Утоли мою печаль

Сидя на краю кровати, утопая в красном неоновом зареве, Эшли Мур, вытащив из футболки купюры, заработанные им сегодня, разложил их перед собой и стал считать. Его изящные руки быстро перебирали купюры, а зелёные глаза, глубокие и дерзкие, словно полное олицетворение ночи и соблазна, внимательно рассматривали напечатанные цифры. Настроение было испорчено от усталости, и сейчас ему хотелось одного — продержаться этот последний поздний час и уйти отсюда домой. Устало вздохнув, Эшли кинул мимолетный взгляд на жаргонную неоновую надпись на стене напротив «Упал - отдался». Эта надпись вызывала странное чувство, которое он не мог понять: то ли легкую неприязнь, то ли заводило... Взор скользнул по откровенно скудной обстановке комнаты. Главным предметом мебели здесь, безусловно, была постель с мятым бельём: тонким белым одеялом и двумя подушками. Она неизменно притягивала внимание с самого входа. С ней рядом небольшая тумбочка с вещами для интимных ласк. Справа дверь, ведущая в коридор, туда, к шуму эротичной музыки и тишине мыслей, жару тел и прохладе алкоголя. А слева мягкое кресло в противоположном углу и большое окно, открывающее отличный вид на светящийся в ночи город. Настолько привычная обстановка, что Эшли мог бы нарисовать её с закрытыми глазами, почувствовав чужое тепло, дыхание, дрожь тела после всего, прохладный воздух из открытого окна, усталость и пустоту... И, находясь сейчас один в этом номере, ему очень не хотелось никого видеть.

***

Через пару мгновений дверь открылась, и вошёл сутенёр. Видя уставшее лицо падшего, он подошел к тому и сказал: — Что с тобой? Мур повернулся, положив деньги. — Устал, — сухо ответил он. — Можешь идти домой. Падшего удивило услышанное, и он немного удивленно посмотрел своими милыми глазами в холодные и пустые, как льдинка, глаза сутенёра. Его удивило то, что Лиам Дарк, такой холодный и, кажется, равнодушный ко всему и всем, сейчас неожиданно проявил понимание и каплю жалости. Впрочем, Дарк, несмотря на холод характера и свою пофигистичность, хорошо относился к падшим, всегда следил за их состоянием, пусть и мало с ними говорил. И иногда он проявлял к ним простую человеческую жалость и мог просто поговорить по душам. — Спасибо, Лиам, — устало и благодарно, скрывая удивление, сказал Мурка и сложил деньги в свою дамскую чёрную, с ярким покрытием, кожаную сумочку. Наблюдая за тем, Дарк, видя усталость в каждом его движении, в одном лишь взгляде, произнес: — Смотрю, ты пару недель такой уставший. Случилось что-то? — Ничего не случилось. А про усталость — это только со стороны кажется, что мы просто танцуем у шеста, но, знаешь, нелегко целый день танцевать у шеста, когда потом ужасно болит спина и руки, когда тебя кто-то нагло уводит со сцены и пользует. Сколько боли у многих тех, кто так танцует — ничего в этом нет, кроме пустоты и минутной неги. Да, может и приятно от части, но… — на последней фразе парень замолчал, не сдержав томного, короткого вздоха. Падший старался говорить чуть мягче, сдерживая раздражение. Его слова звучали искренне, и в них было вложено не мало боли, а его по обычному тягучий и сладкий голос стал словно другим... — Могу понять как ты устаешь... Говорить, танцевать, улыбаться вопреки чувствам — самое сложное, — понимающе. Он говорил то, что думал об этом, испытывая сочувствие к «не тем», видя и зная, как они делят свою жизнь на две неравные части, от чего болела их душа. — Это моя работа: улыбаться и отдаваться. Если я не буду улыбаться и кокетливо вести себя с клиентами, то им будет неинтересно, — устало, сквозь тонкую отчаянную улыбку, посмотрев в голубые глаза напротив. — Мне жалко тебя чисто по-человечески. Не грусти, Эшли, — сказав это, Дарк, сев рядом с тем на край кровати, чуть приобнял за плечо. Брюнет ничего не ответил на это, но это действие и слова поддержки, которые так были нужны иногда, сейчас немного растрогали и заставили понять, что есть те, кто относится к нему и к таким просто как к личности. Наступила минутная тишина. — Не всем можно сказать о чувствах, так как многим плевать, и слова о жалости не у каждого искренние, как у тебя, — произнес падший, нарушив эту тишину. Ощущая тепло и неподленную искренность чужих слов. Чувствуя и видя, что его поняли, поняли всю его печаль, и от этого было приятно в душе и немного утоляло боль. — Ты прав, Мурка, — задумчиво протянул сутенер, — не всем можно сказать о чувствах... — После этих слов он приобнял своего падшего за плечо и прижал к своей груди не пошло, а с жалостью. Этот простой и короткий миг, преисполненный пониманием и усталостью, был коротким, но сколько искренности было в нём, в котором немного раскрыли душу друг другу две разных, но чувствующих души.