peirasmos

Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна.

От Матфея 26:41

В темноте ярко горят факелы. Внутренний двор дома архонта освещается трепещущим пламенем, заставляя длинные, смолистые тени тянуться по светлым, выбеленным стенам, искажая вид. Он прокусывает губу до крови и омывает сильные, красивые — слишком красивые для раба — руки в воде, откидывая светлые, золотые волосы со лба, и улыбается краем губ, когда замечает как к нему подбегает один из младших рабов, тихо, на ломаном греческом объясняя, что его хочет видеть хозяин. Хозяин его ценит, думает он, поднимаясь к нему в покои, и низко склоняется, когда слышит хриплый, пьяный хохот. Хозяин ценит его, повторяет он про себя, в последнюю секунду проверяя, что небольшой крестик не выскользнул из ворота легкой льняной рубахи, и склоняется еще ниже. Он не позволяет себе думать о том, что он достоин большего, достоин свободы, молясь ежедневно Господу, веря в Его замысел, и не жалуется на жизнь. Хозяин ценит его, даже когда он насмешливо ухмыляется на то, как начинает алеть лицо его раба, когда он видит его в окружении женщин, на телах которых лишь блестят тяжелые ожерелья монет, не скрывая тяжелые груди и откруглые бедра с мягкой плотью меж ними. Не прелюбодействуй, седьмая заповедь Господа. — Ксантос, — лениво тянет хозяин, заметив как раб опускает взгляд, не желая осквернять душу этой сценой, и скользит пальцами по мягкой женской коже, смеясь, — Скажи, мой сын хорошо познал, что есть быть мужчиной? Быть может ему пора познать и для чего мужчине дарована богами женщина? — Не думаю, хозяин, — тихо отвечает он, вновь низко склонив голову, когда взгляд снова цепляется за округлое женское бедро, кусая щеку, Я грешен, Господи, прости раба своего, — Дмитрис не смог выйти победителем из боя сегодняшним утром. — Не смог? — спрашивает хозяин похолодевшим голосом, и кривит губы в усмешке, и говорит равнодушно, — Что ж, это плохо. Не его вина. Двадцать плетей, ксантос. Хозяин ценит его, повторяет он, сжимая зубы, и не позволяя злости затопить его сердце, когда его братья во Христе, с горящими от ненависти к хозяину глазами, такие же рабы, опускают его на колени и поднимают тяжелый кнут. Хозяин ценит его, думает он, не позволяя ни звуку сорваться с прокусаных губ, когда его выволакивают за высокие двери на двор, и кладут на мозаикой выложенный пол, тихо прося прощения. — Боги, — он не ожидает услышать женский голос, когда он силится встать, чувствуя как по рассеченной спине течет вязкая, липкая кровь, и распластывается на полу вновь, не желая оскорбить девушку взглядом, — ксантос, мой отец вновь обвинил тебя в ошибках моего брата? — Если господину угодно, — хрипло выдыхает он, — То я готов вынести любое наказание, госпожа. Он не видит как она качает головой, и тихо кликает собственную служанку, — Йоанна, позови двоих. Он качает головой, силясь встать, — Госпожа, если это угодно Господу… — Это не угодно мне, — удивительно резко отвечает она, когда его безмолвно поднимают под руки два немых раба и отводят в сторону кухни, укладывая на низкую жесткую кушетку, — И глупо со стороны моего отца. Будто у него много рабов, чтобы забивать их как скот. Йоанна возвращается с миской пахнущей травами воды и тряпкой, и Ксантос вдруг осознаёт, что все его тело дрожит. Девушка осторожно прикладывает мокрую ткань к окровавленной спине, и он не удерживается — короткий стон срывается с губ. — Тише, — девушка качает головой, её пальцы чуть мягче касаются его волос, убирая их от взмокшего от пота лба, и тихо спрашивает, — Ты ведь не скажешь ему, что я помогала, верно? Он случайно поднимает взгляд, и впервые их глаза встречаются. Она улыбается чуть виновато, обмакивая в воде тряпку, и аккуратно вычищая глубокие раны на спине, закусывая губу. — Не скажу, госпожа, — выдыхает он. — Но зачем… — Потому что отец помешался на былом величии, — безжалостно обрубает та, и качает головой, — Ты новый раб в этом доме, ксантос, — вздыхает она, аккуратно обмывая руки в чаще которую подносит Йоанна, — И не знаешь, что отец остается архонтом только из-за того что это выгодно губернатору. Он слишком часто ошибался за последние десять лет. Так, что даже мое рождение не самая его большая проблема. — Ваше рождение? — потерянно переспрашивает он, когда на глаза накатывает темная пелена боли, и он сжимает руки в кулаки, Господи, смири мое любопытство, — Простите, госпожа, я не должен… Она качает головой, и приказывает Йоанне принести маковый отвар, смотря на него чуть насмешливо, — Неужели другие еще не успели просветить тебя, что я рождена от шлюхи, которую отец привел в дом пока его жена была беременна? — Я не знал, госпожа, — опускает он взгляд, и распахивает глаза в удивлении, когда она цепляет пальцами кожаный шнурок с крестиком, оглядывая его, силясь понять почему он его прячет и бережет, и поднимает на него взгляд. — И твой бог позволяет тебе быть рабом? — задумчиво спрашивает она, отпуская крестик, и его сердце на секунду сбивается с ритма, — Странный бог. Господи, не гневайся на нее, она просто не знает Тебя, думает он, стараясь не замечать что ее изящное, видно доставшиеся от матери — она ведь наверное была красива, раз была желанна как женщина? — тело выглядит еще более волнующим в полумраке, и сжимает пальцы, подавляя внезапный, грешной, порыв заправить вьющуюся прядь за ухо. — Господь всегда посылает испытания, госпожа, — тихо отвечает он, — Как иначе Он поймет кто достоин Его любви? Она качает головой, выпуская крестик, и наклоняется ближе, проверяя остановилась ли кровь. — Мне кажется, что твой бог просто любит страдания, — её голос звучит мягко, но в нем проскальзывает насмешка. Не над ним, над его мыслями, — Ты просил его помочь тебе? — Да, госпожа, — тихо, хрипло отвечает он, аккуратно поднимая руки и кладя на них голову, — Но Его пути неисповедимы простым смертным. Она хмыкает, и её пальцы снова касаются его волос, на этот раз не убирая их, а просто слегка трогая, будто изучая. Он снова склоняет голову, подавляя искушение протянуть руку и коснуться её пальцев в ответ. Прости меня, Господи, за мысли непозволенные. Прости за то, что вижу в ней не госпожу, а женщину. Она молчит, и он чувствует её дыхание на своей щеке, когда она наклоняется ближе, и пряди волос щекочет его кожу, заставляя сердце заполошно биться, а по телу разливается грешное желание. Прости меня, Господи, что я не забыл, что значит любить женщину плотью, а не духом. Её рука замирает в волосах, любуясь на то как светлые пряди выглядят обернутыми на ее пальцы, и вдруг отдёргивает её, будто опомнившись. — Ты должен отдохнуть, — резко говорит она, не заметно кусая щеку, и он не видит как в ее глазах мешается почти детское восхищение и не детское желание, — Йоанна скоро принесёт отвар. — Да, госпожа, — он снова склоняет голову, не позволяя себе даже взглянуть на неё, боясь что даже его молитва Господу не сможет усмирить вспухнувший в душе огонь, и покорно расслабляет плечи. Она поспешно уходит, шурша темными, расшитыми яркими нитями юбками, и оставляя за собой лёгкий шлейф горных трав и меда. Он остаётся один в полутёмной кухне, чувствуя, как глупое, гордое сердце всё ещё бьётся гулко и тяжело. — Господи, спаси, — шепчет он, накрывая лицо ладонями, чтобы скрыть покрасневшие щеки даже от самого себя. — Я не должен… не могу… Он слышит тихие шаги Йоанны, и та, не говоря ни слова, ставит на стол миску с отваром. Он поднимает взгляд и встречается с её понимающим, но чуть укоризненным взглядом. — Ты должен выпить, — тихо говорит она, не спрашивая лишнего, проверяя как очищены его раны, и качает головой, — Карать себя за проступки мальчишки болью — глупо. Он кивает, осторожно берёт миску и подносит к губам. Горький вкус мака обжигает горло, и он делает глоток, молясь о том, чтобы сон прогнал смятение и наваждение что принесла эта дочь архонта. Быть может, думает он, если бы не то как я увидел ее отца пред этим, я бы не искусился. Господи, за что караешь? За что посылаешь мне испытанием женщину? Почему я могу выдержать кнут, но не могу ласку? Господи, услышь раба своего, даруй мне покой в вере Твоей.


Ибо знаю, что не живёт во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу.

Римлянам 7:18–19

Солнце выкатывается из-за пологих гор медленно, будто нехотя, высвечивая тонкими лучами небрежно наброшенную на низкую, чуть жесткую постель простынь и сбитое к стене одеяло, скользит по тонкой, изящной, будто выточенной из слоновой кости, руке и путается в волосах, которые вспыхивают ярким всполохом. Она медленно тянется к краю постели, вытягивая руки и ощущая, как тело лениво отвечает на утреннее пробуждение. Ладонь касается холодного мраморного пола, и это ощущение чуть отрезвляет её. Она вздрагивает и резко поднимается на локтях, смаргивая из темных, в свете солнца отдающих в оливковый, глаз сон, неловко подтягивая колени к груди, стараясь уменьшить тянущее, почти не приятное желание в низу живота, чувствуя как между бедрами липко. Она закусывает губу, и опускает ноги на холодный пол, оправляя широкий подол юбки, вставая и устало оглядывает себя в зеркале, нехотя отмечая побледневшие губы и почти болезненный румянец на щеках. — Госпожа, — Йоанна входит в комнату стремительно, качая седой головой и оглядывая ее с мягкой улыбкой, — Ваш отец уже отзавтракал и уехал в город. — Зачем? — моргает она удивленно, — Не важно. Я не голодна, проведу день за чтением. — Здесь? — Нет, — качает она головой, и накидывает широкий разноцветный шарф, повязывая его на груди, и проходится черепашьим гребнем по густым волосам, — И принеси легкий обед в библиотеку ближе к полудню. Йоанна кивает, тихим шагов выходя из комнат, и она опускается на кровать, прижимая ладони к глазам, встряхивает волосам и встает, уверенным шагом идя до библиотеки, аккуратно открывая тяжелую дверь в светлое помещение. Она идет тихо, подобрав юбки, и закусывает губу, цепляя тонким пальцем старую, потрепанную книгу о богах, вытаскивая ее с расписанной каменной полки, и садится на подоконник, подтягивая колени ближе себе. Она листает страницы, цепляясь взглядом за старые, затертые страницы, проваливаясь в тихую, почти вязкую тишину библиотеки, задумчиво накручивая на палец локон, и моргает, когда краем глаза замечает тень. — Ты? — спрашивает она, силясь чтобы голос звучал ровно, почти равнодушно. — Госпожа, — тихо отвечает раб, опуская светлый взгляд, и золотистые вихры падают на его лоб, пока он стоит, сжимая в сильных пальцах тряпку. — Что ты тут делаешь? — спокойнее, почти аккуратно спрашивает она, незаметно оглядывая как под тонким, грубым льном просвечивают яркие красные отметины, и невольно задерживает взгляд на шее, цепляясь за тонкий кожаный шнурок. — Я сейчас не годен к работе на улице, — хрипло отвечает он, комкая в пальцах ткань, и ниже опуская голову, — А Хозяин решил не брать меня с ним в город, чтобы не позориться. Она кривит губы, качая головой, и откидывается на стену, опуская одну ногу с подоконника, так, что сандалия свисая с ее стопы, и откладывает книгу, кусая щеку. — Это в характере отца, — тихо говорит она, ближе подтягивая к груди шарф, и прикрывает глаза, спрашивая почти неслышно, — Тебе лучше? Она слышит как он запинается, как его дыхание сбивается от ее вопроса, и чувствует почти невольную радость, что сумела выведать хоть какие-то эмоции, прежде чем он тихо отвечает, — Ваша помощь была будто послана Господом. Она распахивает глаза, и косится на него почти капризно, изгибая губы в кривой улыбке, — Господом? Скажи, ксантос, неужели ты не веришь, что есть вещи которые посылает не твой бог? Разве я не могла помочь тебе по собственной воле и желанию? — Господь посылает нам помощь в моменты нужды, — отвечает он, поднимая на нее взгляд, и она прикусывает щеку, слишком пристально вглядываясь в светлые радужки, — Но то что госпожа решила помочь своему рабу по собственному желанию, наполняет мое сердце радостью. Она садится на подоконнике прямее, и в глазах мелькает неприкрытый ничем, детский почти интерес, — Ксантос, — тянет она, заправляя короткий локон за ухо, — Скажи, кем ты был? Я вижу твои руки. Это не руки раба. Я слышу твои речи. Это не речи раба. Быть может я и наивна, и не видела мир, но уж рожденного свободным человека я узнаю из далека. — Госпожа, — смотрит он на нее, откладывая тряпку от себя, и складывает на груди руки крестом, наклоняя голову, и она видит как в его жесте, позе, речи даже, мелькает что-то, что даже он старается прятать ото всех, и от себя в первую очередь. Она подается вперед, почти жадно разглядывая его, и прикусывает губу, впервые подумав, что в своего бога он верит не с рождения, и что он сейчас, даже в простой льняной рубахе, без умасленных волос как у знатных мужчин, без золота на шее и груди он выглядит даже знатнее, величественнее, чем она. — Зачем вам это, госпожа? — спрашивает он устало. — Хочу знать, — отвечает она, спрыгивая с подоконника и делая шаг к нему, — Ответишь? Он качает головой. Отходит на шаг, вливаясь в почти бессознательный танец, — Это бессмысленно. — Отнюдь, — отвечает она, и делает еще шаг, — Не скажешь так, прикажу. Он делает шаг в сторону, мазнув взглядом по тому как ее юбка обрисовывает абрис ног, — Я был рожден на севере Эллады. На большой земле. — Как твое имя? — подается она ближе, жадно вглядываясь в его лицо, и кусает губы, заставляя ту налиться цветом, и с затаенной радостью замечает как вспыхивают его глаза. — Алексис, — выдыхает он тихо, почти не слышно, отступая назад, — В крещении мое имя осталось прежним. Она моргает, останавливаясь, и поднимает на него потерянный взгляд, разом растеряв весь запал и огонь, — Ты грек? — тихо спрашивает она, и в глазах жжет от наивных, болезненных слез несправедливости мира, — Почему ты раб? — Пути Господни неисповедимы, госпожа, — тихо хмыкает он, сжимая пальцы за спиной, силясь не коснуться ее кожи, — Ему было угодно чтобы гордый сын гетайра и северной наложницы попал в рабство и там обрел веру в Него. — Но почему? — её голос дрожит, и в темных, оливковых глазах встают прозрачные слезы, и Алексис невольно поднимает взгляд, видя в её глазах непонимание, смешанное с болью, и вдруг осознаёт, что впервые за долгое время кто-то смотрит на него не как на вещь. — Я был слишком горд и упрям, — признаётся он, склоняя голову, — И не видел смысла в смирении. Господь наказал мою гордыню, и теперь я знаю, что никто не выше Его воли. — Это…глупо, — тихо говорит она, и вскидывает на него упрямый, горящий взгляд, — Зачем карать за то что по праву твое? Смирение позволительно лишь слабым, иначе как быть воином? Или твой бог против кровопролития? И если так, то этот бог вдвойне глуп. В нашем мире величие воина значит все. Как бы ты защищал земли и семью будь ты смиренным слугой? Уважали бы тебя твои воины? Его пальцы касаются крестика, наматывая на сильные пальцы шнурок, и он качает головой, — Не всё в этом мире решает сила, госпожа. — Но… — Гордость воина часто становится гордыней, а возгордившись, воин не видит ошибок, — тихо говорит он, задерживая взгляд на её лице, и она ловит себя на мысли, что его голос звучит странно, глухо и будто устало, — Воин, не видящий ошибок, положит своих людей. Я был таким, госпожа. Она хмурится тонкими темными бровями, недоумевая, как можно было утратить то, что делает мужчину сильным, но в его глазах на миг вспыхивает что-то, похожее на тоску, прежде чем он снова опускает взгляд. — Я понял это лишь когда потерял свободу, — признаётся он глухо, сжав крестик в пальцах, — И принял лишь тогда, когда уверовал в Него. Она прикусывает губу, и в её взгляде вспыхивает непонимание, — И ты хочешь сказать, что лучше быть рабом, чем воином? — Иногда раб узнает больше о мире, чем гордый воин, — тихо усмехается он, и этот горький звук заставляет её сердце болезненно сжаться, — Потому что раб видит мир без искажений гордыни. Она прикусывает губы, крепче затягивая на плечах шарф и поднимает на него взгляд, и на ее губах умирает ее возражение, когда в библиотеку вбегает запыхавшаяся Йоанна, — Госпожа, ваш отец! — Что с ним? — поворачивается она резко, хлестнув по воздуху юбками, и бледнеет, когда видит как на щеке ее служанки алеет след от ладони, — Он ударил тебя? — Не важно, — торопливо отвечает она, не обращая внимания, как Алексис с затаенной, почти жадной нежностью оглядывает девушку, прежде чем продолжить обтирать полки заваленные книгами и свитками. Йоанна прислоняется к стене, зная что госпожа добрая и не заставит ее страдать, — Он вернулся в ужасном настроении. Приказал седлать лучших коней и готовить дары. Его вызвал губернатор в столицу. — Что? — переспрашивает она, чувствуя как по груди разливается тупой, почти животный страх, и она невольно отступает назад, комкая в пальцах ткань шарфа, — Йоанна, ты же знаешь я не хочу! — вдруг выкрикивает она, прежде чем зажать рот рукой, ужаснувшись что ее услышат, и говорит глухим, больным от страха голосом, — Я не хочу. — Госпожа, — оборачивается Алексис, невольно делая шаг к ней и почти протягивает руку, и Йоанна качает головой, пытаясь успокоить — Нет. Вас он с собой не берет. Пока что. — А когда решит взять? — горько спрашивает она, и всхлипывает, — Швырнет тому кто больше заплатит, и не вспомнит о крови. Йоанна пытается осторожно подойти, но девушка лишь сильнее отступает к окну, будто стараясь создать хоть какое-то расстояние между собой и принесшей весть служанкой. Алексис молча стоит в стороне, но его взгляд, настороженный и полный тревоги, ни на мгновение не отрывается от её лица. — Он не посмеет, — шепчет Йоанна, укладывая руки на плечи госпожи и прижимает ее к себе, — Вы — его кровь, он не сможет так поступить. — Он сможет, — упрямо бросает она, вскидывая подбородок, и глаза яростно вспыхивают, затмевая страх. — Если посчитает нужным. Для него нет разницы — золото или я. Йоанна качает головой, укрывая её шарфом, и тихо шепчет: — Всё обойдется. Девушка выдыхает, чувствуя, как гнев сменяется почти детским отчаянием. Она упрямо сжимает губы, стараясь не расплакаться, и в этот момент замечает, что Алексис всё ещё стоит рядом, настороженно наблюдая. — Что? — бросает она, пытаясь вернуть себе привычную надменность, — Почему смотришь? Он не отводит взгляда, но мягко отвечает: — Госпожа сильнее, чем кажется. Эта фраза застигает её врасплох. Она замирает, и гнев в глазах сменяется непониманием. На миг она даже забывает, что хотела сказать. — Я не хочу быть сильной, — шепчет она неожиданно, и голос звучит так тихо, что Алексису приходится напрячь слух, чтобы уловить слова. — Я просто не хочу бояться.

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её — стрелы огненные; она — пламя весьма сильно.

Песнь Песней 8:6

В доме тихо. Слуги в доме архонта боятся выйти из своих комнат, боясь гнева собственных богов. Буря идет с моря, поднимая высокие, сизые волны, и заставляет их битья о громадные серые камни причала. В доме тихо, и Алексис идет бесшумно, невольно помня уроки, вбитые в его голову с юности, и тихо, бесшумно приоткрывает дверь в покои госпожи, безмолвно моля о прощении, Господи, прости раба Твоего, не могу я переступить чрез себя и бросить ее одну, не с ее отцом один на один, Ты же знаешь, Господи, не пощадит он ее. — Алексис? — хрипло спрашивает она, оборачиваясь на него, почувствовав скорее, нежели услышав как дверь в ее комнаты открывается, но не перестает глядеть в окно своих покоев, сжимая расписанный яркими красками подоконник тонкими светлыми пальцами. — Да, госпожа, — склоняется он, и поднимает взгляд, невольно задерживаясь на охваченных полупрозрачной черной тканью бедрах, и сглатывает, прижимаясь спиной к стене, покорно опустив взгляд. Она качает головой, и поворачивается к нему, и в его голове набатом бьется седьмая заповедь Господа вперемешку с мыслями, что не может смертная женщина быть настолько волнующей. Она опирается бедрами на подоконник, так, что заткнутая за широкий расшитый яркими нитями пояс черная полупрозрачная юбка еще больше расходится, обнажая мягкую, золотистую в свете двух масляных ламп кожу ног. Он сглатывает, закрывая глаза, борясь с внезапно накатывающей на него волной жара. Господи, помоги сохранить ясность духа, помоги побороть мое грешное желание. Я не должен оскорбить ее невинности своим грехом. Она моргает, аккуратно поправляя блузу, что не скрывает округлости грудей, и лишь прячет в двойных складках маленькие, темные в неровном свете, ареолы сосков. — Отец уехал до заката, — задумчиво говорит она, встряхивая короткой копной волос, в которых мелькают разноцветными бликами камни, и делает шаг к нему, — Не думаю, что он вернется переждать бурю. Он кивает, отступая, и натыкается спиной на белую, шероховатую стену, сжимая ладони, так, что ногти впиваются в кожу, шумно сглатывает, стараясь не оскорбить ее, и натыкается на ее глаза, полные детской обиды, и его светлые глаза расширяются в удивлении, от этого взгляда. — Ты меня не хочешь? — тихо спрашивает она, почти шёпотом, будто боясь ответа, но делает шаг вперёд, поднимая на него потемневший взгляд, не касаясь. Его сердце гулко отзывается на эти слова. Он должен ответить, сказать что-то, но во рту пересыхает, и мысли путаются. — Госпожа, я… — Тиха, — поправляет она его, и он сглатывает. Госпожа была для него госпожой, госпожа была безымянной, ему было легче так. Ему было легче когда она оставалось госпожой. Ему было легче когда госпожа не обретала имени. — Удача? — хрипло переспрашивает он, и глупо моргает, жадно глядя на то как ее губы расходятся в улыбке. — Видно, боги милостивы ко мне лишь иногда, — отвечает она тихо, и делает еще один шаг ближе к нему, и кусает губу застенчиво, — Я родилась буквально чудом. Моя мать лишь успела дать мне имя. — Я…сожалею, — хрипло отвечает он, просто потому что ему нужно что-то сказать в ответ, и его глупое сердце бьется громко, почти заглушая его мысли. — Мертвые мертвы, — отвечает она, и кладет ему руку на грудь, поднимая на него оливковый, вязкий, будто омут, и искушающий настолько, что толкает даже праведников на грех. — Тиха, — выдыхает он, чувствуя жар от узкой ладони, и его прошибает дрожью, невольной, и при этом желанной, и он закусывает губу до крови, чтобы не издать не звука. Господь, прости раба Твоего, не могу противится своей плоти и своему желанию. — Пожалуйста, — тихо, почти жалобно бормочет она, и ластиться ближе к нему, чувствуя как между бедрами становится липко и горячо. Она поднимается на носочки, аккуратно, боясь задеть не зажившие раны, обхватывает его плечи и спрашивает глухим от боли и желания голосом, — Ты боишься меня? — Нет, — хрипло выдыхает он, — Я боюсь себя. Боюсь потерять то, чего смог достигнуть. Боюсь забыть, кто я, нарушив собственные обещания. — Разве твой бог запрещает любить? — тихо спрашивает она, и улыбается уголками губ, когда его дыхание сбивается, и он прикрывает глаза. — Не запрещает, — хрипло говорит он и его руки сами тянутся к её талии, неуверенно обхватывают её, будто боятся разрушить этот момент. Она улыбается ему, ласково гладит по щеке, не заходя дальше, не смотря на то, как ее прошибает от желания от каждого касания. — Господи, — выдыхает он, прижимаясь к ее губам в мягком, невинном почти поцелуе. Она замирает, едва ощутив его губы на своих, и её руки будто сами тянутся к его лицу, обхватывая его ладонями, словно боясь, что он снова отстранится. — Алексис, — шепчет она, чуть отстранившись, и её голос звучит почти растерянно. Она не привыкла к такой нежности, к тому, что он касается её так осторожно, будто она что-то хрупкое, бесконечно ценное. Он не отвечает, просто касается её лба своим, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Его пальцы медленно гладят её талию, будто изучая, будто боясь лишний раз причинить боль. — Я не понимаю, — признаётся она, легко касаясь его волос, — Я думала, ты не хочешь меня. Он не сдерживает горькой усмешки и качает головой, — Я… слишком хочу, — признаётся он глухо, и его пальцы чуть сильнее сжимают её талию, будто убеждаясь, что она не исчезнет, и хрипло заканчивает, — И это плохо. — Разве желание — это плохо? — тихо спрашивает она, запуская пальцы в его волосы, и лишь сейчас замечает, что они влажные и пропахшие морем. — Когда оно затмевает разум, — отвечает он хрипло, — Это может уничтожить. Она задумывается на мгновение, и её пальцы чуть накручивают светлые локоны на пальцы, выгибаясь ближе к нему. — Я не хочу тебя уничтожать, — говорит она искренне, глядя на него снизу вверх. Он молчит, но его руки уже не отпускают её, наоборот, сильнее притягивают к себе, и его губы снова тянутся к её губам смелее, глубже. Она отвечает на поцелуй мягко, доверчиво, и крепче прижимается к нему, тихо, почти бесшумно выдыхая. — Я…давно не был с женщиной, — хрипло говорит он, целуя ее в висок, и опускает на нее взгляд, когда она тихо смеется. — Я никогда не была с мужчиной, Алексис, — пожимает она плечами, и хрипло отвечает, прижимаясь ближе к нему, — Отец ревностно следит за моей невинностью, желая продать ее подороже. Алексис на мгновение отступает, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Она не понимает, почему его глаза вдруг темнеют, и тянется к нему, боясь, что он снова уйдёт. — Я хочу, чтобы ты был первым. Я хочу сама выбрать. Он закрывает глаза, пытаясь найти в себе силы отказаться, — Госпожа… Тиха… — выдыхает он, открывая глаза и видя её взволнованное, но решительное лицо. — Ты не понимаешь… Это не должно быть так. — Почему? — её голос звенит от отчаяния, — Почему я не могу выбрать хотя бы это? Всё в моей жизни уже решено за меня. Алексис мягко касается её лица, большим пальцем проводя по щеке, и в его взгляде столько тепла и нежности, что она теряет последние сомнения. — Потому что я боюсь, что принесу тебе боль, — признаётся он глухо, — Что ты потом пожалеешь. Она улыбается, качая головой, и тихо отвечает, — Единственное, о чём я пожалею — если упущу этот момент. Пожалуйста, Алексис. Он хрипло выдыхает, и подхватывает ее за бедра, усаживая на подоконник. — Ты уверен? — Нет, — хрипло отвечает он, прижимаясь лбом к ее плечу, и выдыхает, смиряясь с поражением, — Но ты единственное, что я точно хочу. Она смеется, и тихо стонет, когда он прижимается губами к ее шее, покрывая ее поцелуями. Тонкая блуза сбивается с плеч, обнажая округлую грудь, и он аккуратно накрывает ее ладонью, сминая мягкую плоть. Она обхватывает его талию ногами, ерзая по поверхности, и тихо хнычет, когда чувствует как по бёдрам течет мокрое и липкое, и ловит его руку, прижимаясь щекой к его ладони. Он замолкает на мгновение, и невольно улыбается, чувствуя, как её губы касаются его ладони. Его сердце бьётся гулко, но теперь он не пытается подавить желание. — Тиха… — выдыхает он, наклоняясь к ней, чтобы снова коснуться её губ, на этот раз медленно и нежно. Она тихо вздыхает, зарываясь пальцами в его волосы, и их поцелуй углубляется, наполняясь жаром, от которого у неё перехватывает дыхание. Он медленно проводит пальцами по её шее, чуть надавливая, и Тиха вздрагивает, когда его ладонь скользит ниже, вновь накрывая её грудь. Она тихо стонет, прижимаясь ближе, и его большой палец аккуратно касается тёмного соска, который тут же напрягается от прикосновения. — Алексис, — хрипло выдыхает она, приподнимаясь, и выгибается вновь, почти жалобно всхлипывая, когда его губы скользят по нежной коже и обхватывают сосок, прижимая тот языком, и оттягивая зубами. Она крепче цепляется за его плечи, и одна рука скользит в его волосы, оттягивая светлые пряди, и потерянно, почти жалобно просит, — Я хочу тебя. Он смеется, подхватывая ее, и усаживает на кровать, заставляя откинуться на мягкие покрывала, и доверчиво развести ноги. Он хрипло выдыхает, когда ее пальцы цепляют его рубаху, и распускают завязки на штанах. — Точно? — Да, — кивает она, позволяя снять юбку и уже бесполезную блузу, и закусывает губу, видя в его глазах неприкрытую жажду. Он оглядывает ее тело с неприкрытым желанием, закусывает губу, и стягивает рубаху и штаны, накрывая ее своим телом, скользя пальцами по ногам и разводя их шире, сглатывая когда он замечает прозрачные нити ее желания между бедер. — Господи, — тихо шепчет он, сознавая что потерян, что грех его уже не страшит, и обхватывает ее лицо ладонями, жадно целуя. Тиха тихо хнычет когда чувствует его горячую тяжесть на своём животе, и разводит ноги шире, толкаясь ближе к нему бедрами. — Я… — задыхается она, и выгибается к нему, когда он толкается в нее, и всхлипывает, сбивая одной рукой простыни, пока вторая крепко впивается к его волосы, губами прижимаясь к его шее, — Так хорошо. Он останавливается на мгновение, чувствуя, как её бедра крепче обхватывают его. На мгновение в его сердце снова вспыхивает искра сомнения, но когда она шепчет его имя, поддаваясь движению, он понимает, что уже не может остановиться. — Я здесь, — хрипло говорит он, прижимая её ближе и нежно касаясь губами её виска. Она тихо всхлипывает, выгибаясь навстречу, и её пальцы зарываются в его волосы, удерживая его. — Алексис… — её голос дрожит от удовольствия и легкого страха, но в нём звучит и решимость, и он понимает, что её выбор был осознанным. Он шепчет её имя, начиная медленно двигаться, стараясь не причинить боли, и чувствует, как её тело отвечает, принимая его. Она шире разводит ноги, и тихо всхлипывает вновь, когда он аккуратно наращивает темп, переплетая их пальцы, и дрожит в его руках, выгибаясь ближе, и уже громче стонет. Он резко замирает в нерешительности, и тихо, хрипло бормочет, — Я… — Хочу, — тихо отвечает она, и выгибается в его руках когда он изливается в нее горячим семенем, всхлипнув и обмякнув в его сильных руках. Он прижимается ближе к ней, роняя голову на ее плечо, и хрипло выдыхает, прижимаясь коротким поцелуем. — Я не должен был, — хрипло говорит он, и слышит в ответ тихий, радостный смех. — Боги, — ерошит она его волосы, и прижимается к ним поцелуем, — Я никогда не пожалею об этом. Он рвано выдыхает, поворачиваясь на смятых простынях и выскальзывает из нее, обнимая ее, и тихо, почти бесшумно выдыхает, водя горячими ладонями по мягкой коже. В комнате повисает тяжелая, укутывающая тишина. — Я могу увезти тебя отсюда, — вырывается у него внезапно, и он закусывает губу когда понимает что сказал это в слух. — Правда? — она распахивает глаза, и поднимается на локте, поворачивая его лицо на себя. Он кивает, и тихо признается, — В гавани уже ждет корабль. Мой отец не терял надежду найти меня. Хозяин… меня не продаст ему. Я бы в любом случае бежал сегодняшней ночью. — Вот почему твои волосы пахли морем, — тянет она и грустно улыбается, — Ты ведь шел прощаться, Алексис? Он смотрит на неё, и в его взгляде отражается целый вихрь эмоций — радость от близости, боль от прощания и страх перед неизвестностью. Он не планировал этого разговора, но уже поздно отступать. — Да, — хрипло отвечает он, поднимая руку, чтобы провести пальцами по её щеке. — Я не хотел уходить вот так… без слов. Она тихо смеётся, но в её глазах появляется неприкрытая боль, — Ты думал просто исчезнуть? — Если бы я не пришёл… я бы смог уйти. Но теперь… — хрипло выдыхает он, кивая головой и сдувает со лба прядь светлых волос. Тиха притягивает его ближе, укладывая голову на его плечо, и тихо выдыхает в его шею с затаенной надеждой, — Забери меня с собой. Он замирает, затаив дыхание, не веря в услышанное, в то что она может согласиться, — Ты уверена? — Отец убьет меня если узнает, — тихо признаётся она. Алексис прижимает её крепче, чувствуя, как нарастает волнение, и шепчет, — Тогда мы уйдём вместе. Сегодня ночью. — Хорошо, — тихо кивает она, и поднимает на него взгляд, — Знаешь, я не верю в богов. Я не верю в твоего бога, он для меня непонятен. Но я верю тебе. И наверное, это самое главное. — Я не подведу, — хрипло отвечает он, садясь на постели, и протягивает ей раскрытую ладонь, улыбаясь, когда она вкладывает в нее тонкие пальцы. Господь, я согрешил. Я возлег с женщиной до брака, я нарушил Твою заповедь. Но, Господи, ты читаешь наши помыслы в душах наших. Неужели Ты не простишь верного раба своего за любовь и верность этой женщине? Быть может, я и грешен, но я благодарю Тебя за то что Ты позволил мне встретить ее. Аминь.