Знаю же, что тебе нравится.

В комнату пробивается еле различимый свет луны сквозь приоткрытые шторки, тишина не просто давит, а до безумия угнетает, нагоняя какую-то неприятную липкую атмосферу. Дверь в комнату открывается, слышится тихий писк и на кровать падает и без того измученное тело парня. В его глазах явный страх, а широкие зрачки карих глаз бегают по помещению, пытаясь привыкнуть к темноте. Вот только ему не дают успеть привыкнуть - сразу же подминают под себя, давят рукой на плечо, вжимают в прохладный матрас выдавливая из Руслана болезненный вздох. — Отпусти...Да в этом не было ничего такого, ты не так... По щеке приходится отрезвляющий удар, звонкий - звук шлепка разнесся по всей комнате эхом. След моментально багровеет, нижний пытается прижаться своими дрожащими пальцами к щеке рефлекторно, скулит как щенок, но его руки сразу убирают. — Еще раз блять. Еще раз, я сказал, ты подойдешь к этому выблядку - я вам по очереди глотки перережу. Ты меня понял, блядь!? Веснушчатый замахивается еще раз, но видит как тело под ним заерзало и мелко задрожало, вызывая неподдельную жалость и ему приходится опустить руку. Вот только жалость не выходит за пределы удара, не мешает измываться дальше. Руки настойчиво лезут под кофту, пока их пытаются от себя отодвинуть, убрать, оттолкнуть. Кофта стягивается моментально, обнажая хрупкое тело нижнего перед Кашиным - явно то, что он хотел увидеть прямо сейчас. Жертва все еще вздрагивает, сводя ноги вместе и пытаясь отползти, но все тщетно. Горячий язык проходится по соскам, лаская, играясь, выбивая очередной скулеж у Руслана, заставляет прогибаться, извиваться как сучка последняя - хотеть большего. Ему явно нравилось грубо, нравилось провоцировать Даню, строить из себя невинную жертву, выводить на ревность, нравилось н а с и л и е. Сегодняшний вечер не исключение. Он просто захотел поиграть на нервах Кашина, когда заигрывал с каким-то его знакомым в казино, имя которого даже не знает. Вот только вероятно и не узнает, потому что Тушенцов своими действиями не только вывел Данилу на ревность, но и заставил предпринять кое-какие другие меры. Но это не касается их двоих. Руслана никогда в прочем и не должно касаться то, насколько руки голубоглазого погрязли в крови. Главное, что эти руки сейчас ловко ласкают Руслана, спускаясь к ширинке и поглаживая выступающий бугорок, почти каменный, прочем такой же, как и у самого Дани. — Знаю же, блядь ты такая, что тебе нравится. Резким движением пальцы давят на выпирающий участок, от чего нижний выгибается чуть ли не до хруста своего же хребта, вжимаясь пальцами в одеяло под ним до побелевших костяшек. Ни слова вымолвить не может, только неразборчивые тихие полустоны, сквозь которые то и дело слышиться "Даня...Дань", вперемешку со всхлипами. А язык вверху возвращается к соскам, обводит ареолу, Данила чуть ли не вгрызается в мягкую плоть, чувствуя как пальцы Руслана теперь уже на его рыжую макушку ложатся, сжимая мягкие волосы и прижимая к себе от безысходности. Правда Кашина это еще больше подстегивает и он действует языком более активнее, все еще играется, оставляет горячую слюну на плоти, ведет мокрую дорожку к шее, оставляя раскаленный по ощущениям след, слизывает капельки пота возле ключиц, на шее - видимо выступившие от страха. Пока Данила старается сохранять молчание, издавая только редкие вздохи, его парень явно не жалеет своей глотки, наполняя стонами всю комнату, да блять, весь этот чертов дом, на радость Кашину. Их все равно никто не услышит, так зачем скрывать чувства? Рукой Кашин уже во всю дразнит Руслана внизу через одежду, а языком тоже времени не теряет - нагло исследует чужой рот, вторгаясь бесцеремонно, проходясь по ряду зубов и переплетая их языки, не давая ни секунды чтоб отдышаться или сглотнуть собственную вязкую слюну. Ему нравилось кусать его губы, прикусывать язык, когда он пытался разорвать поцелуй, нравилось иметь власть, да такую, чтоб Тушенцов от его действий дышал кое как, почти что задыхался. Не прерывая поцелуя, рыжий стягивает с Руслана штаны вместе с боксерами, оголяя полностью и прикладывая руку чуть выше паховой зоны, придавливая. То, что творилось в глазах шатена - словами не передать. Страх, возбуждение, неуверенность, эйфория - все ярче чем под наркотой. Голубоглазый от такого зрелища едва ли свой член в штанах удержать мог, поэтому тоже спешно избавился от низа и приставился к Руслану. Терпеть, выжидая подходящий момент, дразнить, водить горячей, набухшей и пульсирующей головкой по входу - агония. Разум затуманен, глаза тем более, он вообще едва ли выглядит вменяемо, да впрочем как и "жертва". Но все таки, спустя секунд пятнадцать нечленораздельных звуков, Тушенцов подает голос. — Растяни для начала, прошу...или я сам... Вот только на эти жалобные мольбы Кашин лишь молча усмехнулся и схватил его бедра своими цепкими пальцами, приставляя головку в этот раз точно ко входу, без поддразниваний. Резкий вздох, стон боли, мокрые дорожки слез по щекам. У одного эйфория непередаваемая, у второго искры из глаз посыпались от боли. Руслан хватается в панике за плечи доминирующего, сжимает, ногтями вцепляется, будто оставит их сейчас там же, в его коже. Руслан невероятно узкий, сколько бы они не трахались уже и Дане это нравится. Нравится ощущать, как его внутри сжимает, пульсацию, тепло. Со временем это разделяет и сам Тушенцов. Точнее, всегда разделял. Внутри как будто разрывает что-то, пульс дает по вискам, от боли холодный пот, а член предательски собирает возбуждение внизу живота, заставляя вымаливать большего. И ведь Кашин даст ему большего, даст ему все, о чем он так сильно будет его просить и умолять, в мольбах своих произнося сладкое "Даня". Рыжему в целом, ничего больше и не нужно, только чтобы Тушенцов выгибался, дрожал, цеплялся за него, как за последнюю надежду, выцарапывая на спине красивые узоры и умолял как шлюха последняя о самых своих тайных и грязных фантазиях, как сейчас. Ему нравится наращивать темп, вдалбливать его в кровать чтоб он на крик срывался, чмокать в мокрый лоб, шептать нежное "тише, потерпи", чередуя с грязными скверными оскорблениями и словами. Нравилось подводить его к пику, чтоб тот терял способность дышать, замирая под конец, чтоб излиться. — Д..Дань, я сейч... А Кашину и говорить не надо, он все понимает и перехватывает его губы в нежном поцелуе, пытаясь будто распробовать их вкус, запечатлеть момент произношения своего имени его устами. Всегда так делал, знал что от такого и сам кончит следом - чувственный стон пробирал до дрожи и в этот момент кареглазый мог почувствовать разливающееся внизу тепло от белой жидкости в нем же. Даня не выходит, находится так еще пару минут, облизывая его припухлые от поцелуев алые губы дрожащие, смотрит в щенячьи уставшие глаза и наблюдает как бровки тот домиком делает, вызывая у рыжего неподдельную улыбку. Он проходится поцелуями по соленым щекам, убирая почти высохшие дорожки слез, выходит из Руслана и заботливо убирает все салфетками, пока второй лежит обессилено и наблюдает, не отводя взгляда ни на секунду. Между ними молчаливый момент, но это лишь с виду, думали явно об одном и том же. О том, как привязаны друг к другу, о страсти, о любви. Даня ложится поближе к Тушенцову, прижимается к нему и глядит в его карие, пытаясь найти там что-то, но находит только удовлетворение и кажется, долгожданное за столько времени спокойствие. Данила и без этого знал, как действует на Руслана грубый секс - всегда становится нежен после, но каждый раз это непривычно и приятно до дрожи. Он выдыхает и целует его в шею, поглаживая по темным волосам. — Ты только мой. — Только твой, Кашин.