — Привет… — пищит Майки протягивая руку. Раф даже не дёргается. Его взгляд ныряет к человеческой ладони и возвращается к лицу Майка. Майки не прячет взгляда. Он хочет быть крутым. Хоть и страшно. Немножко.       — Привет, — рокочет Раф, наконец, пожимая руку. Майки прямо чувствует: мутант сдерживается, чтобы не сжимать на всю мощь, как привык. Ладонь Майка крошечная по сравнению с лапой Рафа. И одно это лишает Майка последней капли совести.       — Качаешься?       Раф моргает.       — Чего?       — Мужик, ты просто гигант! — восклицает Майк, не выпуская палец Рафа из хватки, — Все эти мышцы, шрамы крутые… Чувак, да ты же ахеренно выглядишь!       — Майки… — стонет Лео где-то под боком бойфренда. Лицо бойфренда вытягивается в смешную рожу.       — Отвянь, Лео, у тебя три года было! — заявляет Майк, потрясая Рафовой рукой, — Дай и мне полюбоваться.       — Полюбоваться? — Раф выгибает что-там-у-него-над-глазом бровь, — Мной?       — Тобой! — Майк улыбается так широко, что аж щёки трещат, — Пипец, ты мощь! Реально, смотришься ахуенно! А бандана откуда? Это вам такие в клане выдают?       Пока Майки щебечет, Раф как-то сдувается. Теперь он глядит не хищно, а скорее удивлённо-потерянно.       — Э… бандану… Лео подарил.       — О, Лео, зачёт! — Майки приходится наклониться вбок, чтобы взглянуть на брата. Брат красный, как эта самая бандана, а Раф неловко потирает шею, — Стильно получилось!       — Я, э…       — Может, пойдём? — вмешивается Лео. И трясёт пакетом. — Мы, вообще-то, десерт принесли.       — Мороженое?       — И вишнёвый пирог, — кивает Лео, протискиваясь мимо Рафа, — И тут холодно. И дождь начинается.       — Лады, о лидер, — говорит Майк. И готовится распахнуть дверь, но останавливается. — Подождите пару сек, чекну, чтобы никто не видел.       Он уносится в коридор и проверяет. В их доме только основные камеры, но охрана на входе сообщала о поломках в системе, а у квартирных дверей нет глазков или личных видео-замков. Это обычный дождливый вечер субботы, и никто не подсматривает за соседями в щель. Майки возвращается до черта довольный, снова хватает окаменевшего Рафа за руку.       — Ну что, идём?       И они идут. Не медленно, но… медленнее, чем мог бы такой великан, как Раф. Он чуть склоняет голову, чтобы не биться об лампы, и Лео шагает рядом, успокаивающе вложив свою ладонь в ладонь Рафа. Майки думает, что они ведут под руки какую-то принцессу, и не может перестать улыбаться. Подумать только, у Лео такой крутой хахаль! Хахаль-мутант-нинзь! Большой! И зелёный! И…       Дверь в их квартиру приоткрыта, и оттуда льётся мягкий свет. Майки отпускает Рафа. Раф, всё ещё в ступоре, отмирает и вытягивается по струнке. Будто генерала встречает, ей-богу.       — Так, ну, я вперёд, — говорит Майк. Прежде чем юркнуть за дверь, он останавливается и бросает взгляд на голубков, — Всё путём?       — Да, — кивает Лео, снова побледневший, растрёпанный и в уже смятой рубашке (ему так больше идёт, оказывается, надо будет сказать по случаю), — Нормально.       — Ну… — Майки старается быть на позитиве и давит лыбу, — Удачи.       Он входит в квартиру, объявляет о гостях. Отче тут же поднимается с кресла, и Донни маячит где-то сзади. Страх очевидного сковывает плечи, но Майки всё равно улыбается. Через секунду за его спиной появляется Лео с пакетом десертов и вырастает большой зелёный нинзь, способный порешать их всех при желании. Движение останавливается. Отче стоит с нечитаемым выражением лица. И вот — они снова в критической точке.       Слухи о мутантах ходят давно — так давно, что никто и не помнит, с чего именно они начались. Большое Яблоко терзают тревоги и конфликты, в истории города всё чаще всплывают жертвы массовой резни, а горожанам хочется контролировать хотя бы часть нарратива. Чесать языками ньюйоркцы любят и умеют, и в сплетнях мутирует буквально всё, от червей и белок до авто и целых пиццерий. Отдельная песня — как именно это «всё» мутирует. Прислушайся к любому зеваке и ужаснёшься: реагенты льются рекой прямо в андерграунд, правительство незаконно вскрывает древние катакомбы или закапывает ядерку под Манхеттеном, а пришельцы наведываются сюда чуть ли не каждую среду. Народная молва разносит любую драку хлеще любого рейтингового фанфика. Стоит произойти мало-мальски крупной потасовке, и вот уже слагаются легенды о трёхметровых крокодилах и лососе-киборге с бластерами. Бредни, конечно. Какие лососи, какие крокодилы? Почему мутанты, существуй они в реале, оказываются на службе у жёстких преступных группировок? То есть у одной конкретной — у футов? Мафия и «Драконы» от этого открещиваются, каждая встреча с ними превращается в показательные выступления: глядите, мы стреляем и дерёмся, как люди, мы убиваем, как люди, и не надо приписывать нам всяких уродов. Ну ОК’ей, никто и не приписывает. А вот футы… Футы в принципе никак с людьми не взаимодействуют. Всё, на что они решаются при общении с гражданскими, — это подкрасться и вставить перо в бочину. А затем уволочь тихо в тень, где не видно, расчленить и бросить на корм голубям. Короче, тихие это ребята, жестокие, но бесшумные. И вот им, если честно, по барабану, что там о них народ думает. У них есть свои спецагенты, которые, в теории, должны выделяться из общей массы обезличенных бусидо-маньяков, но никто никогда их не видел, а если и видел, то перед самой скоропостижной кончинушкой. Ну чем не основа для домыслов? Среднестатистический человек привык себя недооценивать, и приписывать виртуозно-невозможные убийства важных шишек всего лишь натренированным бойцам… ну, не хочется. И пофигу, что футы, по идее, за чистоту рас и подобное дерьмо — у них на службе крутые супер-мутанты-ниндзя. Всё. Точка. И пусть немногие адекваты крутят пальцем у виска при таких разговорах, если народу хочется трындеть — он трындит, пусть и полный бред. Но вот только… загадочных инцидентов становится всё больше: по сети гуляет фото огромного непропорционального пса, а в последних новостях очевидцы лепетали что-то о панкующих кабане с носорогом. Полиция лишь разводит руками, а «Драконы» в открытую объявляют о скорой расправе над «рептилоидными уродами». Простые люди не понимают, что сплетни давно вышли из-под контроля. Простые люди… начинают верить.       — Э… — начинает Рафаэль. И замолкает. Снова открывает рот. И снова ни звука. Наконец он собирается с силами и… склоняется в идеально прямом поклоне, — Простите за вторжение, Сплинтерсон-сан. Меня зовут Рафаэль. Я… Я встречаюсь с вашим сыном.       Лео стоит прямо, смотрит на отца. Сжимает руку Рафа, которую не выпустил даже сейчас.       — Я предупреждал. Раф необычен, но это мой выбор. Наш выбор.       Раф не разгибается, но Майки видит, как сжимается его целюсть. Донни тихо сползает по стенке за спиной отца, а сам отче… вздыхает. Потирает бородку. И говорит спокойно и радушно:       — Добро пожаловать, Рафаэль. Чувствуй себя как дома.       Лео заметно расслабляется, а Раф вскидывает голову и смотрит на отца с округлившимися глазами. Глазами, в которых загорается надежда.       — Я, э… спасибо?       — Проходите, — улыбается отче, забирая у Лео пакет, — ужин стынет. Микеланджело весь день творил свои шедевры. О! — он подходит и касается плеча Рафа. Раф всё ещё не разогнулся, — И, пожалуйста, не надо этого. Ты у нас в гостях, не в армейской казарме.       И всё как-то… выдохлось? Вся отчаянная бравада, которую каждый собирал по крупицам, развеялась. Ну правда, если знаменитый профессор Сплинтерсон не выставил за дверь огромную мутировавшую черепаху, значит, всё нормально. Прекрасно. За-ши-бись!       Но проблемы их не оставили. Ещё раз, Раф огромен. И… он не умещается на стульях. Или на диване. Или вообще везде, кроме пола. Они пытаются рассесться вкруг стола, и нет ни одного варианта, чтобы можно было разместить Рафа с комфортом. Блин.       — Прошу прощения за неудобства, — бормочет Раф, в растерянности стоя перед столом. Перед ним стул, достаточно большой для тучных коллег отца, но по сравнению с Рафом совершенно крохотный.       — Ничего, я должен был предупредить, — произносит Лео, смотря на чёртов стул как на личного врага.       — Так, есть идея! — произносит Майки, — Раф, отодвинь стол к стене, плиз!       Ну и… Раф отодвигает. А точнее, очень нежно, одной рукой, поднимает его и переставляет в указанное место, придерживая вазочки с фруктами. Поправляет съехавшую скатерть. Поворачивается, чтобы увидеть кучу глаз, направленных на него.       — Я… простите. — тушуется он и сжимает кулаки на ремне, — Надо было передвинуть?       — Нет, всё в порядке, — утешает отче, — Так даже лучше. Паркет не повредится.       Майки и Донни быстро соображают на полу пледы, утаскивают стулья в спальни, пока отче переставляет тарелки. Раф всё ещё стоит огромной неловкой махиной, пока людишки суетятся вокруг. Наконец, Лео утаскивает его за собой на пол, и Раф машинально поджимает под себя ноги. Оказывается, сидит он довольно компактно. А вот приборы… Майки уже хотел предложить ту гигантскую вилку-сувенир из Тайланда или поварёшку, но Раф суёт руку в карман и достаёт футляр.       — Если вы не против… Ваши приборы маловаты…       — Нисколько.       Губы Рафа дёргаются в подобии улыбки. Он вскрывает футляр, достаёт палочки, вилку, черпак. И все размером с пресловутую поварёшку. Ещё и узором цветочным украшены. Серебряным по чёрному. Майки присвистывает.       — Гравировка? Тонкая работа. Где брал?       — Это… это по заказу. — отвечает Раф осторожно. Он вообще очень осторожный: сидит, сжавшись, боится протянуть руку. Лео сам накладывает ему лазанью: и ухаживает, и избавляет от неловкости. Майки что-то мычит в согласии, забивает рот картошкой. Но не забывает наблюдать. Раф должен много есть, это понятно, он здоровый, как танк. Но он не ест. Ну типа, ест, но не так, как ожидается: кусочки берёт крошечные, незаметно нюхает, прежде чем засунуть в рот, пережёвывает дольше нормального. Майки бы оскорбился, если бы не помнил о сущности всех нинзь. Донни предупреждал: Рафу будет неловко и некомфортно. И всё же Майки диковато смотреть, как кто-то (особенно огромный рептилойд) готовится выблевать каждый проглоченный кусочек. И боится отнимать руки от тела дальше пары дюймов. И отвечает односложно, хотя отец его с самого начала смолтоком прожаривает. Сколько лет, как погода, не устали ли с дороги, долго ли добирались. Раф не поднимает глаз, не прикасается к Лео, сидит, как кукла. Короче, большой зелёный нинзь напуган до усрачки, и общее молчание братьев не помогает избежать неловкости. Майк снова открывает рот.       — Раф, слушай, а можешь рассказать, почему ты, ну… такой?       Если бы наступившая тишина могла прикончить, Майки бы уже жарился на персональной адской сковородочке. Лол, ну, он умеет игнорировать иглы чужих взглядов, особенно от старших братьев, а отче не смотрит, так что пока живём. Раф прокашливается.       — Я не могу рассказать всё. Это был правительственный эксперимент.       — А как ты оказался в…       Майку влетает от Дона. Незаметно для призадумавшегося отца, ощутимо для гордости и самолюбия, доходчиво для идиотизма. Майки прикусывает язык. Разговорить — одно, рискнуть секретами — другое. Раф сжимается сильнее. Кажется, он стал меньше?       — Это долгая история. Долгая и запутанная. Сейчас я там, где должен быть.       — Не мог бы ты рассказать подробнее? — произносит отче. Майки сглатывает подступивший ком, Лео, сидящий напротив, пялит на него с явным намерением вывернуть кишки при первом же случае, и в голове только одно слово: «Блять».       Раф убрал свои трезубцы ещё до входа в квартиру и спрятал все мелкие детали, способные намекать на его принадлежность страшному клану. Майки видел, как ещё в прихожей Лео оторвал у него эмблему с одного из наручей. В общем и целом, на Рафе сейчас нет ничего футовского. А нинзяцкий наряд и около-японские манеры можно списать на… на что-нибудь. На что? Да хуй знает, если честно, Майки не интеллектуал. Отче смиренно ожидает ответа, Раф снова в позе пасхального истукана, а Майки думает, что у них, вообще-то, не было и шанса.       — Что… что вы бы хотели знать, сэр?       — Как долго ты работаешь на клан?       Захлёб, кашель, фонтан. В этот раз, в исполнении Донни. Майки в ауте. Лео в ужасе. Раф, кажется, сейчас сиганёт в окно. Нет, ну, вероятность распознания была процентов девяносто точно, но… Чё, вот так сразу да? Без предупреждения, вероломно и нахрапом? Нечестно, отче, нечестно!       — Я не понимаю, о чём…       — Не отпирайся, — отрезает отче. В голосе его прослеживается каменная строгость, но без лишней злобы и отвращения. Он просто рассержен (по крайней мере, пока). — Эту форму, эту выправку ни с чем не спутать. Я посвятил вашему клану львиную долю своего времени. Ну и… — он вдруг усмехается, переводя взгляд на Лео, — Сын мой, тебе нужны карманы поглубже.       Лео краснеет, оглядывается. На полу рядом с раскрытым карманом валяется чёртова эмблема. Лео пялится на неё, и Майки прямо видит, как в его мозгу проносится выведенное курсивом «Твою ма-а-ать!» На Рафа ему даже посмотреть страшно.       — Послушайте, — вздыхает отче, отставляя тарелку и поправляя пиджак. Лео и Раф замирают, но (нет, Майки не почудилось, он умрёт на этом холме!) инстинктивно сдвигаются ближе. Интересно, Донни тоже заметил? — Я не собираюсь выгонять Рафаэля, по крайней мере, до конца ужина. Ты наш гость, я приму тебя со всем радушием. Но прошу меня понять: неделю назад я узнал, что мой старший сын нетрадиционной ориентации, а сегодня, что его загадочный воздыхатель — мутант. Будь на моём месте другой, вы бы дальше порога не прошли. Однако! — отче поднимает ладонь, и вскинувшийся Лео смиренно сникает, — Не мне судить о твоих пристрастиях, сын мой. Пусть его внешность и обескураживает, я вижу, Рафаэль достаточно галантен и учтив, чтобы учитывать твоё мнение, и, раз уж всё по взаимному согласию, мне остаётся только принять твой выбор. И всё же, — добавляет он, строго сверкнув глазами, — твой избранник — член преступного клана, разбрасывающегося угрозами. Мне бы хотелось получить гарант того, что ты и твои братья в безопасности.       — Я никогда не причиню вред Лео, — произносит Раф. Спокойно и твёрдо. И впервые за вечер поднимает на отца глаза. Майк восхищён. Отче внушает страх соседке Карен, хамоватым копам района и парочке местных авторитетов, и выстоять против его морального давления могут немногие. Это эффект от тренировок нинзь — иммунитет к давлению азиатских родителей? Так или иначе, Раф, как будто, немного выправляет плечи. Сплинтер одобрительно кивает.       — Я не сомневаюсь в тебе. Ты рискуешь ради него достаточно, чтобы доказать свою верность. Но я имею определённые представления о твоих товарищах. Ты не можешь дать мне гарантии на их счёт.       — Не могу. — кивает Раф. И снова горбится, как побитый пёс. Майку хочется его обнять.       — Отец, мы всегда осторожны! — вскидывается Лео, — Мы проверяем всё десятки раз, и у Рафа есть друзья, готовые прикрыть!       — Те же друзья, которые разнесли мексиканский киоск на прошлой неделе? — бросает Сплинтер. На Рафа жалко смотреть: он уже давно не ест, он просто сидит, как провинившийся ученик, склонив голову и сжав кулаки на коленях. Майки впервые хочет ударить отца. Но не может ни словечка выдавить.       — Это была случайность!       — Это целая парадигма, сын мой. Ты и сам знаешь.       О да. Они знают. В прошлом месяце в гей-клубе рядом с кампусом Донни проходил рейв. Появились футы. Жертв взрыва вытаскивали собаки-спасатели. Немного раньше Майки удачно опоздал на метро и не попал под атаку на одной из остановок. Прайд-парад в этом году отменили из-за нарастающей угрозы вмешательства клана. Майки встревоженно смотрит на Рафа. А ему самому… не угрожает опасность? Он ведь тоже радужный.       — Я знал. Я не должен был приходить, — белесо произносит Раф, и его золотые глаза немедленно затухают. Он встаёт, хотя Лео пытается утянуть его обратно на место. — Я понимаю ваши опасения, Сплинтерсон-сан. Лео… Леонардо не должен подвергаться опасности из-за меня.       Лео вскакивает с места.       — Раф, пожалуйста! Мы уже говорили, я готов к этому риску!       — А что насчёт них? — Спрашивает Раф, указывая на Донни с Майком. Лео смотрит на них, и вся его отчаянная решимость улетает в трубу. Он опускает голову. — Для нас всё кончено, бесстрашный. Мне лучше свалить. — произносит Раф, а Майки отлетает от перехода на сленг (цензурный, да, но всё же).       Теперь встаёт Донни.       — Погодите, а мы в этом вообще имеем право голоса?       — Дон, не надо.       — Нет, погоди. Я тут, как бы, из-за вас двоих ночами не сплю, камеры взламываю и данные стираю. чтобы что? Чтобы вы вот так расстались?       — Спасибо, чувак, — обращается к нему Раф. Майки открывает рот: чувак? Они уже на этой базе?! — Но оно того не стоит.       — Значит так, я сам решу, что там и сколько стоит! — припечатывает Донни. И поворачивается к отцу. — Рафаэль не разделяет убеждений клана, отец. Более того, он и сам не входит в их стандарты, и среди футов есть недовольные общим режимом. У ребят есть шанс на будущее!       — Донателло, мы не можем утверждать, что пара революционеров может изменить ситуацию в клане.       — Отче, не прогоняй Рафа! — вскидывается Майк. Он буквально подскакивает и встаёт перед гигантом, пытаясь заслонить. — Мы его не знаем, а ты уже судишь о нём по ошибкам других!       — Это гораздо больше, чем ошибки, — произносит отче, наконец, тоже поднимаясь. — И совершает их его клан, практически семья.       — В любом случае, Раф классный! — с жаром заявляет Майки. И оборачивается к гиганту, — Чувак, не уходи! Ты единственный из всех пассий Лео, кто выдерживал его духоту больше пары месяцев. Ты либо полный мазохист, либо любишь его. («Одно и то же», — добавляет Майк про себя).       Раф, чьё по-звериному живое лицо сменяет множество эмоций, тушуется от такой похвалы.       — Лео не душный. Мне нравится его слушать.       — Видишь? — бросает Майки отцу, — Раф пришёл сюда, хотя очень боялся. Раф рискует своей ш- своим панцирем, чтобы быть с Лео. Сто проц он не подрывает киоски по воскресеньям, да, чувак?       — Нет, — Раф интенсивно мотает головой, — Я не могу… К чёрту такие миссии.       — И это должно убедить меня? — отче приподнимает бровь.       — Нет, — тихо, но твёрдо отвечает Раф. Он мягко приподнимает Майка и переставляет, как тот же стол, со своего пути. С сожалением смотрит на Дона и сгибается в поклоне. — Я уйду. Я больше вас не побеспокою.       — Если он уйдёт, я тоже уйду.       — Леонардо. — произносит отче, и в его голосе прореживается сталь. Но Лео, кажется, плевать. Лео вцепляется в руку Рафа.       — Отец, я сделал выбор. Мой глупый, чудовищно опасный выбор. Если мы не можем принять Рафа как часть семьи, я уйду с ним, чтобы не подставлять вас под удар. Я люблю Рафа и готов быть с ним, несмотря на угрозу.       В глазах Рафа что-то зажигается. Он смотрит на Лео с такой нежностью, такой благодарностью, что от одного вида комната будто озаряется солнцем. Его плечи снова расправляются — сильнее, чем до этого. Будто ответ Лео вернул его к жизни.       — Я тоже люблю тебя, бесстрашный, — урчит он утробно. — Тебя и твоё упрямство.       Лео фыркает, пряча смущение. И снова хватает Рафа за руку.       — Ещё бы не любил. Кто бы ещё терпел твои закидоны?       — Никто.       — Никуда ты от меня не денешься. — кивает Лео. И поворачивается к отцу. — Он уже пытался уйти три раза, и всё начиналось так же. Я не отступлюсь от своего решения.       — Что ж… — Сплинтер вздыхает, поднимает с пола чарку Саке. Подумав, садится в своё любимое кресло, — Запретить тебе я не могу. Но это не значит, что я вдруг одобрил Ваши отношения.       — Зато мы одобрили! — нагло встревает Майк. — Лео больше не послушный пай-мальчик, это так круто! Если честно, на этой неделе Лео был таким живым, каким я его уже лет пять не видел!       Это правда, Майки нисколечки не кривит душой: Лео нервничал, психовал, злился, грустил, надеялся, мечтал, смущался. Лео больше не робот, у Лео, закрытого и понятного Лео, появилась глубина, появились слои, как у Шрека. А ещё мятые рубашки, растрёпанные волосы и ярость в глазах. Майку нравится такой Лео. Майку нравится, когда Лео бесится из-за Рафа. Для Рафа.       — Если благодаря Рафу Лео и дальше будет таким, то оно того точно стоит, вот!       Старший брат тепло улыбается ему, и Майки надувается, как индюк из мультика. Они снова окружили собой Рафа, заслонили, не давая выйти, не давая сбежать. Раф будет с ними, хочет он того или нет.       Отче смотрит на них нечитаемым взглядом. А потом салютует чаркой.       — За единодушие.       Раф, кажется, вообще не понял, как остался на ночь. Предполагалось, что они с Лео уйдут после десяти, но на улице, если верить отцу, темно, страшно и ходят злые нинзи, желающие убить всех несогласных со статусом-кво. Отец снова бухнул лишнего и весь вечер бубнил под нос что-то о поруганной чести и великой опасности, но старшие взяли Рафа в оборот, так что старикан, растерявший силу, остался в гордом одиночестве. Авторитет, подкреплённый годами муштры, дал трещину, и вот теперь, когда отче ретировался в спальню, а еда на пледах заменилась подушками и одеялом, пришло время реального семейного суда.       — Так, Раф, быстро и не думая: Эл или Кира?       — Кто такая Кира?       Майки и Донни переглядываются и начинают хихикать. Раф тушуется и смущённо смотрит на Лео.       — Херню спизданул, да?       — Это персонажи аниме, я тебе потом покажу.       Лео по-хозяйски сидит у Рафа на коленях и щекочет пальцами его ладони. — Не обращай внимания, они придурки.       — Эй, Лео, нельзя его нянькать, он же не знает наиважнейших вещей!       Раф усмехается, впервые за вечер позволяя себе открытую улыбку. Со стороны напоминает кайманов оскал, разве что зубы человеческие.       — Я уже знаю, что ты терпеть не можешь ананасы в пицце. Береги свой ланч-бокс, мелочь.       — Донни, наш падаван отрастил клыки! — хихикает Майки, кидая в голубков подушкой. — Что будем делать?       — Устроим ночной аниме-марафон, разумеется.       — Мы куда-то побежим?       — Поплывём, — передразнивает Майки, — слушай, а панцирь удобный? Если мы, скажем, снимем его с тебя и сделаем лодку, мы в него влезем?       — Ну нет, — хохочет Раф. Лео довольно фырчит. — Вы не сможете его снять, задохлики.       — Сам такой!       — Я сильнейший в отряде, мелочь!       — А на вопрос так и не ответил!       — Боже… — Лео закрывает глаза. Майки снова заливисто хохочет.       — Лео, ты в какой пещере его держал? Он же не понял ничего!       — На самом деле, это ещё большой прогресс, — произносит Лео, стягивая с Рафа бандану. Раф смотрит на него, как ласкающийся мейн-кун, и глаза его, снова сияюще-золотые, освещают комнату не хуже ночника. — Но давайте без шуток. Когда я разозлится и сказал, что сделаю из него суп, ответил, что для меня одного это слишком много.       — Ну а хули, — улыбается Раф, зарываясь лицом в волосы Лео. — Тупая это шутка.       — Ничего, мы тебя ещё всему научим! — заявляет Майк, щёлкая пультом телевизора. С экрана льётся опенинг, — Давайте смотреть. Завтра разберёмся, вот.       На самом деле, Майку хочется разузнать всё-всё, прямо сразу. Зачем помешанному на традициях клану черепаха-мутант, есть ли ещё такие, как Раф садится на шпагат в жёстком пластроне и правда ли, что в клане зреет революция. Быть может, он когда-нибудь об этом и узнает. Быть может, когда-нибудь он окажется в гуще самых невероятных, самых страшных событий, будет помогать братьям и Рафу, когда таинственная принцесса клана пойдёт войной на отца. Быть может, они выяснят, что Раф научился матюкам, когда Лео показал ему интернет, быть может, им придётся объяснить ему схему скам-звонков и мемы про Чучу-Чарльза. Быть может, совсем скоро они все окажутся в точке катарсиса и будут рассуждать: как это так, что их не пугает черепаха-мутант, но пугает обычный фут-гонец в полной амуниции и обезличенной маске. Сейчас это «быть может» не слишком уж важно.       Майку нравится, что у Лео растрёпаны волосы и смята рубашка. Ему нравится, что Донни чаще ворчит, а у самого Майки есть миссия пересмотреть с Рафом «Последнего мага воздуха». И пусть это пиздецки опасно, а Раф не понимает метафор. Зато весело. Раф — такой же, как и Сплинтерсоны, — хороший, хоть и придурок. А другого в людях Майки и не ищет. Вот.